Веслом по фьорду!

— Её! — кивнул Гуннар, тыча пальцем. — Я уважаю твоих дочерей, ценю жён, поэтому предпочту рабыню. Она чем-то пленила меня…

Муарим, к удивлению викинга, совсем сник. Нервно дал отмашку всем, кроме той, на которую пал выбор, и приказал ей встать.

— О, как ты ошибся, Гуннар из Скандинавии, и ошибся дважды. Во-первых, мои дочери рождены для секса и обучены доставлять удовольствие любому, во-вторых, ты выбрал самую любимую дочь эль-Бекира. Самую-самую-самую!

— А цепи тогда зачем, для мазохизма?

Старик тяжело вздохнул. «Сейчас будет долго и нудно рассказывать, набивая девушке цену», — подумал Торнсон и не ошибся. Гуль прикрыл глаза и начал, по-восточному покачиваясь:

— Шестнадцать лет назад самая красивая из моих жён Лялил-бе-Сахара, Роза кактуса пустыни, умерла во время родов. Но младенца удалось спасти, так появилась Шаммила. Таких дочерей наш народ сохраняет для великих целей. Девочка и сейчас абсолютно невинна, мы берегли на всякий пожарный. Когда проклятие стало терзать нашу деревню, шаман сказал, что Иргал-Загу нужна огненная жертва. По обычаю, огненная жертва приносится один раз в сто лет — на костре сжигают невинную девушку. Шаман сказал, что Иргал-Загу нужна Шаммила. Я бы одобрил приношение обычной девушки, но Шаммила — единственное, что осталось у меня от Лилы… И ста лет ещё не прошло, куда гнать лошадей? Тем не менее шаман очень настаивал, но дочь я не дал… Он обиделся.

— А других жечь не пробовали?

— Кучу! Сначала по одной, а потом коллективно, но без толку! Сколько ни пытались заставить хворост гореть — не горит, зараза, и всё тут…

— Тогда понятно, ведь жертва так и не состоялась.

— Всем это понятно. — Вождь остановился, не в силах продолжать. Перевёл дыхание, хлебнул вина и, выдавливая слова, закончил: — Я отменил сожжение и, как сказал шаман, обрёк народ на вымирание. А ещё Иргал-Заг отвернётся от гулей, и скоро в горах о нас будут знать только стервятники. Поэтому я и поехал в Аль-Бенгази за помощью. Ты — последняя надежда. Последняя. Не спасёшь нас, я буду вынужден склониться перед жрецом и исполнить волю Иргал-Зага.

Так что пока придётся моей Шаммиле терпеть цепи целомудрия…

Гуннар снова взглянул на девушку, теперь она казалась ему совсем замечательной. Водопад блестящих тёмных локонов, нежные черты, плечи, оформившаяся грудь. Шаммила выпрямилась и улыбнулась. Улыбка получилась вымученной.

— Клянусь топором Одина, бородой Аллаха и наковальней Тора, что дочь Розы кактуса пустыни будет жить! — пообещал викинг и вскочил, играя мускулами спереди и сзади. Резня за горстку медяков, за миску похлёбки, за потные объятия куртизанок и то не смущали его, а здесь, перед взором невинной девицы, он ощутил в себе силу трёх верблюдов и был готов поубивать всех демонов чохом. — Я это ваше проклятие найду, посажу на цепь целомудрия и засажу в задницу Иргал-Загу, пускай наслаждается!

Шаммила затрепетала. Её тело покрылось капельками пота от желания…

— Лев! — умилённо глядя на викинга, воскликнул вождь. — Царь! Лев! Асад!

Гуннар плюхнулся задом на подушки и снова покосился на Шаммилу. Несчастная смотрела на него со страхом и, как ему показалось, с восхищением и обожанием. Еле слышно позвякивали серебряные цепи.

— Я человек. Хотя Порн, это наш дед-заклинатель, любил повторять, что я сын самого Одина. — Незаметно для себя Гуннар перешёл с диалекта гулей на общий для скандинавов язык данов.

— Священный закон гостеприимства обязывает меня уважать твой выбор, — хрипло признался эль-Бекир. Он с усилием поднялся, прикинул что-то и, приняв решение, махнул рукой: — Она твоя до последнего волоса!

С этими словами старый гуль исчез за складками шатра.

Гуннар любил женщин. Не сказав ни слова, девица сама подошла, присела рядом, тихо побрякивая оковами, и стала нежно приводить в порядок его спутанные, влажные после купания волосы. Варвар покраснел. Её эфирные движения действовали как опиум, он чувствовал нежное тепло. Перебрал цепи — сплав серебра с другим металлом, в браслетах преобладало золото. Гуннар стиснул их крепкими пальцами, разжал, и Шаммила стала свободной…

— Не позволю, чтобы тебя сожгли. Лучше беги. Оставаться в деревне опасно.

Тонкие пальчики прикрыли ему рот. С загадочной улыбкой дочь старого Муарима выпрямилась и погасила факелы. Она подняла занавес, открывая вид на озеро. В небе висели крупные звёзды. В их свете место казалось неземным. Подул лёгкий ветерок, раскачивая навешанные на стенах украшения, лошадиные и верблюжьи сбруи. Плескалась вода. На фоне мерцающего неба её великолепный стан манил и радовал глаз.

Гуннар впервые услышал её голос, низкий и чувственный:

— Подойди, посланец богов. Возьми то, что принадлежит только тебе.

Ну кто против такого устоит? Страсть пленяет даже небожителей, а Гуннар хотя и не был богом, но почувствовал себя равным ему и сдался. И пожалуй, уже не его вина, что за упоительными стонами туземки он не уловил лёгких движений за плотными тканями шатра. Снаружи появилась гибкая, еле заметная фигурка той, которой совсем недавно викинг сделал предложение.

Вот почему Евгению назначили начальником разведки. Да, это она подкралась к шатру, оставаясь невидимой для острых глаз гулей. Разведчица наблюдала и делала выводы.

* * *

Эта белая девушка, выросшая среди мужчин, дочь свирепого британского пирата, знала все прелести морской качки, вкус рома и пьяный угар победы. Она впервые убила в двенадцатилетнем возрасте — пьяного боцмана, решившего с ней поразвлечься. Когда ей исполнилось семнадцать и команда корабля дралась из-за неё похлеще собачьей стаи, каждый день отваливая за борт по матросу, отец принял решение.

Старый Джон посадил Евгению в шлюпку, показал на линию берега и произнёс:

— Дочка, я всего лишь пират. Я и эта гнилая шхуна, мы стоим друг друга, мы единое целое…

Она стояла в шлюпке, плакала и слушала, как он говорил сверху:

— Дочка, будет неправильно, если ты останешься с нами. Парни сходят с ума, они не могут по-другому…

— Они грязные гоблины! — не утерпела девушка и разрыдалась пуще прежнего.

— Да, ты права, но они пираты и все сплошь мужики! — вынужденно признал отец. — Я дал тебе с собой достаточно золота, хватит на год скромной жизни и на маленький домик. Плыви, деточка, пройдут годы, и ты поймёшь, что я не мог поступить иначе. Там, — он показал в сторону суши, — мне будут рады лишь виселицы, а ты совсем другое дело, тебя никто не знает, а это лучшая репутация, какая может быть у пирата на суше! Особенно для тебя!

Спустя год мирной жизни Евгения продала дом, закрыла лавочку и, пополнив ряды наёмников, впервые почувствовала себя в своей тарелке. По-прежнему находясь среди мужчин, не подпуская их слишком близко, она вела тщательный отбор. Будущий муж и отец её детей должен быть похож на пирата, но оставаться человеком, он должен быть достаточно умным, чтобы нравиться ей, но в то же время и сильным, чтобы защищать её и добывать пищу. Всё прочее представлялось маловажным…

В этом, собственно, и заключалась вся психология дочери капитана. Сбросьте налёт маскулинности, и останется здоровая молодая девушка со здоровыми потребностями и желаниями.

* * *

Обняв хрупкое горячее тело (теперь уже без всяких сомнений женщины), Гуннар прислушивался к звукам ночи. Дикие животные под её покровом шли к водопою. Ветер хозяйничал в листьях пальм. Шаммиле что-то приснилось, и воплощённая юность заёрзала в могучих объятиях гостя. Незабываемая ночь. Ласки были такие трогательные. Гуннар думал о новых вспыхнувших чувствах. С этой девушкой ему впервые в жизни захотелось дома, детей, уюта. Скитания, битвы вдруг потеряли былую привлекательность. Хотелось остаться в этом шатре и годами радоваться полученному счастью…

Кусачий москит вонзился в тяжёлый бицепс. Викинг очнулся и осторожно прихлопнул кровососа. Реальность вернулась, и он обрадовался, что вовремя сбросил с тебя мягкие оковы мещанского быта.

Нет, пожалуй, для настоящего северянина такая жизнь была бы чересчур пресной… На высоком плато гулей сытно и хорошо, но настоящий повелитель морей должен увидеть мир, собрать добра побольше, построить крепость, основать собственный город, а вот там можно и дом соорудить, и семью создать. У гулей свои обычаи, у викингов свои. Задание Крайслера надо выполнить, вернуться в Аль-Бенгази, где ждёт Евгения…

Он поцеловал горячую спину сонной девушки, наслаждаясь ароматом её волос.

А что будет с Шаммилой? Кого выбрать — её или Евгению? А если обеих сразу? В пустыне такое принято, может, и не передерутся, а его ласк хватит на двоих…

Что бы сделал в этой ситуации Пламен Славянин? Гуннар вдохнул могучей грудью свежий ночной воздух, вспоминая любимого сказочного героя.

Для начала бы выспался.

О, а это дельная мысль! Синеглазый герой-любовник кивнул и захрапел.

СТРАННЫЙ СОН[27]

Плам Славянин зарычал в жидкую грязь, и она забулькала совсем как кипящая овсянка. Раб приподнялся на руках, и на голую спину героя опустилась огромная ступня. Великан продолжал издеваться. Нет чтобы взять и раздавить или запустить его в стену вон того полуразрушенного каменного особняка. Великану непременно хотелось поглумиться над Пламом! Как же хотелось ему увидеть человеческую беспомощность…

— Тварь вонючая! — Сын короля орал прямо в чёрную лужу, поворачиваться не было ни сил, ни времени.

Враг, позвякивая цепями, расхохотался и повторил вслед за ним:

— Тварь вонючая!

Чудовище сипело, как проколотый рыбий пузырь, воистину это был в большей степени ветер, чем голос. Плам поморщился от омерзения, вспомнив дыхание возбуждённого дяди Кетиля, которого не возбуждали только фикусы, потому что он никогда не видел фикусов…

Косой дождь рьяно поливал развалины Парижа. Небо свело судорогой молнии, из тьмы проступили поваленные деревья, дома без крыш, ямы, пожары и группки парижан, с интересом наблюдавших за поединком.

Ладони героя заскользили по дну лужи. Руки снова разъехались, но правая наткнулась на знакомый холодный металл. Плам всем телом плюхнулся в гостеприимную грязь, схватился за рукоять и, когда великан стал поднимать ногу, в одно мгновение перевернулся на спину.

Перед его синими глазами предстало огромное серое вонючее пятно. Ступня медленно уменьшалась. Ну всё, конец мучениям…

— Ага-а-а-а-а! — грозно заорал Славянин и вонзил клинок строго в середину пятна.

Реакция последовала сразу. Это был вопль, заглушающий гром, вопль, от которого из уцелевших окон полетели стекла и смальта. Из чёрного леса ответил кашель грачей, а в поле отчаянно завыли мокрые коровы.

Луна спряталась за тучей и дрожала, как арабский нож в руках пьяного нарушителя законов шариата. Великан рухнул на бок, извиваясь и дёргаясь. Победитель, побитый, но живой, молча любовался агонией врага. Строение тела великана не позволяло тому дотянуться до ступни и выдернуть меч. Спина громилы была негибкой, а руки слишком коротки.

— Конец тебе! — крикнул Гуннар, понимая, что он и есть Плам Славянин. — Меч можешь не возвращать, он сделал своё дело и больше мне не принадлежит.

Развернулся и двинулся прямиком в лес. Дождь отступил на второй план и затих, будто нарыдавшийся вволю младенец.

Плам сделал своё дело.

Сосны обступили его — душистые, высокие… Славянин задрал голову, где-то там, наверху, трутся друг о друга их колючие ветви. Сосны не внушали доверия. Между стволов гуляли юркие сквозняки. Почему ему так тревожно? Он остановился и прислушался. Сосны тихо свистели…

Что за…

Свистящие сосны?

Викинг нахмурился и ещё раз внимательно осмотрелся. Может, стоило добить великана? Знать, сам Один свистит ему, но зачем? Уж не хочет ли показать верный путь? Но куда?

Сосны вытянулись, исчезли в ночи и больше не появились. Плам дёрнулся, хотел побежать, но не смог. Ноги налились свинцом, дыхание перехватило, и он… проснулся.

* * *

Утром Гуннар сообщил всему племени, что Шаммила, дочь вождя, провела с ним ночь и поэтому не может быть принесена в жертву Иргал-Загу.

Шаман Саед-е-Бархана, немолодой, но крепкий мужчина, измерил Торнсона мутными, как омут, глазами и нырнул в палатку. Женщины бросали на чужака укоризненные взгляды. Шаман с горя полчаса бил в бубен, кричал, выл, ругался, клятвенно обещая впредь не выходить наружу. Племя недоумённо и даже укоризненно обратилось взорами к вождю, но тот только отмахивался. Старик верил викингу…

Тем более что через пару часов шаман всё равно вышел, щеголяя в пёстром ритуальном одеянии из перьев, зубов и когтей. На голове череп саблезубого муравьеда, умершего в припадке эпилепсии, — страшное зрелище. Кривые передние зубы хищника забралом спускались над мрачным лицом. В правой руке длинный посох с продолговатой сухой тыквой с шуршащими семенами на конце, а в левой — сосательная конфета на палочке.

Первожрец подождал, пока конфета привлечёт максимальное внимание публики, и разразился глубоким перекатистым басом:

— Гули! Иргал-Заг разгневался! Проклятие настигнет каждого! Гули!

Он осклабился и величественно, притоптывая в ритме степа, прошёлся по кругу, пока не упёрся в широкую грудь норвега. На каковую шаман и указал пальцем. Впрочем, указал осторожно, без тыканья…

— Гули! Вы доверились авантюристу и самозванцу, который испортит ваших дочерей, охмурит ваших жён и уйдёт с вашими верблюдами куда подальше. Гули!

Театральным жестом, которому могли бы позавидовать актёры-травести Константинополя, шаман схватился за голову. За широкой спиной Гуннара стояли эль-Бекир и Шаммила. Шаман разом переключился на старика…

— Гули! Он во всём виноват, слышите?! Вот на ком лежит вина за нашу смерть! Гули!

Старый вождь склонил побелевшую голову, не в силах терпеть взгляды сородичей.

Тогда голос молодого варвара, ясный и мощный, расколол гробовую тишину:

— Лаешь как пёс, на которого наступил синий слон! Ты шаман или старый дурак? Слушаешь бога, а слышишь только его отрыжку! Побей по собственной голове, если стук в бубен не помогает. Ху…ли, тьфу, гули, кого вы слушаете, а?

Народ громко молчал. Даже вода в озере притаилась. Никто ещё не дерзил шаману, даже ливийские сборщики налогов.

Посох шумно грохнул о землю, семена в тыкве возбуждённо заверещали.

— Авантюрист и самозванец! ООН… тьфу, ОНО найдёт тебя, уж будь уверен, я вижу печать гибели на твоём бесстыжем лице! Хочешь помочь, иди к Запретному ущелью, там и доказывай свою правоту! — Шаман с трудом перевёл дыхание и потряс медвежьими клыками, — А когда западный ветер донесёт твой последний вопль, мы разложим костёр. Огромный. И принесём Иргал-Загу девушку, поруганную мертвецом, но очищенную пламенем!

На этом разбор полётов закончился, Гуннар порывался дать шаману по макушке, но передумал: битьё стариков никому не прибавляет чести. Короче, народ разошёлся вполне удовлетворённый компромиссом.

Вокруг головы шамана зарделось красноватое сияние, его жезл потрескивал словно набитый горящими щепками. Викинг начинал проникаться уважением к сверхъестественной силе. Хотя желание дать в бубен всё равно не отпускало…

— Завтра на восходе солнца ты один пойдёшь в Огненную пещеру, — спокойным и без пафоса тоном вещал Саед-е-Бархана. — Если до захода солнца не будут предъявлены доказательства того, что проклятие убито, я начну обряд жертвоприношения. О побеге не думай, ибо ОНО найдет тебя везде, даже на твоей северной родине.

Гуннар встряхнулся, как лев, переплывший реку, его глаза вспыхнули холодным огнем:

— Я — викинг, сын Торна Кузнеца! Ты со мной говорил или с пугалом оазисным? Мой народ единственный умеет ходить под парусом (и ещё много чего делать) против ветра. Я пойду туда, буду драться, и я вернусь. А ты жди здесь, балаболка…

ИЗ ДНЕВНИКОВЫХ ЗАПИСЕЙ

РАЗВЕДЧИЦЫ ЕВГЕНИИ[28]

Как я и думала, он оказался кобелём. Приятно удивлена другими его положительными качествами: способен к языкам, любит животных, справедлив к детям. Задолбалась ползать за ним по всему посёлку. Камни больно исцарапали мне живот и ноги. Чёртовы условности! Как же! Ведь я девушка и не могу первой вешаться на шею постороннему викингу. Вдруг он подумает, что я несерьёзная?! И к тому же надо изучить человека, прежде чем связывать с ним свою жизнь. А как его, варвара, изучишь? Он же дома не сидит, ему скитаться надо. Переписываться глупо. Писать он скорей всего не умеет, бумага штука дорогая, почта работает медленно. Ждать, пока он нацарапает «выходи за меня» на изъеденной термитами берёзовой коре, да пока она дойдёт до гарнизона. Не-э-эт. Это ж когда мы закончим? Годам к шестидесяти?

Вчера меня засёк его одногорбый верблюд Слейпнир. Но тот не выдаст, мы договорились, я нарвала ему сочной травы в огороде вождя и отдала свою морковку из сухого пайка. Представляете, съел?! Пришлось отвлекать охрану, издавая рычание озабоченной львицы, но это было нетрудно… Ведь я такая и есть.

А всё-таки он кобель.

* * *