Хpоники российской Саньясы. Том 1

Довольно многочисленные эзотерические «кружки» приобретали «внешний вид» каких-либо уже известных учений — йога, суфизм, Гурджиев, еще что-то; появлялись «учебные пособия» — самиздат, тем самым сразу же провоцировался и возникал конфликт с «органами», конфликт с законом. Соответственно, возникало то лишнее напряжение, которое не дает жить медитативно, а требует прорывов, противостояний: Сложно было в то время встретить работу последовательную, релаксирующую, мягкую, без излишеств, без надругательств над собой, без эпатажа. А уж информационно и организационно адекватную условиям, обретшую соответствие без ущерба содержательного: А ведь это и есть признак Истинного Знания, преемственности и Мастерства.

В этом плане, конечно интересен Путь Василия Пантелеевича. Вот пример того, как Традиция обеспечивает себя всем необходимым для трансляции, в самых, казалось бы, невозможных условиях. Итак: необъятное пространство СССР; человек, который ни сном, ни духом не задумывается о своей внутренней жизни. После редких творческих всплесков (он тогда занимался резьбой по кости, — выставлялся несколько раз на ВДНХ), он попадает в банальную ситуацию, когда эти самые творческие импульсы пропали, и, вместо них, у него наступает глубокая депрессия. Смысл жизни и интерес к ней потерян, и человек начинает скитаться по всей стране. Проходит какое-то время и уже где-то на Чукотке сидит он в палатке (какая-то стройка народного хозяйства) и пьет, пребывая в беспросветной тоске. Женщина из соседней «брезентовой квартиры» предлагает «жить вместе и вести совместное хозяйство», тем самым, вырывая его на какое-то время из депрессии. При этом он вдруг получает интуитивный импульс поехать в Сибирь. Оказавшись в Сибири, в одном из городков попадает на полулегальную (довольно редкое явление по тем временам) лекцию по йоге. Попав на эту лекцию, осознает (вдруг!) необходимость йогой этой заниматься. Начинает что-то практиковать — попадает в переживания, на вопрос о природе которых тот самый лектор, который познакомил его с йогой, ответить и дать какие-то рекомендации не может. Пантелеич продолжает далее «париться» уже сам. Как положено дорвавшемуся до практики неофиту — все внутри у него трещит и лопается, но «состояния прут». И вот, волею судьбы (буквально) он оказывается в Ставропольском крае. Все совершается по интуиции (или, если угодно, по воле внутреннего Учителя, голос которого уже очевиден, различим и покоя не дает), без каких-либо логических доводов или обстоятельств. (Я предельно кратко описываю лишь общую канву событий, растянутых во времени на годы). И (опять вдруг) там случается в то же самое время один очень пожилой человек из Австралии(!), который почему-то говорит по-русски(!!) и оказывается человеком из Традиции(!!!). Этот Австралиец начинает Василию Пантелеевичу потихоньку объяснять ту самую «йогу», от которой Пантелеич уже к тому времени едва ли не умирает. Постепенно собираются еще два — три человека, которые присоединяются к работе. Работают очень интенсивно, отдавая на это все время и все силы. Через некоторое время Пантелеич вдруг соображает, что получает информацию, которая непохожа на то, что он читал в самиздатовских книжках по йоге. Более того, видит он, что вообще ничего, чему он учится у пожилого Австралийца, в книгах нет. В один прекрасный день случается НЕЧТО, что совершенно выходит за всякие описания. Жить так он еще не умеет, а опыт и интуиция подсказывают ему, что это как раз ТО САМОЕ. Подтвердив, засвидетельствовав Передачу, Австралиец вскоре, как и положено, пропадает, оставляя Василия Пантелеивича один на один с возникающими на этом месте непростыми вопросами. И Пантелеич получает через некоторое время импульс ехать в Алма Ату. Почему в Алма Ату? Что там, в этой Алма Ате, делать? Но он, уже абсолютно доверяя приходящей таким образом информации, едет, устраивается на завод слесарем, получает маленькую комнатку в общежитии. Ходит на завод, встает очень рано, ни свет, ни заря и ищет, как представить, предъявить, оформить то, что получено, ищет выхода, но выхода гармоничного, утверждающего соответственно новым условиям, высокие идеи Целостности, Духовности, Баланса, а не вступающего сразу же в конфликт и борьбу «за правое дело с порочной Советской действительностью». В свободное время гуляет по окрестным степям и горам. Потоком идут идеи, переживания, новые формы для вечного содержания, осознаются конкретные, простые, доступные способы, приемы привлечения внимания к наиболее Абстрактным, Неописуемым, Немыслимым граням Реальности; Абстракция находит совершенно новые, удивительно адекватные запросу времени выразительные и обучающие средства.

В то же время Василий Пантелеевич начинает Передачу, потому что осознает себя тождественным и тому человеку, который ему Передал, и не только человеку:

И, самое главное, что Василий Пантелеич находит возможность настолько самобытно, оригинально и неформально, «не по писанному», организовывать работу с людьми, настолько глубоко и точно и, одновременно, поразительно просто и понятно предъявлять и невербально формулировать самое естество Практики, при этом безукоризненно учитывая факторы окружающей действительности, что просто диву даешься. Это и есть реформаторская деятельность истинного Мастера, — по внешней форме учение может измениться до полной неузнаваемости, ни в какие известные ворота не влезать, а Суть и Смысл — Абсолютно Традиционны, Истинны и полны. И делается все это безупречно, — я не встречал ни одного «эзотерического авторитета», который бы не восхищался работой Пантелеича, — не мешает ни работа на заводе, ни общежитие, ни семь классов образования, — «если информация идет, то уж идет» — как он любил повторять.

Весь «предварительный» внешний хаос его жизни — типичный пример Российской Саньясы: мотание по стране, какие-то подпольные лекции, группы и встречи, самиздат, перезванивание по телефону с несколькими людьми для консультаций, — и, наконец, встреча с реальным Учителем. После чего — искреннее, всепоглощающее Подвижничество, Ученичество. Далее — Творческий Поток осознанно выбранной Своей жизни.

В: — Куда делся Австралиец?

П: — А кто ж его знает…

Естественно, что каждый человек, принимающий Знание, должен превзойти своего Учителя. Что означает — превзойти? Стать более Просветленным? — Нет, конечно, он «всего лишь» вынужден быть реформатором. То есть он преображает, в связи с Движением, Самообновлением Мира Учение: возникают новые живые опорные точки, живые новые формы, уточняется содержание на новом уровне и много чего еще происходит.

В: — Как так получилось, что вот Пантелеич, потом ты, Калинаускас тоже и еще некоторые контактировали со своими Учителями несколько лет, а затем как-то быстро получили Передачу? А мы сейчас «паримся» десяток лет и более и пока ни то, ни се:

П: — Вопрос, конечно, исключительно некорректно поставлен: «быстро получили», «десяток лет паримся» (это что, срок, что ли?), и кто это «мы»? А «ни то ни се» — это о чем? Прежде всего, в Передаче нет и быть не может никакой логики, никаких причинно-следственных зависимостей, — это Таинство, Милость и Удача. Но, если очень хочется, можно и здесь «объективные» зависимости выискать. Тем более, в каждом конкретном случае. Был во-первых, предварительный большой объем «совпадений», «попаданий». У Пантелеича, например, были спонтанные переживания Абстракции еще задолго до встречи с Учителем, была предрасположенность совершенно очевидная, необычайно интенсивный внутренний запрос и поиск, воля железная и полная сдача Учителю с самого начала. Что касается меня: я с ним контактировал долго. До встречи с ним я могу проследить цепочку действий и событий в этом направлении с самого детства, шел набор информации и она разворачивалась; и я искал уже до того; в том числе это и постоянные мои профессиональные экспедиции и поездки, которые меня сводили с неслучайными людьми. Поэтому еще при первой встрече с Василием Пантелеевичем катализировался тот опыт, который был собран. И после того, как у нас состоялись сущностные отношения, контакт продолжался долго, очень конструктивно, очень творчески и многопланово, многомерно. Вокруг, рядом с Мастером, всегда существует «аура Реальности», что ли — потенциальностью полуматериализовавшаяся в творческом процессе, — опредмеченная и овеществленная — впитывай, действуй «в соответствии», созерцай, следуй, участвуй — словом, учись и твори — БУДЬ! — чего еще надо. Вот и старался я как мог и внимательным быть, и намеки на действия не пропускать, и отношениям с людьми учиться — людей-то, понятное дело, вокруг перебывало каких только вообразить можно с богатым воображением. А предлагает Василий Пантелеевич всегда очень-очень незаметно и ненавязчиво, уловить, не придумывая собственных интерпретаций, такой намек — уже целая история; ну, и, конечно, а может и прежде всего, восхищался и учился той полноте Любви, которая пропитывала буквально каждый миг его жизни:

Особенность человека, который выбрал Передачу Знания, в том, что он как на самых глобальных, так и на самых мелких явлениях жизни показывает одно и то же. ОДНО. Так Пантелеич демонстрировал, как надо делать, например, рабочие тапочки, чтобы состояние стремилось в «нужную сторону» и тапочки эти служили бы тем же «будильником» и «напоминателем» о том, для чего ты живешь; или показывал, как чесаться или одевать рубашку (не как упражнение, а видно было как он это все делает). На самом деле он открывал, как в любом действии, в каждое мгновение, жить так, чтобы, по крайней мере, «стрелка компаса» показывала одно направление. Этот «компас» выставляется личным примером очень убедительно. Появляется чутье. Потом уже, встречаясь с людьми, которые вели аналогичную деятельность, я не видел ни у кого столь широкого диапазона, как у Пантелеича.

Что интересно: как ни крути, — сейчас основной обмен информацией идет вербально. А Пантелеич все время тяготел к невербальным формам. Все, чему он учил, он предпочитал не рассказывать, а показать.

В: — Про него рассказывают, что он создавал практику буквально на голом месте.

П: — Да. Вот, например, едет он в автобусе. Вдруг достает записную книжку и начинает писать что-то корявым почерком, так как автобус трясется. Через день приносит информацию: «Использование стекла автобуса в качестве рабочего тренировочного устройства»: четыре плана изображения — свое изображение, стекло, за стеклом, перед стеклом — все это в разных пропорциях и так далее, — инструмент для работы с вниманием такой, что хоть не вылезай из автобуса. Опять же — что делать, когда есть четкое расписание автобусов, нет четкого расписания, спонтанное расписание — соответственно различные состояния сознания, позиции внимания, которые может использовать человек, стоящий на остановке.

Или вот говорят: «получение информации», «стирание информации» — вроде бы понятия, которые используются достаточно часто. Но когда Пантелеич предлагает тебе технику сборки — разборки одного слова — это наглядно (вообще его основная особенность в том, что у него все наглядно и абсолютно просто, просто до такой степени, что плакать хочется — ты каждый день на это смотрел, держал это в руках и не видел, что это все о том же — а Пантелеич тебе это показывает). Так вот со словом: слово пишется, потом разбирается на буквы, буквы меняются местами, каждая буква разбирается на черточки, черточки на точки — в результате остается чистый лист. Затем — обратный процесс. Пока ты разбираешь эти слова на бумаге, ты осознаешь, что аналогичный процесс во всю идет с мыслями и образами — они разбираются до «чистого листа». Без позы лотоса и волевых подвигов. И никакого обмана — все о-че-вид-но.

Однажды мы с Пантелеичем в баню пошли. Он в баню до этого не ходил, а я его как-то затащил туда. После первого раза он долго ходил в задумчивости, после второго — у него глаза засверкали и я понял, что он попался. И как-то раз он приносит в баню насос «лягушку» — знаешь, были такие «лягушки» — нажимаешь ногой или рукой и он дует. Приносит, значит, поднимает палец вверх и говорит заговорщически: — «Есть информация! Пойдем». — Заходим в парилку, он меня кладет на полку и начинает бегать вокруг с насосом и дуть, демонстрируя, как поток горячего воздуха можно локализовать, как его можно наоборот, расфокусировать, как создать «локальный очаг», а как «интегральный»: Долго он бегал, потом, чувствую, — перестал. Спрашиваю: — «Чего, Пантелеич не дуешь?» — А он: — «Насос плохой, не для всего подходит». Тут же, в парилке, начал его разбирать и пытаться сделать из плохого насоса хороший: В следующий заход смотрю, — Пантелеич стоит в «стойке», напыженный, натуженный весь, а его ребята в четыре веника обхаживают. Тут входит банщик, увидел это дело и говорит ему: — «Ты расслабься, чего ты так стоишь!» — Пантелеич ему отвечает: — «Расслабиться — это одна информация, а напрячься — другая!» — Постоял так еще немного и говорит: — «А вот теперь и расслабиться можно! — Послойное тепловое внимание! Чтоб до костей пробрало и наружу вышло!».

В следующий раз, войдя в парилку, при отсутствии веника, он снял резиновые тапочки и начал себя парить этими тапочками, а при этом еще принимал какие-то хитрые позы на полке. Мужики вокруг не выдержали, — смеются, — ну совершенно это было непонятно, а Пантелеич знай себе парится, причем с удовольствием, со знанием дела. — «Тапочки тоже, — говорит — инструмент!».

Он постоянно экспериментировал везде, где только можно. Он верен себе в том, что всегда ищет свой резонанс с любой ситуацией. В любом сложившемся стереотипе он находит нечто такое, что открывает Идею в еще одном ракурсе, в новом воплощении. Он в каждом уникальном явлении находил универсальное Присутствие. Поэтому все упражнения, какие-то иллюстративные идеи — они простые, проще пареной репы; хочется в них что-то усложнить, а когда начинаешь копаться, — там все есть и усложнять-то на самом деле нечего. Все без выкрутасов и мудреностей.

Для того, чтобы самые тонкие, неуловимые позиции внимания, Обращенность и Медитативность спровоцировать такими простыми средствами — это действительно нужно уметь видеть воплощение Истины во всем абсолютно. Такими вещами пространство было вокруг Пантелеича насыщено до предела, до звона, — только бери, впитывай. Он как Мастер, как Учитель был безупречен. Я понимал, что очень многое пропускаю мимо, что не все улавливаю, но в то же время, поскольку искренне и внимательно в этом жил, то потом нужное вовремя всплывало, и какие-то вскользь брошенные Пантелеичем фразы или вроде-бы проходные сюжеты начинали раскрываться, иногда уже значительно позже.

Хочется напомнить, что здесь происходит описание моего отношения, моего восприятия любимого человека, а не «объективное» изложение фактов «на самом деле».

Насколько все-таки сложно было в то время (в семидесятые-восьмидесятые) находить таких людей, как Пантелеич (хотя, наверное, так всегда), и даже вообще поверить, что здесь, в России, может такое быть, что это не где-то там, — в Гималаях или в Мексике:

Сейчас есть, как мне кажется, все-таки преобладающая интеллектуальность: в способах передачи, в систематизации материала — это, большей частью, лекции, беседы, объяснения: Есть всегда опережающее интеллектуальное знание относительно внутреннего опыта. Как ни крути. Можно объяснять, что сейчас так мир устроен, но на мой взгляд, это следствие того, что Искусство Передачи на территории Союза не культивировалось. Есть в России люди Реализованные, Просветленные, но они не Учителя по своему складу. И существует дефицит невербальных, но доступных содержательных форм. Не просто молчание — сейчас молчание конечно же мало доступно для большинства: Существует какое-то пренебрежительное отношение к так называемым «техническим» приемам, системам тренировочных техник, технологий, которые якобы «занижают» смысл, обращая человека к «телесной энергетике». Это отношение, по-моему — следствие комплекса «крутизны». Любая техника, которую показывает Мастер, самая простая — она тебя наталкивает все равно туда же — будь это шевеление пальцем определенным образом или «серьезная» медитация, в которой ты пытаешься уточнить для себя переживание Смысла или Ценности. Зачастую оказывается, что шевеление пальцами очень эффективно приводит к кардинальному преображению человека, будучи подсказано Мастером вовремя.

Эта самая простота и неисчерпаемая глубина в простоте, зачастую не позволяли брать, извлекать информацию, потому что вокруг ходили слухи о таинственных суфиях, магах, — а тут тебе какое-то вращение в суставах или пять-десять секунд работы с абстрактным цветовым экраном.

С другой стороны, на этом примере видна безусловная ориентация на окружающую реальность, безусловная динамика информации в связи с изменением социального климата, политических условий, культурных: В то же время — полная независимость, потому что все более и более универсальные, не «окрашенные» формы использовались, в которых усмотреть какую-то крамолу никто не мог: ну что там то же вращение в суставах — даже неудобно было КГБшникам привязываться с претензиями, что происходит йога. Поэтому и скрываться-то не приходилось, наоборот, работали на виду, часто на улице и при народе. Истина, выраженная истинно, сама о себе позаботится наилучшим образом. Что надо — обязательно случится, что-то пройдет мимо внимания широкой общественности, а что-то будет им (общественным вниманием) замечено и окажется «положительным своевременным начинанием», будто сами собой сложатся причинно-следственные ряды — а в результате оказывается, что сложилась Школа, случился коллектив, состоялась Передача, возникли Пространство и Условия для жаждущих и ищущих — и все это без далеко идущих планов, проектов Творческой, Свободной и прочей Жизни, Самораскрытия и другой подобной чепухи. Была всегда и есть единственная задача: получить-расшифровать-реализовать приходящую информацию*. В соответствии с Идеей. Идеей Сферы, Баланса, Гармонии. Вот тут-то все и возникает, и раскрывается, и творится и освобождается — только думать, прогнозировать, рассчитывать происходящее оказывается бессмысленным и противоестественным. Но это так, к слову.

А если вернуться к началу нашего разговора, то выявляется еще один признак многоуровневости коллектива ищущих — Российской Саньясы. Этот признак заключается в том, что все фрагменты Знания, о которых я говорил вначале, выглядели так, что должна быть некая последовательность действий, выполнения практик, норм, требований, последовательность раскрытия «центров» и тому подобное. А так, чтобы любое действие совершать от Целого к Целому — этому можно было научиться только у человека, который так вот жил — от Целого к Целому. Такого Знания, где любое действие совершается не поэтапно, а от Целого. Его от недоученного человека не получить, даже если он очень устремленный. Поэтому появляются регламентированные последовательности и этапы, — надо, якобы, от этого идти к тому, сначала пройти и освоить «низ», а потом продвигаться «вверх». А ведь предельная индивидуализация наступает, если информация приходит от Целого. Это парадокс для ума. И об этом надо не только сказать, но и все время показывать, прежде всего, личным примером, жизнью своей.

Потому, наверное, часто встречались у Российских мистиков нестыковки, надрывы, провалы, что эта основополагающая, определяющая все ситуация, когда твоя Обращенность принимается человеком, который живет из Целого — была исключительной редкостью.

В: — Помнишь, ты рассказывал как-то про «сдачу» Учителю?

П: — Ценность нахождения в коллективах, где кто-то обладал хоть каким-то Знанием или ценность человека, который мог хоть чему-то тебя научить, была очень высокой и считалось очень большой удачей встретить такой коллектив и такого человека. И если внутри отзывалось нечто на возможность совместной работы, то вопрос о том, стоит ли сопротивляться, выпендриваться, — просто не вставал, у меня, по крайней мере, потому что всякие внутренние блокировки, которые могли помешать учебе, смывались волной необходимости, причем смывались очень эффективно. Стоило только представить, что я расстанусь с этим человеком, то есть потеряю источник информации, как все становилось на свои места. Выбирать не надо было. Хотя иногда были такие «промежуточные» наставники, которые выглядели очень двусмысленно. Например, один из них, сажая меня в крутейшие экспериментальные аскезы, тряс огромным животом и уплетал за обе щеки на моих глазах, хотя не отрицал для себя необходимости того же самого (аскезы). То есть он не говорил, что ведет такой образ жизни, потому что уже завершил свой Путь и ему можно все, — нет, просто ему еще немного нужно поготовиться, а заодно посмотреть, что со мной будет происходить. А для меня интуитивно было убедительно то, что он предлагал и я не вдавался в анализ — хороший наставник или плохой. Информация есть? — есть; дают ее? — дают; требуют за это послушания? — согласен!

Такие примеры может любой привести, кто серьезно тогда пытался найти практику. На этом строились отношения. Всякие капризы, рассусоливания, сомнения, — такого было мало. Если начиналось брюзжание, — такого человека просто выталкивало из этой среды и он оставался брюзжать уже где-то на обочине, а в колею больше не попадал. Хотя, повторяю, варианты «что-нибудь поделать» предлагались на удивление разнообразные и порой ну очень экзотические и изощренные.

С террористами, которые себе в угоду для личных целей использовали людей, мне посчастливилось всерьез не пересекаться, как-то и с астральными воителями, космическими засланцами, спасителями человечества и тому подобными, хотя и таких было предостаточно.

Вообще достаточно полно объять необъятный мир Российской Саньясы — дело практически безнадежное, а потому интересное и достойное внимания.

Глава 3. Игорь Калинаускас

Уже несколько лет я интересовался тем, что происходило с Игорем Николаевичем и Школой, читал его книги, ходил на концерты дуэта «Зикр», встречался с несколькими общими для нас знакомыми. Среди современных текстов — именно то, что писал Калинаускас, было наиболее близко мне, моим друзьям и соученикам. Из настоящих российских Мастеров, пожалуй, только он один достаточно широко известен. Автор книг, режиссер, музыкант, поэт, художник, психолог, профессор, академик:

Желание познакомиться и пообщаться с Игорем Николаевичем сформировалось давно, и именно он стал первым, с кем я встретился для этой книги. О нас (о Петре и его учениках) Калинаускас, до нашей с ним беседы, не знал, поэтому его реакция, — пойдет ли он на этот контакт и как это все произойдет, — была для меня индикатором того, готов ли я войти в мир Российской Саньясы или нет.

Договориться, через общих знакомых, о встрече оказалось несложно. Мне было назначено в час дня двадцать второго сентября прийти в дом на улице Марата, где находился «офис» Школы. Не могу сказать, чтобы я как-то сильно волновался перед этим решающим для судьбы книги событием, однако, ночью, накануне встречи, организм мой выдал целый спектр разнообразных малоприятных реакций. Но, как бы там ни было, в час дня я уже сидел в «офисе» и общался с девушкой Леной, которая надавала мне тут же кучу адресов людей с которыми мне было бы интересно встретиться.

Сидим мы час, полтора, — выпили чайку, а Игоря Николаевича нет. Раздается звонок: Лена берет трубку, — слышен бас Калинаускаса:

— Ну, бывают разные форс-мажорные ситуации! Сейчас пришлю машину.

Действительно, минут через двадцать подъезжает сверкающий «Крайслер», на котором молчаливый мужчина отвозит меня в район Таврического сада, где живет Игорь Николаевич.

Заспанное, добродушное лицо, какая-то дырявая майка (по контрасту с «Крайслером»), и папироса в зубах:

— Ну, давайте, о себе немного расскажите:

Проходим на кухню, где Игорь Николаевич наливает чай, а я что-то рассказываю о себе и о том, зачем пишу книгу.

— Ну что же, задавайте ваши вопросы!

22.9.1998

Влад: — Как проявлялась в вашем Пути общая ситуация парадоксальности и трагикомичности Российской Саньясы?

Игорь Николаевич: — Моя точка зрения такова, что сам факт того, что в те времена государство как-то реагировало на все это, причем очень часто без разбора, несет это политический оттенок или нет, то вообще это была очень полезная школа. В этом и комичность и трагичность этого дела. Трагичность — потому что происходили разные неприятные и серьезные истории, а комичность состояла в том, что занимаясь этим, те кому это было поручено, эти люди — они же изучали все это, читали, вызывали на профилактические беседы. Таким образом они показывали тебе, где твои слабые, уязвимые места, где ты терял чувство реальности, как ты не понимал где же ты живешь, с кем имеешь дело, в каком государстве живешь. А поскольку понятие государства было слабое у советских людей, то благодаря всему этому была возможность что-то делать. Ну вот, скажем, КГБ запретило мне (не впрямую, но под своим влиянием) заниматься Театром, — это вынудило меня искать какой-то способ зарабатывания денег. В результате я стал профессиональным мануальщиком, потом профессиональным психологом, потом я с Чернобыльцами работал, то есть в моей биографии появились совершенно новые аспекты, которые сделали меня более образованным человеком в области медицины, медицинской психологии, более реальным человеком в отношении понимания, что такое норма, что такое патология, что такое, например, истерия и тому подобные вещи. Я общался с прекрасными профессионалами, у которых учился. Это дало мне возможность объехать пол Советского Союза, так как меня гоняли и я нигде надолго не задерживался. Таким образом я имел возможность увидеть самые разнообразные способы жизни, взгляды на мир. В частности, я понял механизмы возникновения слухов. Опять же все эти дискредитации в печати, которые превращались в рекламу. Мой Мастер сказал по этому поводу, что они хотели сделать нам плохо, а в результате мы сделали себе хорошо.

Все это также дало возможность понять, как Традиция превращается в секту и избежать этого.

В: — Каковы механизмы превращения Традиции в секту и как Вы этого избежали?

И.Н.: — Ну вот, например, привычка к выносу на лидера, делание из него памятника, статуи, первого секретаря партии и тому подобное. Это же психологический механизм и поэтому для любого серьезного лидера одна из главных задач была в том, чтобы дискредитировать себя постоянно в глазах так называемых последователей. Это то, что предохраняет, как прививки.

В: — Вы можете привести примеры, как это делали вы?

И.Н.: — Ну, легенды о моем животе, например. Почему он такой толстый? Вроде бы все хорошо, но толстый. Все хорошо, но курит. Ну и так далее. Почему он не ангел? Почему не соответствует нашим ожиданиям? Это же все чистая психология.

Потом были появившиеся в 70-х лаборатории по исследованию человеческих возможностей, в которых мы были добровольными испытуемыми. Это дало возможность для реального отношения ко всей так называемой экстрасенсорике, возможность познакомиться с очень интересными людьми, которые никогда себя не афишировали, не афишируют и не будут афишировать, с теми, кто реально обладает всевозможными сиддхами. Возможность пообщаться с ними, понять как и почему возникают сиддхи. Я в свое время даже фильм собирался снять, был проект такого фильма — «Кролики по-советски», но только денег мы тогда не нашли.

Потом я выпустил книжку «Духовное сообщество», то есть путеводитель по всевозможным направлениям; это была попытка разделить, где — Традиция, а где — «убежище». Это мне кажется очень важным, потому что вся эта тусовка — «духовка», как я ее называю, сейчас, когда стало все можно — она выдвинулась на первый план и за этим вообще ничего не видно стало.

В: — Доходит до смешного — уже появились у нас даже толтеки и нагвали.

И.Н.: — Да все, что угодно появляется. Нагвали, Бодхисаттвы: Мне ребята придумали прозвище — Мокша, — я хохотал, как никогда. Я им сказал: — «Если вы это всерьез, то либо вы идиоты, либо я идиот».

Вообще советская жизнь была интересна тем, что мы во все эти тексты (самиздат) вчитывались, потому что они же передавались тайно (делает очень артистическое ударение с заговорщическим видом), по ночам. Когда мы решались на какое-то открытое действие — это всегда был риск, — люди теряли работу, теряли какой-то социальный статус — становились изгоями. Я не имею в виду тех, кто сами шли в изгои — духовность кочегаров — это отдельная тема целого романа, типа: — «Учителя — дворники и кочегары». Они как бы добровольно выходили из социума. Я имею в виду тех людей, кто действительно в социальном плане пострадал. Но это дало им возможность (тем, кто осознавал) приобщиться к суфийским понятиям, типа: — «сегодня ты профессор — завтра деревенский дурачок». Появлялась, таким образом, какая-то свобода по отношению к социальному статусу: — богат ты или беден, бяка ты или цаца.

Естественно, из сегодняшнего дня все это вспоминается как милое романтическое время, когда любую информацию можно было добыть только доехав до места, больше ничего не надо было. Билеты тогда были дешевые; если ты что-то хотел узнать, ты садился в поезд, приезжал и получал все бесплатно. С другой стороны, это время породило секты, всяких там кашпировских… В общем — это было веселое время.

Я помню, как я получал входное посвящение в Аджаяну у человека, который в свою очередь получил посвящение у самого Далай-ламы. Это была жуткая пьянка. Человек, который меня туда привел, — вырубился, а меня раз шесть гоняли в магазин за водкой — проверяли, как я насчет гордыни. Потом, уже все вырубились и остался только я и этот человек, к которому меня привели. Тогда он вручил мне все эти атрибуты посвящения. Это все было очень чисто. Чисто, искренне.

Либо человек таким образом, через всякие подобные действия компенсировал свою социальную ущемленность, либо человек действительно всерьез, услышав какой-то зов, пытался пробиться к нему.

Было много таких, кто уезжали, эмигрировали. Сейчас, правда, они либо возвращаются, либо начинают тосковать. Возвращаться им очень трудно, так как за двадцать лет они уже американизировались, израильтировались и тому подобное. Им поэтому трудно сориентироваться во всем, что здесь происходит. Они часто все такие «глубоко эзотерические».

В: — Вы в своей книге писали про социально-психологические миры. Может, вспомните какие-то конкретные ситуации?

И.Н.: — О, самый замечательный социально-психологический мир, куда я попал, это когда я был с волчьим билетом и меня не брали на работу даже стрелком военизированной охраны, — меня взяли к себе спортсмены. Случилось так, что я познакомился с одним тренером — Володей, он был тогда ведущим тренером Украины по прыжкам в высоту. Они написали за меня поручительство и я был у них сразу и массажистом и тренером — психологом. Мир большого спорта — самый, наверное простой из всех социально-психологических миров, с которыми я имел дело. Правил там очень мало и очень ясные все. Там было интересно решить задачу — как жить в этом мире и, в то же время не сливаться с ним. Я работал со сборной СССР по легкой атлетике, особенно с прыгунами в высоту. Позвоночники правил практически всем тогдашним чемпионам мира. Вряд ли я бы попал в этот мир по собственному желанию, потому что мир очень простой, но это тоже было нужно — увидеть механизм социально-психологических миров наиболее обнаженным — как вообще он действует. Я думаю, что это во многом нам помогло создать социально-психологический мир Школы, как мы его называем — живой, органичный, разнообразный, со всеми течениями, расколами, борьбой. Мир, который я в этом году слава Богу покинул, ну в смысле — покинул роль Папы этого мира, но я считаю, что очень хорошая, интересная работа получилась.

Я вообще очень благодарен тому времени, потому что оно дало возможность очень разнообразной практики Жизни, дало возможность стать, хоть это и красиво очень звучит, — терпимым, как-то более-менее исполнять завет «Не судите, да не судимы будете». Благодаря этому и удалось создать тот мир, в котором мы, собственно говоря, и жили все эти годы и это было очень симпатично.

В: — А кроме спортсменов, приходилось вам попадать в какие-то «крайние» миры, ну например там бомжей или академиков?

И.Н.: — Ну, допустим, я совершенно неожиданно попал в мир медицинской психологии. Я делал доклад на конференции по поводу своей методики саморегуляции и вдруг меня пригласили, после соответствующей беседы, работать в тогда только созданном клиническом институте радиационной медицины в Киеве. Это было замечательно, я пришел к директору, очень хорошему интересному человеку, профессору, он говорит — «Ну что, будешь у нас заниматься, сделаешь кабинет психологической разгрузки и тому подобное» — приводит меня в отделение функциональной патологии нервной системы, а там на тот момент было всего два врача — ребята из ординатуры. Парень и девушка, которая все время рыдала, потому что пятьдесят два мученика в отделении, все качают права, закатывают истерики, — невротики из ликвидаторов Чернобыльской АЭС. Эти врачи — парень и девушка встречают меня очень радостно, говорят: — «Игорь Николаевич, мы вас так ждали, вот вам кабинет, вот халат, а вот уже вам на сегодня пять больных». Через три дня мне уже нужно было расписываться в историях болезни:

В: — А что все это дало вам?

И.Н.: — Это очень много дало — пребывание в клинике. Общение с профессионалами (потом у нас на отделении появилось много замечательных специалистов) дало понимание, что такое патология, что такое психика в критическом состоянии. Эти знания очень важны и потом мне они неоднократно пригодились, потому что со всеми этими «залетными» — людьми которые баловались на себе разными техниками и проводили с собой всевозможные эксперименты, мне часто приходилось работать и выводить их из всяких «трансов».

В: — А вы проводили с собой какие-нибудь эксперименты?

И.Н.: — Да, конечно. Но я в этом смысле был аккуратен, меня звали «мастером по технике безопасности». Я делал все последовательно и по правилам.

В: — Может быть вспомните какие-нибудь случаи?

И.Н.: — Ну, самое интересное было тогда, когда я захотел попробовать полное разотождествление. Я подготовил трех ребят своих: каждый из них должен был принять под свое руководство на время эксперимента — один — мое тело, другой — психоэнергетику, третий — сознание. И это удалось — я разотождествился и они потом рассказывали, как мое тело выполняло мышечные движения, как команды того человека, которому оно было поручено, психоэнергетика и сознание — тоже. Я же пребывал в пустой, как пустота пустоте и темной, как темнота темноте. Это было очень любопытное переживание, но самое смешное оказалось потом, когда все закончилось; они очень удачно меня вывели, встретили, собрали грамотно. Сидим, пьем чай, как вдруг я обнаруживаю у себя в голове каких-то пионэров, — какие-то образы пионеров в красных галстуках. Я говорю: — «Что такое? У меня в голове какие-то пионеры. Откуда?». Тогда Ева спохватилась — «О, — это мои!» — она тогда в школе работала.

Потом, например, перенос точки восприятия. Я и сам это делал и других людей потом учил — когда можно посмотреть на себя глазами человека, сидящего напротив, — это очень любопытно, когда видишь сам себя.

Вообще разные были практики. Многое мы пробовали, но все это не привлекло надолго мое внимание, потому что сиддхи есть сиддхи, — они приходят и уходят по мере необходимости. Самая большая сложность — так построить свою жизнь, чтобы тебе все это было нужно, а иначе все это — просто баловство.

Когда мы «кроликами» работали в научных экспериментах, получалось много чего делать с приборами, влиять на их показания своим сознанием. В общем, все это баловство, но если к нему относиться нормально, критично, то оно освобождает от интереса к неглавному.

В: — По поводу интереса к главному: наверное, в те годы люди проходили к какой-то реализации только на мощном устремлении. И, наверняка бывали ситуации крайне рискованные? (— «Ну.» — полусонно кивнул И.Н.). Вы можете какие-то такие ситуации вспомнить, когда удавалось пройти как по лезвию бритвы между какими-то крайностями только за счет силы устремления?

И.Н.: — Ну, это сложно сказать. Это немного такая романтизированная постановка вопроса. Вот, например, когда я делал полное разотождествление, — это тоже крайность, собственно говоря, и риск был, но в данном случае он был сведен к минимуму, так как была специально подготовленная команда.

Я знаю, что в те времена один человек в «психушке» целую диссертацию написал на тему всех этих «залетных», которые к нему попадали. Диссертация имела красивое название: «Неконтролируемый прорыв материалов бессознательного в сознание».

А так, ну какие там крайности? Ну, например, когда жрать было нечего, когда семью было нечем прокормить. Крайности могли возникнуть только у человека, который очень сильно был привязан к чему-то, к кому-то, к чему-то социальному особенно. Конечно, когда мне запретили работать с Театром, а как потом выяснилось и не только с Театром — меня нигде не брали на работу. Ну, конечно, это все для человека, который понимает, с чем он имеет дело было только стимулом. Это все — уроки. Получить сейчас такие уроки очень сложно:

В: — В отличие от того времени?

И.Н.: — Да, конечно.

В: — А почему?

И.Н.: — Какое наше время — тепличное, с этой точки зрения. Кого интересует какими ты там йогами или еще чем занимаешься? — Никого.

В: — Занимаясь какое-то время самопознанием, человек обычно подходит к такому моменту, когда приходиться расставаться с привычными ценностями и часто его начинает мягко говоря — колбасить. Это уже другой риск:

И.Н.: — Да я не думаю. Риск только в одном, — когда человек начинает без концептуальной позиции якобы расставаться, якобы нарушать социальные запреты, то есть, когда «свобода от» выводится на первый план, а вот для чего это делается, — нет никакого осознавания. Ну что такое потеря? Самое тяжелое переживание за всю мою жизнь было связано только с одним — с осознаванием одиночества.

В: — А как это произошло?

И.Н.: — Ну какая разница? Но это было тяжело, потому что то, что я сейчас называю так красиво в лекциях «Второе рождение», «Покидание социальной матки» — это все красиво звучит, а как переживание это было очень тяжело. Я был достаточно романтичным человеком по молодости, ну и вообще в целом, поскольку — художественная натура, и это было трудно. А остальное — ну что там — ну голодал, ну не имел работы:

В: — Что касается одиночества: это случилось вдруг или был какой-то промежуток времени, когда вы подходили к этому?

И.Н.: — Оно как бы логично было понятно, что это будет, но когда это наступило — это же выразилось в конкретных жизненных ситуациях и это длилось года полтора-два.

Я в одном убежден глядя назад, что главное, это способность к осознаванию — не концептуальному осознаванию. Иррациональные какие-то варианты возможны только в старых Традициях, при очень жестких отношениях Учитель-Ученик. Там жесткие отношения были построены сознательно и правильно, потому что это не давало ученику просто свихнуться. Я пережил однажды момент, когда я чувствовал, что вот-вот сойду с ума. Я понимаю, что с клинической точки зрения это было проявлением формы глубокой истерии, но как субъективное переживание оно было очень сильным, когда в течение двух часов я сознательно сопротивлялся этому.

В: — Сойти с ума в каком смысле?

И.Н.: — В клиническом смысле, причем пример такого, скажем, невеселого сумасшествия.

Несколько раз я очень серьезно хотел умереть. Я считаю, что это глубинные подростковые комплексы и когда они во взрослом возрасте всплывают, — это такое полуистерическое желание умереть, потому что жизнь кажется невыносимо тяжела, плюс одиночество — так получилось, что на тот момент мне было не с кем общаться, — те два человека, с которыми я тогда общался уехали за рубеж, эмигрировали. Это было довольно сложно, но с тех пор я имею постоянный контакт со своим источником информации, если говорить таким языком. И, когда это действительно необходимо, я знаю точно, что я могу обратиться и получить ответ, то есть я стал независим от какой-то человеческой личности.

В: — Это было следствием тех кризисов?

И.Н.: — Да, потому что при всем моем тогда полу-клиническом, суицидальном состоянии, одно-то во мне оставалось — я обращался к Традиции и Традиция мне внятно так отвечала (смеется), что все это глупости. А поскольку я имел опыт нахождения в состоянии, близком к критическому, — это было еще до встречи с Традицией, в армии, когда я чуть не погиб, то, собственно говоря, какие-то опорные точки были. Поэтому я с тех пор говорю, что смерть — сладкая, что смерть — соблазн, — я имею в виду преждевременную смерть. Это — как бы возвращение в матку, в предельную простоту.

В: — Среди ситуаций, которые создавал вам ваш Учитель были ли парадоксальные или комичные?

И.Н.: — Да я с Учителем непосредственно общался то совсем немного. Это было совсем недолго. Там были ситуации, но мне не хочется о них говорить. То, о чем можно было, я все в книжках рассказал.

Могу рассказать, какие я создавал ситуации. Вот, однажды, на нашем первом летнем лагере я давал всякие задания. Дал я женщинам задание насобирать эмалированное ведро земляники. А день начался такой хмурый, пасмурный. После этого я поехал в город, по делам и по дороге мне все объясняли, что это нереально — вообще, даже в нормальную погоду невозможно насобирать двадцать литров земляники. Я говорю: — «Ну и что, мне то что? Такая вот задача сформирована». Когда мы вернулись, посреди поляны полное ведро земляники и сверху еще горка. Мне сказали, что еще в три часа они вернулись, а сейчас отдыхают.

То есть мы практиковали разные вещи, особенно на природе, в безопасных условиях. Так, например, ребята ночью босиком, в одних трусах по гравийной дороге пробежали шестнадцать километров — восемь километров в одну сторону и восемь обратно. И среди них большая часть — это были не спортивные ребята; один из них приехал на природу в костюме, при галстуке и с портфелем. На следующий день он щупал себя, — искал хоть какие-то следы этого подвига — «Как же я буду рассказывать, мне же никто не поверит!» Ну это все мы делали с применением психотехники, типа того, что у Кастанеды называется «бегом силы». Многое мы пробовали, из того же Кастанеды, например — там «крик бабочки» и тому подобные вещи. Я вообще человек очень практичный, и все то, что я узнавал, я тут же пробовал, — возможно ли это в нашей реальности осуществить. Поскольку у меня всегда была команда, то мы этой командой все и проигрывали.