1937
ВСТУПЛЕНИЕ К ПОЭМЕ "ЩОРС"
Я открываю окна в полночь. И, полнясь древней синевой И четкостью граненой полнясь, Ночь проплывает предо мной. Она плывет к своим причалам, Тиха, как спрятанный заряд, Туда, где флаги раскачала Неповторимая заря. Я слушаю далекий грохот, Подпочвенный, неясный гуд, Там подымается эпоха, И я патроны берегу. Я крепко берегу их к бою, Так дай мне мужество в боях. Ведь если бой, то я с тобою, Эпоха громная моя. Я дни, отплавленные в строки, Твоим началам отдаю. Когда ты шла, ломая сроки, С винтовкою на белый юг. Я снова отдаю их прозе, Как потрясающие те — В несокрушающих морозах\ И в сокрушающей мечте. Как те, что по дороге ржавой В крови, во вшах, в тоске утрат, Вели к оскаленной Варшаве Полки, одетые в ветра. Прости ж мне фрондерства замашку, И все, что спутал я, прости! Ведь все равно дороги наши Пустым словам не развести. Так пусть же в горечь и в награду Потомки скажут про меня: "Он жил, он думал, часто падал. Но веку он не изменял". 1937
" Девушка плакала оттого, "
Девушка плакала оттого, Что много лет назад Мне было только шестнадцать лет И она не знала меня. А я смотрел, как горит на свету Маленькая слеза, Вот она дрогнет и упадет, И мы забудем ее. Но так же по осени в саду Рябина горит-горит. И в той же комнате старый рояль Улыбается от "до" до "си". Но нет, я ничего не забыл — Ни осени, когда пришел В рубашке с "молнией" В маленький сад, откуда потом унес Дружбу на долгие года И много плохих стихов, Ни листьев, которые на ветру Кружатся, и горят, И тухнут в лужах, ни стихов, Которые я читал. Да, о стихах, ты мне прости, Мой заплаканный друг, Размер "Последней ночи", но мы Читали ее тогда. Как мы читали ее тогда! Как мы читали тогда: Мы знали каждую строку От дрожи до запятой, От легкого выдоха до трубы, Неожиданно тронувшей звук. Но шли поезда на Магнитогорск, Самолеты шли на восток, Двух пятилеток суровый огонь Нам никогда не забыть. Уже начинают сносить дома, Построенные в те года, — Прямолинейные, как приказ, Суровые, как черствый хлеб. Мы их снесем, мы построим дворцы. Мы разобьем сады, Но я хочу, чтоб оставил один Особым приказом ЦК. Парень совсем других времен Посмотрит на него И скажет: "Какое счастье жить И думать в такие года!" Но нет, не воспоминаний дым, Не просто вечерняя грусть, На наше время хватит свинца, Романтики и стихов. Мы научились платить сполна Нервами и кровью своей За право жить в такие года, За ненависть и любовь. Когда — нибудь ты заплачешь, мой друг, Вспомнив, как жили мы В незабываемые времена На Ленинградском шоссе. По вечерам проплывали гудки, Как плакала ты тогда. Нам было только по двадцать лет, И мы умели любить. 1938
" Я в меру образован, и я знаю, "
Я в меру образован, и я знаю, Что в розовых раковинах шумит не море, А просто стенки раковин вибрируют. Но что мне делать со своим сердцем, Если я не знаю, шумит оно от простора Или вибрирует — мертвая раковина. Но в день, когда, как пьющие птицы Подымают к небу вороненые клювы, Трубачи подымут свои фанфары, Мне это станет совершенно безразлично. Весна. И над городом проливное солнце. И я опять заболел старым недугом — Острым восприятием пространства. 1938
" За десять миллионов лет пути "
За десять миллионов лет пути Сейчас погасла звезда. И последний свет ее долетит Через четыре года. Девушка восемнадцати лет Пойдет провожать поезда И вдруг увидит ослепший свет, Упавший в черную воду. Девушка загрустит о ней, Утонувшей в черной воде. Так, погасшая для планет, Умрет она для людей. Я б хотел словами так дорожить, Чтоб, когда свое отсвечу, Через много лет опять ожить В блеске чиьх-то глаз. 1938
Я ВЕРЮ В ДРУЖБУ
Я верю в дружбу и слова, Которых чище нет на свете. Не многих ветер целовал, Но редко ошибался ветер. Я ветром мечен, я ломал Судьбу. Я путь тревогой метил. Не многих ветер целовал, Но редко ошибался ветер. " Поэт, мечтатель, хиромант, "
Поэт, мечтатель, хиромант, Я по ладоням нагадал Ночных фиалок аромат И в эту нежность на года В спокойном имени твоем. Ты спишь. Ты подложила сон, Как мальчик мамину ладонь. Вот подойди, губами тронь — И станет трудный "горизонт" Таким понятным — "глазоем". Так Даль сказал. И много тут Спокойной мудрости. Прости, Что я бужу тебя. Плету Такую чушь. Сейчас цветут На Украине вишни. Тишь. Мне слово с словом не свести В такую ночь. Когда-нибудь Я расскажу тебе, как жил. Ты выслушай и позабудь. Потом, через десяток лет, Сама мне это расскажи. Но поздно. Через час рассвет. И ночь, созвездьями пыля, Уйдет, строкой моей осев На Елисейские поля По Ленинградскому шоссе. Июнь 1938
" Поймай это слово, "
Поймай это слово, Сожми, сгусти. Пусти по ветру как дым. Поймай и, как бабочку отпусти Свет одинокой звезды. На маленький миг Ладони твои Чужое тепло возьмут. Счастье всегда достается двоим И никогда одному. 1938
" Дымные вечера над Москвою, "
Дымные вечера над Москвою, И мне необычно тоскливо. Ливень сгоревших событий Мне холодит губы, И я прохожу неохотно Мир этот полузабытый. Так поднимая кливер, Судно идет против ветра. Но отгорают рассветы, Годы идут на убыль, И ржавою ряской быта Уже подернуло строки. И в вечер, который когда-нибудь Придет подсчитывать сроки, Рука твоя и нынешний вечер Тоскою высушит губы. 1938
" Девушка взяла в ладони море, "
Девушка взяла в ладони море, Море испарилось на руках. Только соль осталась, но на север Медленные плыли облака. А когда весенний дождь упал На сады, на крыши, на посевы, Капли те бродячие впитал Белый тополиный корень. Потому, наверно, ночью длинной Снится город девушке моей, Потому от веток тополиных Пахнет черноморской тишиной. 1938
" Нас в Корбите угощают вином, "
Нас в Корбите угощают вином, Лучшим на весь район. Выпьем, подумаем чуть и вновь Нальем себе до краев. От заповедника Суат На Эллги-бурун Мы шли (в бору кричит сова, Ногой скользи в бору), А ветер свистит — то мажор, то минор, Сбоку плывет туман, Снизу разложено домино — Наверно, это дома. Черт его знает, какая высь, Зубы считают зуб, Стой и гордись: а? Каковы? Тучи и те внизу. Выпей, что ли Шато-Икем, На облака взгляни, Подумай только — что и кем Сказано было о них. 1938
" Ты в этот год сложил немало "
Ты в этот год сложил немало тревожных песен, но, боясь, что их теперь не понимала ни дружба, ни любовь твоя, ты их творил, как композитор — без слов, но музыки не знал. Что мог ты сделать! Дождик в сито нельзя собрать. Твоя ль вина, что дождь тревог и междометий прошел тебя насквозь? Убавь, что все продумав, ты заметил тот горький привкус на губах. И больше ничего. Но кроме банальной фразы, что зима и впрямь прекрасна. Мир огромен. Но в этот раз ты понимал. 18.11.39
123
ОРКЕСТР В ОТУЗАХ
Автобус крутился два часа, И мало ему экзотики. И ты устал Языком чесать, И дамы Сложили зонтики. И темнота залила до шин… И вот задумался ты: "Скажи, ты дОжил Или дожИл До этакой простоты?" Но останавливая темноту, Отузы идут, И вот Колхозный оркестр возле Отуз Старинную песню ведет: Он бубном плеснет, Он тарелкой плеснет Чужой мотив. Но вдруг Днепровским напевом, Рыбачьей блесной Скрипка Идет в игру. И ты остановишься, поражен Не тем, что Жил Шах, Была у шаха пара жен, Одна была хороша, Не тем, что (то ли дело Дон!) Жил молодой батрак, А тем, что (толи-тели-тон) Песня — другой сестра. Мотор стал. Мотор стих. Шофер тебе объяснит, Что это колхозный оркестр. Их На курсах учили они. Колхоз обдумал И положил По полтрудодня зараз: Хочешь — пой, а хочешь — пляши, Ежели ты горазд. Парнишка дует в медный рожок, Танцоры кричат: "Ходи!" И машет рукой седой дирижер, Утром он — бригадир. Годы пройдут И города. Но, вспомнив поездку ту — Острей, чем море и Карадаг, Оркестр из-под Отуз "Да как называлась песня, бишь?" (Критик побрит и прилизан.) Ты подумаешь, Помолчишь И скажешь: "Социлизм". Август 1939
" Старый валун у Кузнавалока "
Старый валун у Кузнавалока По дороге на Педане, Облако сизое плавало И как подбитое падало. А по тайге на три версты, А по птичьему траверзу Ветер такой — отрывистый, Запах такой — отравишься. А валун у озера, И голубика росная, И созвездие Козерога Над озером и над соснами. И проплывет облако. И, не меняя облика, По кутам тайком Дорога бежит тайгой. Перекинь мешок назад (Мох, мох, голубика), Серые ее глаза (Мох, мох, голубика). 1939
" О Ругозерском сельсовете "
О Ругозерском сельсовете Что можно путного сказать? Тут шел ледник, тут на рассвете Природа путалась в азах. Тут в мамонтовых долях смешан Закат с прогорклой тишиной. Туман, как люди, от насмешек В леса заходит, как в шинок. Напившись и проспясь за ризой, Профессионально невесом, Он вновь, как прежде, будет прыгать В огромных радуг колесо. 1939
ОСЕНЬ
Опять нам туман по плечу, Опять разменять невозможно На славу высоких причуд Осенние черные пожни. И так ли тебя сокрушат Гудки за заставою мглистой, Почти невесомо шуршат В ночи обгорелые листья. О молодость! (Сосны гудят.) Какой ты тревогой влекома По всем незнакомым путям, По всем переулкам знакомым. Но здесь начиналась любовь И первые наши тетради, И это обидой любой, Любою тоской не истратишь. Так что ж, принимай не спеша Наследство прадедовских истин. Почти невесомо шуршат В ночи обгорелые листья. 1939
ТИГР В ЗООПАРКЕ
Ромбическая лепка мускула и бронзы — дьявол или идол, и глаза острого и узкого неповторимая обида. Древней Китая или Нреции, древней искусства и эротики такая бешеная грация в неповторимом повороте. Когда, сопя и чертыхаясь, бог тварей в мир пустил бездонный, он сам создал себя из хаоса, минуя божие ладони. Но человек — созданье божие, пустое отраженье бога — свалил на землю и стреножил, рукой уверенно потрогал. Какой вольнолюбивой яростью его брсает в стены ящика, как никнет он, как жалко старится при виде сторожа кормящего. Как в нем неповторимо спаяны густая ярость с примиренностью. Он, низведенный и охаянный, но бог по древней одаренности. Мы вышли. Вечер был соломенный, ты шел уверенным прохожим, но было что-то в жесте сломанном на тигра пленного похожим. 1939
СТИХИ О РЕМЕСЛЕ
Поговорим о нашем славном, О настоящем ремесле, Пока по заводям и плавням Проходит время, стелет след, Пока седеет и мужает, На всех дорогах и полях Листвой червленою в Можае Старинный провожает шлях. О Бонапартова дорога! …Гони коней! Руби! Руби! От Нарвы до Кривого Рога Трубач. отчаявшись, трубит. Буран над диким бездорожьем, Да волчьи звезды далеки, Да под натянутою кожей Стучат сухие костяка. Да двери яростью заволгли, Да волки, да леса, да степь, Да сумасшедший ветер с Волги Бураном заметет гостей. "Гони, гони! Расчет не выдал, Фортуна выдала сама! Гони коней! Денис Давыдов, Да сам фельдмаршал, да зима!" А партизаны гонят рысью. И у взглянувшего назад Вразлет раскосые по-рысьи, С веселой искоркой глаза. "Бурцев, ёра, забияка, Мой товарищ дорогой, Ради бога и арака Приезжай ко мне домой". Буерак да перестрелка — Наша ль доблесть не видна? Если сабля не согрела — Песня выручит одна. Ухнет филин или пушка, Что ты, родина, сама — То ль гусарская пирушка, То ль метельная зима? Обернись невестой, что ли, Милой юностью взгляни! Поле, поле, поле, поле! Придорожные огни… "А ну!" — коней за буераки Во мрак ведет передовой. "Так ради бога и арака Приезжай ко мне домой". Поговорим о нашем честном, Пока заносит время след, О ремесле высоком — песни И сабли ясном ремесле. Декабрь 1939
" Неустойчивый мартовский лед "
Неустойчивый мартовский лед Пешеходами изувечен. Неожиданно вечер придет, До усталости милый вечер. Мы останемся наедине — Я и зеркало. Понемногу В нарастающей тишине Я начну различать тревогу. Поболтаем. Закрыта дверь. И дороги неповторимы. О дорогах: они теперь Не всегда устремляются к Риму, И о Риме, который, поверь, Много проще и повторимее. Но дороги ведут теперь Либо к Риму, а либо от Рима. Март 1936
ПИСЬМО
Жоре Лепскому
Вот и мы дожили, Вот и мы получаем весточки В изжеванных конвертах с треугольными штемпелями, Где сквозь запах армейской кожи, Сквозь бестолочь Слышно самое то, То самое, — Как гудок за полями. Вот и ты — товарищ красноармеец музвзвода, Воду пьешь по утрам из заболоченных речек. А поля между нами, А леса между нами и воды. Человек ты мой, Человек ты мой, Дорогой ты мой человече! А поля между нами, А леса между вами. (Россия! Разметалась, раскинулась По лежбищам, по урочищам. Что мне звать тебя? Разве голосом ее осилишь, Если в ней, словно в памяти, словно в юности: Попадешь — не воротишься.) А зима между нами, (Зима ты моя, Словно матовая, Словно росшитая, На большак, большая, хрома ты, На проселочную горбата, А снега по тебе, громада, Сине-синие, запорошенные.) Я и писем писать тебе не научен. А твои читаю, Особенно те, что для женщины. Есть такое в них самое, Что ни выдумать, ни намучить, Словно что-то поверено, Потом потеряно, Потом обещано. (…А вы всё трагической героиней, А снитесь — девочкой-неспокойкой. А трубач — тари-тари-та — трубит: "по койкам!" А ветра сухие на Западной Украине.) Я вот тоже любил одну, сероглазницу, Слишком взрослую, может быть слишком строгую. А уеду и вспомню такой проказницей, Непутевой такой, такой недотрогою. Мы пройдем через это. Как окурки, мы затопчем это, Мы, лобастые мальчики невиданной революции. В десять лет мечтатели, В четырнадцать — поэты и урки, В двадцать пять — внесенные в смертные реляции. Мое поколение — это зубы сожми и работай, Мое поколение — это пулю прими и рухни. Если соли не хватит — хлеб намочи потом, Если марли не хватит — портянкой замотай тухлой. Ты же сам понимаешь, я не умею бить в литавры, Мы же вместе мечтали, что пыль, что ковыль, что криница. Мы с тобою вместе мечтали пошляться по Таврии (Ну, по Крыму по-русски), A шляемся по заграницам. И когда мне скомандует пуля "не торопиться" И последний выдох на снегу воронку выжжет (Ты должен выжить, я хочу, чтобы ты выжил), Ты прости мне тогда, что я не писал тебе писем. А за нами женщины наши, И годы наши босые, И стихи наши, И юность, И январские рассветы. А леса за нами, А поля за нами — Россия! И наверно, земшарная Республика Советов! Вот и не вышло письма. Не вышло письма, Какое там! Но я напишу, Повинен. Ведь я понимаю, Трубач "тари-тари-те" трубит: "по койкам!" И ветра сухие на Западной Украине. Декабрь 1940
О ПОШЛОСТИ
У каждой ночи привкус новый, Но так же вдребезги храпят И спят, откушав, Ивановы, В белье, как в пошлости, до пят. А я один. Живи в пустыне. Иди, главы не нагибай, Когда бараньим салом стынет Их храп протяжный на губах. Куда идти, куда мне деться! От клизм, от пошлости, от сна! Так выручай, простое детство И лермонтовская сосна. И не уйти. Меня за локоть Хватает мир их, и, рыгнув, Он хвалит Александра Блока, Мизинец тонко отогнув. Я бью наотмашь, и мгновенно Он внешне переменит суть, Он станет девушкой надменной, Пенснишки тронет на носу. И голосом, где плещет клизма, Пенснишки вскинув, как ружье, Он мне припишет десять "измов" И сорок "выпадов" пришьет. Я рассмеюсь, я эту рожу Узнаю всюду и всегда, Но скажет милая: "Быть может", И друг мне руку не подаст, И будет утро… На рассвете Мне скажет Александр Блок: "Иди, поэт, ищи по свету, Где оскорбленному есть чувству уголок". Иди, доказывай алиби, Алиби сердца, или вот — Вполне достаточный калибр Мелкокалиберки "франкот". 22 октября 1937
МОНОЛОГ
Мы кончены. Мы отступили. Пересчитаем раны и трофеи. Мы пили водку, пили "ерофеич", Но настоящего вина не пили. Авантюристы, мы искали подвиг, Мечтатели, мы бредили боями, А век велел — на выгребные ямы! А век командовал: "В шеренгу по два!" Мы отступили. И тогда кривая Нас понесла наверх. И мы как надо Приняли бой, лица не закрывая, Лицом к лицу и не прося пощады. Мы отступали медленно, но честно. Мы били в лоб. Мы не стреляли сбоку. Но камень бил, но резала осока, Но злобою на нас несло из окон И горечью нас обжигала песня. Мы кончены. Мы понимаем сами, Потомки викингов, преемники пиратов: Честнейшие — мы были подлецами, Смелейшие — мы были ренегаты. Я понимаю всё. И я не спорю. Высокий век идет высоким трактом. Я говорю: "Да здравствует история!" — И головою падаю под трактор. 5-6 мая 1936
" Нам лечь, где лечь, "
Нам лечь, где лечь, И там не встать, где лечь. . . . . . И, задохнувшись "Интернационалом", Упасть лицом на высохшие травы. И уж не встать, и не попасть в анналы, И даже близким славы не сыскать. Апрель 1941
НУ, КАК ЖЕ ЭТО МНЕ СКАЗАТЬ?
Ну, как же это мне сказать, Когда звенит трамвай, И первая звенит гроза, И первая трава, И на бульварах ребятня, И синий ветер сел На лавочку, И у меня На сердце карусель, И мне до черта хорошо, Свободно и легко, И если б можно, я б ушел Ужасно далеко, Ну, как же это мне сказать, Когда не хватит слов, Когда звенят твои глаза Как запах детских снов, Когда я знаю все равно — Все то, что я скажу, Тебе известно так давно, И я не разбужу Того, что крепко, крепко спит. Но не моя ж вина, Что за окном моим кипит Зеленая весна. Но все равно такой порой, Когда горит закат, Когда проходят надо мной Большие облака, Я все равно скажу тебе Про дым, про облака, Про смену радостей и бед, Про солнце, про закат, Про то, что, эти дни любя, Дожди не очень льют, Что я хорошую тебя До одури люблю. 24 апреля 1935
ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ
(из романа в стихах)
Есть в наших днях такая точность, Что мальчики иных веков, Наверно, будут плакать ночью О времени большевиков. И будут жаловаться милым, Что не родились в те года, Когда звенела и дымилась, На берег рухнувши, вода. Они нас выдумают снова — Сажень косая, твердый шаг — И верную найдут основу, Но не сумеют так дышать, Как мы дышали, как дружили, Как жили мы, как впопыхах Плохие песни мы сложили О поразительных делах. Мы были всякими, любыми, Не очень умными подчас. Мы наших девушек любили, Ревнуя, мучаясь, горячась. Мы были всякими. Но, мучась, Мы понимали: в наши дни Нам выпала такая участь, Что пусть завидуют они. Они нас выдумают мудрых, Мы будем строги и прямы, Они прикрасят и припудрят, И все-таки пробьемся мы! Но людям Родины единой, Едва ли им дано понять, Какая иногда рутина Вела нас жить и умирать. И пусть я покажусь им узким И их всесветность оскорблю, Я — патриот. Я воздух русский, Я землю русскую люблю, Я верю, что нигде на свете Второй такой не отыскать, Чтоб так пахнуло на рассвете, Чтоб дымный ветер на песках… И где еще найдешь такие Березы, как в моем краю! Я б сдох как пес от ностальгии В любом кокосовом раю. Но мы еще дойдем до Ганга, Но мы еще умрем в боях, Чтоб от Японии до Англии Сияла Родина моя. 1940–1941
" Разрыв-травой, травою-повиликой "
(Из набросков) Разрыв-травой, травою-повиликой Мы прорастем по горькой, по великой, По нашей кровью политой земле… " Я, наверно, родился поздно "
Я, наверно, родился поздно Или рано. Мне — не понять. Эти слишком домашние звезды Не тревожат меня, не манят. Не разбить им и не нарушить Надоевшей своей синевой, Устоявшийся на равнодушии, Утомительный мой покой. Отмахнусь. На простор. На улицу. Что же делать — Гостить так гостить. Надо быть молодцом, Не сутулиться, Не печалиться, не грустить. Шутки, что ли? Ну что же, вроде них. Только кто мне расскажет про то, Как мне быть без друзей и родины Перед этою пустотой? Губы дрогнут. Но, крепко сжавши их, Я нагнуся, шагну, засвищу. От тоски, от обиды, от ржавчины Чуть-чуть голову опущу. И пойду, чтоб вдыхать этот воздух, Чтоб метаться и тосковать. Я, наверно, родился поздно Или рано. Мне не понять. 1935
" У земли весенняя обнова, "
У земли весенняя обнова, только мне идти по ноябрю. Кто меня полюбит горевого, я тому туманы подарю. Я тому отдам чужие страны и в морях далеких корабли, я тому скажу, шальной и странный, то, что никому не говорил. Я тому отдам мои тревоги, легкие неясные мечты, дальние зовущие дороги, грустные апрельские цветы… 1935
" Быть может, мы с тобой грубы. "
Быть может, мы с тобой грубы. Быть может, это детский пыл… Я понимал — нельзя забыть, И, видишь, все-таки забыл. Но слов презрительных чуть-чуть, Но зло закушенной губы, Как ни твердил себе — «забудь!», Как видишь, я не смог забыть. 22 октября 1935
ЧУБАРИКИ-ЧУБЧИКИ
Подымем по чарочке, Улыбнемся весело («Весело ли, милый мой, Взаправду ли весел?»). Не надо, не спрашивай, Монах ли, Повеса ли, В кровати умру Или меня повесят. Чубарики-чубчики, Дальняя дорога, Песенка по лесенке До порога. За порогом звонкая Полночь-темь. Улыбнешься тонко — «Полноте!». Ветер ходит долами, Наливай! Что же мне, веселому, Горевать… Только полночь в инее, Окно раскрой… Только листья падают, кружа. Если я умру этой синей порой, Ты меня пойдешь провожать? 10 ноября 1935
" Капитан непостроенных бригов, "
Капитан непостроенных бригов, атаман несозданных вольниц, это я говорю — довольно! Без истерик. Подпишем приговор. Ваша сила! О чем тут спорить. Без истерик! Без ставок на удаль. Я не Ксеркс, я не выпорю море и стрелять без толку не буду. Представитель другого племени, злыми днями в бездельники меченный, я умею от поры до времени расправлять по-мужскому плечи. 1936
" Листок, покрытый рябью строк, "
Листок, покрытый рябью строк, Искусство, тронутое болью, Любовь, тоска, надежда, рок, Единственность моих мазков, Тревожное раздолье. А вечер был огромно чист, И, пошлости не замечая, Земля цвела под птичий свист. Еловый запах — запах мая. Листок, покрытый рябью строк, Слова, где дым, любовь и рок. 1936
" Опять походкой воровскою "
Опять походкой воровскою проходит ветер по Тверской… И полночь вновь летит тоскою, полынной древнею тоской. Опять по трудному покою летит и рушится порой… Опять походкой воровскою проходит ветер по Тверской. И неожиданно, как урка, он свистнет песней горевой, и тишь шатнется в переулки от горькой радости его. И мне ль не издавна знакома та радость горькая. И вот иду на зов, иду из дому через тревогу, через лед. 1936
СЕРГЕЮ ЕСЕНИНУ
Иней. Снег. Декабрь. Тишина. Тишина не бывает тише. Малярийная бродит луна Рыжей кошкой по черным крышам. Ах, кому она, к черту, нужна, И собаки ее не съели… От метели и до вина, От вина до крутой метели, От стихов до пустой зари (Тишина, тишина какая… Непотушенные фонари… Непроснувшиеся трамваи…) Ты ходил под этой луной (Дьявол, холодно… «Пиво — воды». «Ресторан». «Подаеца вино») Мимо памятника Свободы, Мимо домика, где я жил, Мимо счастья на горностае. Что ты думаешь, расскажи, Что стихи чужие листаешь, Что ты думаешь? Что молчишь? Что рука опять задрожала? Зябко очень. Такая тишь. Закурить? Закурю, пожалуй. Хочешь, все расскажу? Про снег, Как сказала, что «нет», Про горе, Как приснилося мне во сне Без предела и края море, Как заснеженным декабрем Я любил, надеялся, путал, Как, любовь потеряв, обрел Тот покой, что дается круто. Хочешь, все расскажу? Молчишь. Улыбаешься. Милый… Милый… Тишь… Совсем заметает тишь, Видишь, комнатку завалило. Полчетвертого. Мы одни. Очень холодно. Тихо очень. Ах, какие морозные дни… Ах, какие морозные ночи…
