" В этих строках все: и что мечталось "
В этих строках все: и что мечталось И что плакалось и снилось мне, Голубая майская усталость, Ласковые песни о весне, Дым, тоска, мечта и голубая Даль, зовущая в далекий путь, Девочка (до боли дорогая, До того, что хочется вздохнуть). Шелест тополей. Глухие ночи, Пыль, и хрусткий снег, и свет Фонарей. И розовый и очень, Очень теплый и большой рассвет. Иней, павшие на землю тени, Синий снег (какой особый хруст!)… Я гляжу на сложное сплетенье Дней моих, и снов моих, и чувств. И стою, взволнован и задумчив, И гляжу взволнованно назад. Надо мною пролетают тучи, Звезды темно-синие висят. Месяц из-за тучи рожу высунул… И я думаю, взволнован и устал, Ой, как мало, в сущности, написано, Ой, как много, в сущности, писал! 1934
" Мой приятель, мой дружище, "
Посвящено Жоре Лепскому (друг Павла Когана, автор мелодии песни "Бригантина")
Мой приятель, мой дружище, Мой товарищ дорогой, Ты видал ли эти тыщи Синих звезд над головой! Ты видал, как непогодят Осень, ветер и вода? Как легко они уходят, Эти легкие года? Как легки они в полете, Как взволнован их полет, Как тепло мы их проводим С теплым словом до ворот! Мы проводим их, но если Грустью вымочит глаза? А потом другие песни И другие небеса, А потом мы станем строги На слова и на друзей, На взволнованные строки И при выборе путей. Только знаю, коль придется Снова увидать друзей, Вновь в глазах твоих зажжется Радость этих теплых дней. Снова руку мне протянешь, Снова скажешь: "Дорогой, Ты такой же, ты не вянешь, Не поникнул головой". Снова этот ветер свищет Над тобой и надо мной. Так ведь будет, мой дружище, Мой товарищ дорогой. 1934
" Ну скажи мне ласковое что-нибудь, "
Ну скажи мне ласковое что-нибудь, Девушка хорошая моя. Розовеют облака и по небу Уплывают в дальние края. Уплывают. Как я им завидую! Милые, смешные облака. Поднимусь. Пальто надену. Выйду я Поглядеть, как небо сжег закат. И пойду кривыми переулками, Чуть покуривая и пыля. Будет пахнуть дождиком и булками, Зашуршат о чем-то тополя, Ветер засвистит, и в тон ему Чуть начну подсвистывать и я, Ну скажи мне ласковое что-нибудь, Девушка хорошая моя. 1934
ВЕЧЕРОМ
Весь город вечер высинил, и фонари разлучились, Чуть-чуть глаза зажмуришь — И стукнутся в зрачки. Я шел. И мне казалось, Что фонари те — лучшие И лучше всех смеются В прохожие очки. Я шел, и мне казалось, Что это очень здорово, Что это замечательно, Что на дворе весна. Я шел, и бессознательно Я ставил твердо голову, Я шел, и был уверен, И очень твердо знал, Что жизнь — это солнце! Что жить на свете — стоит! Что в кровь ко мне залезла Весенняя гроза, что сердце не желает Сидеть себе спокойно, Что у моей любимой хорошие глаза, Что я живу в стране, где Весна зимою даже, где люди, что умеют смеяться и любить. И я иду. А небо, Измазанное сажей, Со мной хохочет вдребезги И пробует запеть. Май 1934
ВЕСНА МОЯ!
Весна моя! Ты снова плещешь в лужах, И вновь Москва расцвечена Тобою в желть мимоз! И я, как каждый год, Немножечко простужен, И воробьи, как каждый год, Исследуют навоз. Весна моя! И снова звон орлянки, И снова ребятня "Стыкается" любя. Весна моя! Веселая смуглянка, Я, кажется, до одури Влюблен в тебя. Май 1934
" И тишина густеет, "
И тишина густеет, И бродят ломкие тени, И в комнате чуть-чуть дымно От трубок — твоей и моей… И я достаю осторожно Из ящика со стихами Бутылку, наверно рома, А может быть, коньяку. И ты говоришь, улыбаясь: "Ну что же, выпьем, дружище!" — И ты выбиваешь о стол Матросскую трубку свою. И ты запеваешь тихо (А за окошком ветер…) Чуть грустную и шальную Любимую песню мою. Я знаю, ты бред, мой милый, Ты дым, ты мечта, но все же, Когда посинеют окна, Когда тишина звенит, Ты входишь, и ты садишься Возле окна на кушетку, Отчаянно синеглазый, Решительный и большой. Ты очень красив, мой милый! И ты приносишь с собою Запахи прерий и моря, Радости и цветов. И я улыбаюсь, я очень Рад твоему приходу. И ты говоришь: "Павлушка, Дай закурить, браток…" Ты говоришь иначе, Ведь ты не умеешь по-русски, Ведь ты кк будто испанец, А может быть, янки ты… И это совсем не важно — Я-то тебя понимаю, И ты говоришь о буре, О море и о себе. И я тебе по секрету Скажу, до чего мне грустно. Скажу, до чего мне хочется Тоже уйти с тобой. Поверю свои надежды, Которые не оправдались, Скажу про длинные ночи, Про песни, про ветер, про дым. Мир так хорош с тобою, Мой милый, мой синеглазый… Я все-таки чуть-чуть верю, Что где-нибудь ты живешь. Я просто мечтатель, милый, Я просто бродяга по крови, И как-нибудь легким маем Я вслед за тобой уйду. Неправда, я просто трусишка, Который от скуки мечтает, И жизнь свою я кончу Госслужащим где-нибудь здесь, Но только мне очень грустно Осенними вечерами, Но только мне очень жутко От этой густой тишины… Мой милый, а может, все-таки Ты где-нибудь проживаешь? Быть может, я вру, Быть может, Я тоже могу уйти?… Зайди же, я тебя встречу Улыбкой и рукопожатьем, И мы с тобою сядем У стекол, глядящих в ночь. Из ящика со стихами Я вытащу осторожно Бутылку, наверно, рома, А может быть, коньяку. 27 января 1934
" Ветер, что устал по свету рыскать, "
Ветер, что устал по свету рыскать, Под стеной ложится на покой. Я мечтаю о далеком Фриско И о том, как плещется прибой. И когда-нибудь лихой погодкой Будет биться в злобе ураган — Я приду взволнованной походкой К тем маняще-дальним берегам… Я приду через чужие страны, Через песни дней и гром стихий, Я приду, чтоб взять у океана Смех и солнце, друга и стихи. 1934
" Весна разлилась по лужицам, "
Весна разлилась по лужицам, Воробей по-весеннему кружится, Сосулька слезливо сосулится, Гудит по-весеннему улица. Эй, сердце, стучи по-весеннему! Стучи же, стучи, строптивое! Смерть всему тускло-осеннему! Да здравствует все красивое! Личное сегодня — грош. Пой песни весне, Пой, да так, чтобы ложь Люди видели только во сне, Пой, да так, чтобы нытики Уши от жути зажали бы. Чтоб не хватило прыти им Свои высюсюкивать жалобы. 1934
" Не додумав малой толики "
Не додумав малой толики И строки не дочитав, Засыпает та, что только Горьковатая мечта. Месяц кружит над столицей Знаменит, как АЭНТЭ, Этей ночью ей приснится Седоватый Сервантес. Он ей скажет, грустный рыцарь, Опускаясь на постель: "Как вам спится, что вам снится, Что вам грустно, мадмазель?" Лет старинных не имея, Похудевший от забот, Ходит в платье Москвошвея Современный Дон-Кихот. Он вас любит, дорогая, Но октябрьскою порой И мечта у вас другая И приснится вам другой… Он уходит, грустный рыцарь, За веков глухой порог. На другом конце столицы Мне не спится той порой. Я открою дверь. Густея, Догудят гудки, и вот Рыцарь в платье Москвошвея Отправляется в поход. 1934
ПЕРВЫЙ СНЕГ
Чуть смущаясь: "не просили", Легок, ловок и лукав, Так летел он, бело-синий, И ложился на рукав. Вечер стар, Но гримирован он Радостным и молодым, Я взглянул и зачарованно: "Это ж песни, Это ж дым", Мимо, тонок и на цыпочках, Ветер шел и увидал: Незаметно кто-то выпачкал Облаками эту даль… Ветер был такой изысканный, Ну почти как тот жираф, В это время очень искренно Мне казалось, что жара… И когда я вспомнил все-таки, Что мороз, а не теплынь, Я увидел — в легкой лодке Легкий вальс над миром плыл. И домой. А мама: "ад теперь". Я ж подумал в полусне: "Очень, очень, очень рад тебе, Дорогой мой первый снег". 1 декабря 1934
" И немножко жутко "
И немножко жутко И немножко странно, Что казалось шуткой, Оказалось раной. Что казалось раной, Оказалозь шуткой… И немножко странно И немножко жутко. 1935
ПОГОВОРИМ О СЧАСТЬЕ
Поговорим о счастье. Вечер. Стихи. Окурки. Абажур. Зеленый свет, Не им ли мечен, В тоску, как в комнату, вхожу. Не им ли выдумана птица Та, самая, И дым, и лед, (…По переулку у Мясницкой Простая девушка идет. Идет и думает, наверно, О культработе и стихах.) Не он ли вел меня в таверны, Морским прибоем настигал? И, заслонив твои ресницы, Звеня придуманным крылом, Летела синим светом птица Сквозь жизнь и сердце — напролом… (…Ноябрь. Вечер. Первый лед. По переулку у Мясницкой Простая девушка идет.) 1936
" Ты снова, комнатка моя, "
Ты снова, комнатка моя, Плывешь сквозь захмелевший вечер. И снова шорохи таят Надежду о далекой встрече… О, как намного выше нас Надежды наши и мечтанья! И так приходит тишина, Огромная, до пониманья. И как я ей безумно рад И глубину ее приемлю, Они прекрасней во сто крат — Глаза, увидевшие землю! И комната моя плывет Сквозь захмелевший далью вечер, Сквозь голубой февральский лед До дорогой далекой встречи. 18-19 февраля 1936
" Снова осень проходит скверами, "
Снова осень проходит скверами, Клены старые золотя, Снова мне, ни во что не веря, По чужим проходить путям. Снова мне, закусивши губы, Без надежды чего-то ждать, Притворяться веселым и грубым, Плакать, биться и тосковать. И опять, устав от тревоги, Улыбаясь покорно: "Пусть", Принимать за свои пороги Тишь, туманы, тоску и грусть. И опять, затворяя двери, Понимая, что это ложь, Хоть немножко, Хоть капельку верить, В то, что где-нибудь ты живешь. 16 сентября 1936
" Ночь пройдет по улицам "
Ночь пройдет по улицам До нездешних улиц. Как она сутулится, Кофточка на стуле. Стали тени прочными, Сжали, окружая, Спишь, моя нарочная, Спишь, моя чужая. Полночь ветер мимо вел, Тишью запорошенный, Спишь, моя любимая, Спишь, моя хорошая. Можно сердце выложить, На! Чтоб стужу плавило! Не было! Было же! Не взяла, оставила. Дым плывет по комнате, Гарью темень полнит. Полночь спросит: "Помните?" Что ж, скажу, запомнил! Все запомнил, накрепко, Только зубы хрустнули. В ванной, что ли, каплет так… Тихо как, грустно как… Грустным быть и гордым? Боль менять на удаль? Ночь идет по городу, Длинная, трудная. 1936
" Мальчишкой я дарил на память рогатки, "
Мальчишкой я дарил на память рогатки, Как мужество, мужскую честь и верность. И друзья мои колотили окна, И мне приходилось за них краснеть. Но сердце, свое гордое сердце Уличного забияки и атамана, Я носил нетронутым и чистым, Как флаг — романтическая бригантина! Но прошли года, И из моего сердца Пытаются сделать милую пудреницу. А мужество у меня забирают, Как милиционер рогатку. 1936
" Когда не вспомню — все равно напомнят, "
Когда не вспомню — все равно напомнят, Когда забуду — снова повторят. Все на свете прощается, Кроме ложной памяти, — Нельзя безнаказанно верить В придуманное прошедшее. Очевидно, судьба стихосплетений — Она прощает предчувствие, Но никогда не прощает Поправки и дополнения. А речь наша многозвучная, Цветастая, неспокойная, Строем своим, складом своим Располагает к выдумке. В этих скользящих "сгинуло", "Было", "ушло", "кануло", "Минуло" и "растаяло", В этом скользящем "Л" — Ленца какая-то лунная, Ладони, любимые, ласточки, Легкие, словно лучики Над голубой волной. 1936
ГРОЗА
Косым стремительным углом И ветром, режущим глаза, Переломиушейся ветлой На землю падала гроза. И громом возвестив весну, Она звенела по траве, С размаху вышибая дверь В стремительность и крутизну. И вниз, К обрыву, Под уклон. К воде, К беседке из надежд, Где столько вымокло одежд, Надежд и песен утекло. Далеко, может быть в края, Где девушка живет моя. Но сосен мирные ряды Высокой силой раскачав, Вдруг задохнулась и в кусты Упала вывадком галчат, И люди вышли из квартир, Устало высохла трава. И снова тишь, И снова мир, Как равнодушье, как овал. Я с детства не любил овал, Я с детства угол рисовал! 1936
" Снова месяц висит ятаганом, "
Снова месяц висит ятаганом, На ветру догорает лист, Утром рано из Зурбагана Корабли отплывают в Лисс. Кипарисами машет берег, Шкипер, верящий всем богам, Совершенно серьезно верит, Что на свете есть Зурбаган. И идут паруса на запад, Через море и через стих, Чтоб магнолий тревожный запах Грустной песенкой донести. В час, когда догорает рябина, Кружит по ветру желтый лист, Мы поднимем бокал за Грина И тихонько выпьем за Лисс. 1936
" Как Парис в старину, "
1. Как Парис в старину, ухожу за своею Еленой… Осень бродит по скверам, по надеждам моим, по пескам… На четыре простора, на четыре размаха вселенная! За четыре шага от меня неотступная бродит тоска. Так стою невысокий посредине высокой арены, как платок, от волненья смял подступившую жуть… Осень. Холодно. Ухожу за своею Еленой. Как Парис в старину, за своею бедой ухожу… Ноябрь 1936
2. Треть пути за кормой, и борта поседели от пены. Словно море, бескрайна густого настоя вода. В ноябре уходил, как Парис в старину за Еленой, через год я нашел, чтоб теперь потерять навсегда… Ты стоишь побледневшая, моя золотая Елена, через несколько лет ты, как чайка, растаешь вдали… Я твой атом ничтожный, тебя принимаю, вселенная, от последней звезды до условностей грешной демли. Ничего, что потеряно (я находил, значит, стоит уставать и грести, и опять уставать и грести)… За любовь настоящую, за тоску голубого настоя, если хочешь еще, если можешь еще, то прости! Подымай паруса! Берега затянуло печалью… Отлегает заря, замирая, как голоса. Подымай паруса! Тишина пролетает, как чайка… Светит имя твое на разодраных парусах!.. 14-14 XII, 1937
БРИГАНТИНА
Песня
Надоело говорить, и спорить, И любить усталые глаза… В флибустьерском дальнем море Бригантина подымает паруса… Капитан, обветренный, как скалы, Вышел в море, не дождавшись нас. На прощанье подымай бокалы Золотого терпкого вина. Пьем за яростных, за непохожих, За презревших грошевой уют, Вьется по ветру веселый Роджер, Люди Флинта песенку поют. Так прощаемся мы с серебристой, С самою заветною мечтой, Флибустьеры и авантюристы По крови, упругой и густой. И в беде, и в радости, и в горе Только чуточку прищурьглаза — В флибустьерском дальнем море Бригантина подымает паруса. Вьется по ветру веселый Роджер, Люди Флинта песенку поют, И звеня бокалами мы тоже Запеваем песенку свою. Надоело говорить и спорить, И любить усталые глаза… В флибустьерском дальнем синем море Бригантина подымает паруса… 1937
СОСТАВ
Он нарастал неясным гудом, Почти догадкой. И томил Тревожным ожиданьем чуда И скорой гибелью светил. Он рос. И в ярости и в грохоте Врезался в версту верста, Когда гудка протяжным ногтем Он перестук перелистал. И на мгновенье тишиною, Как зной, сквозною пронизав Простор, он силою иною Ударил в уши и глаза И грянул. Громом и лавиной Он рушил сердце, как дубы Гроза, грозя в глаза, что дина Митом! Рванет, И время на дыбы. В поля, в расхристанную осень Войдя, как в темень искрой ток, Он стал на миг земною осью, Овеществленной быстротой. Но громом рельсы полосуя, Он нес с собой тоску и жизнь. Он был, как жизнь, неописуем И, как тоска, непостижим. Еще удар. И по пылище По грязи, в ночь, в тоску — далек. И, как на горьком пепелище, Мелькает красный уголек. —- (А если к горлу — смерти сила, Стихи и дни перелистав, Я вспомню лучшее, что было, — Сквозь ночь бушующий состав) 1937
ЗВЕЗДА
Светлая моя звезда, Боль моя старинная. Даль проносят поезда Дальнюю, полынную. От чужих твоих степей, Где теперь начало Всех начал моих и дней И тоски причалы. Сколько писем нес сентябрь, Сколько ярких писем… Ладно — раньше, но хотя б Счас поторопися. В поле темень, в поле жуть — оcень над Россией. Подымаюсь. Подхожу К окнам темно-синим. Темень. Глухо. Темень. Тишь. Старая тревога. Научи меня нести Мужество в дороге. Научи меня всегда Цель видать сквозь дали. Утоли, моя звезда, Все мои печали. Темень. Глухо. Поезда Гарь несут полынную. Родина моя. Звезда. Боль моя старинная. 1937
" Старый город над рекой дремучей "
Старый город над рекой дремучей В древности своей, Над той рекой, По которой проплывают тучи Далеко, далече, далеко. Старый город над рекой воспетой, Как тебя любить и вспоминать? Оттепель. потом весна, Одеты в дым каштаны, Губы сохнут. Лето. Ядра наливаются, чтоб эту Плоть природы грустному поэту Как-нибудь под вечер собирать. Предположим, полночь, Чайки дрогнут, Звезды пресловутые горят, Ходит парень поперек тревоги, Славный парень, честно говоря. Все ему, неясному, не спится, Все он видит, версты отстранив, Снег и снег, луна летит, как птица, Горе, заплутавшее в страницах, Длинную беду ночных страниц. Все он видит, как беду тасую, И ему до злой полыни жаль, Что живу, прищурившись, тоскую, И почти нетронутые всуе Все мои возможности лежат. Что отвечу? Я отвечу: "Ладно, На ветру свежеет голова, Дым идет, Я не дышу на ладан, Снег идет, Еще могу, как надо, Петь, смеяться, пить и целовать". И еще, скажу ему спасибо За слова, забытые давно, За дорогу, за тревогу, либо За сердце, не все ль тебе равно. Так войдет он в жизнь, Как друг и случай, Этот парень, Так войдет в покой. Старый город над рекой дремучей В древности своей, Над той рекой, По которой проплывают тучи Далеко, далече, далеко. 1937
" Тебе опять совсем не надо "
Тебе опять совсем не надо Ни слов, ни дружбы. Ты одна. Шесть сотен верст до Ленинграда Заснежены, как тишина. А я пишу стихи, которым Увидеть свет не суждено. И бьют косым крылом просторы В мое обычное окно. И, чуть прищурившись, я слышу, Как каплет с крыш, Я слышу, как, Шурша, как шелк, Спешат по крышам Старинной выковки века, Как на распахнутом рассвете Ты слезы вытерла с лица. Так мир устроен — Дым и ветер, Размах и ясность до конца. 1937
" Шопен поднимется. "
Шопен поднимется. В бокале тают тоска и лед И грянул полонез. За полем — лес. Снега. Снега. Светает. Косая тень проходит по луне. И в тишину, чтоб разметать и скрыться (о соловей, о словек, нахтигаль!), ворвется полонез, чтобы вином искриться, чтоб знать и постигать, томить и настигать. Чтоб горечью полынной и томящей ворваться в настоящее, и вот стихи, как сердце в запыленный ящик, и полночь древняя, и в синих звездах лед. Когда-нибудь, когда года снегами меж нами лягут, в присмиревший зал ворвется полонез. И вдруг взмахнет крылами над нами та старинная гроза. Я вспомню все. Я вспомню юность в славе. Большую юность, что ушла в века. Я вспомню все, когда коснется клавиш твоя на миг застывшая рука. 1937
ПОСЛЕДНЕЕ
Не надо. Уходи. Не больно. А сердце… Сердце — ерунда. И не такой. Простой и вольной, Большой запомню навсегда. И не тебя, совсем не эту Любил. И верил и сказал Совсем не этой. Где на свете Та, для которой я писал? И пусть другой на "Гере" якорь Подняв, опустит в глубину. Во сне приснишься — буду плакать, Проснусь — опомнюсь, улыбнусь. А если вновь потянет дымом И трубы грозы пропоют, Прочту стихи. Прощусь с любимой. Пойду в Испанию мою. И если пулей годы срежет, Мне будет умирать смелей За хлеб, за счастье и за нежность, За нежность девушки моей. 1937
" Люди не замечают, когда кончается детство "
Люди не замечают, когда кончается детство, Им грустно, когда кончается юность, Тоскливо, когда наступает старость, И жутко, когда ожидают смерть. Мне было жутко, когда кончилось детство. Мне тоскливо, что кончается юность, Неужели я грустью встречу старость И не замечу смерть? 1937
В СТАРОМ ДОМЕ НА АРБАТЕ
Песня В старом доме на Арбате, Где за сердце сердцем платят, Где встречают не по платью — По душе, В старом доме на Арбате Мы повстречалися, приятель, Где веселье и хозяйка хороши. Веселая девчонка, Милая девчонка, Хорошая девчонка, — Не вру. Так пьем за юность тонкую, Так пьем за радость звонкую, За рыжую девчонку, Друг! И когда года по свету Раскидают нас, как ветер, И ни друга, ни привета не найти, Вспомни домик на Арбате, Где встречались мы, приятель, Вспомни домик на Арбате И свисти: Веселая девчонка, Милая девчонка, Хорошая девчонка, — Не вру. Так пьем за радость звонкую, Так пьем за юность тонкую, За рыжую девчонку, Друг! 1937
ХОЛОДИНА
Песня Холодина синяя на дворе, Даже окна в инее в январе, Даже снег иначе стал заметать. Нам бы надо начисто поболтать. Тут и так накурено. — Не кури! Что пришел нахмуренный? — Не кори. Никакой причины тут не сыскать, Просто беспричинная тоска. Просто стали скучными вечера, Просто было прежнее Лишь вчера. Грусть прогнать пора мою, Вышел срок, Посмотри — за рамою вечерок. Детвора с салазками Занялась. Ты чего неласково приняла? Что пришел непрошеный, Не кори! Ничего, хороший мой, Закури. 1937
ПОЭТУ
Эта ночь раскидала огни, Неожиданная, как беда. Так ли падает птица вниз, крылья острые раскидав. Эта полночь сведет с ума, Перепутает дни — и прочь. Из Норвегии шел туман. Злая ночь. Балтийская ночь. Ты лежал на сыром песке, Как надежду обняв песок. То ль рубин горит на виске, То ль рябиной зацвел висок. Ах, на сколько тревожных лет Горечь эту я сберегу! Злою ночью лежал поэт На пустом, как тоска, берегу. Ночью встанешь. И вновь и вновь Запеваешь песенку ту же: "Ах, ты ночь, ты моя любовь, Что ты злою бедою кружишь?" Есть на свете город Каир, Он ночами мне часто снится, Как стихи прямые твои, Как косые её ресницы. Но хрипя отвечает тень: "Прекрати. Перестань. Не надо. В мире ночь. В мире будет день. И весна — за снега награда. Мир огромен. Снега косы. Людям — слово, а травам — шелест. Сын ты этой земли иль не сын? Сын ты этой земли иль пришелец? Выходи. Колобродь. Атамань. Травы дрогнут. Дороги заждались вождя… "…Но ты слишком долго вдыхал болотный туман. Ты верить не хочешь во что-нибудь, кроме дождя". 1937
" Мы сами не заметили, как сразу "
Мы сами не заметили, как сразу Сукном армейским начинался год, Как на лету обугливалась фраза И черствая романтика работ. Когда кончается твое искусство, Романтики падучая звезда, По всем канонам письменно и устно Тебе тоскою принято воздать. Еще и строчки пахнут сукровицей, Еще и вдохновляться нам дано. Еще ночами нам, как прежде, снится До осязанья явное Оно. И пафос дней, не ведавших причалов, Когда еще не выдумав судьбы, Мы сами, не распутавшись в началах, Вершили скоротечные суды!
