Девятый круг

Я рывком выдвинул ящик кухонного стола и схватил разделочный нож. Издав дикий звериный крик, нечто среднее между рычанием и всхлипом, я вонзил нож в книгу по самую рукоятку. Моя сила меня удивила — лезвие ножа проткнуло книгу и вошло в столешницу так легко, словно в масло.

А мгновение спустя, к моему ужасу, я услышал, как кто-то окликает меня: «Габриель, привет!»

Я узнал этот голос, а когда глянул в сторону двери, то понял, что, возвратившись в квартиру, не запер ее. Когда пришедший постучал в дверь, она распахнулась перед ним. Стефоми огляделся, и его глаза последовательно останавливались на лежащей на кухонном столе красной книге с воткнутым в нее большим ножом, на опрокинутом стуле, а затем на мне, прислонившемся к кухонному шкафу и усиленно пытавшемся выглядеть спокойной и разумной личностью, а не полоумным и опасным субъектом.

— Я не сумасшедший! — выпалил я, стремясь разубедить его.

Мне не следовало говорить этого. Большинству людей нет надобности доказывать свое здравомыслие. Нужно было просто обратить все в шутку. Рассмеяться и отшутиться. Но мой ум не сработал достаточно быстро.

— Сумасшедший? Ты что, Габриель? — спросил Стефоми с улыбкой. — Разве кто-нибудь сказал что-нибудь о сумасшествии?

— Я… — начал я, совершенно не представляя, что буду говорить дальше, но чувствуя настоятельную необходимость что-то сказать, как-то объяснить ситуацию.

— Не объясняй ничего, — перебил меня Стефоми, предостерегающе подняв вверх ладонь. — Автор оказался тенденциозным ублюдком, да? Должен признаться, что иногда и у меня появляется сильное желание искромсать какую-нибудь книгу, — продолжал он с улыбкой. — Правда, я не делал этого ни разу.

Я рассмеялся — надеюсь, не очень истерическим смехом, — почувствовав облегчение оттого, что Стефоми не посчитал меня безумцем и не намеревается поспешно покинуть мой дом.

— Я сожалею, если пришел… не вовремя, — сказал Стефоми, снова бросив взгляд на книгу. — Я только хотел вернуть тебе вот это. — Он протянул мне бумажную карточку, и я увидел, что это мой недельный билет для поездок на метро. Я не обнаружил его у себя, когда вошел в метро после нашего застолья, и мне пришлось тогда купить разовый билет. — Он действителен еще несколько дней, и я подумал, что лучше вернуть его тебе. Наверное, ты оставил его на столе, когда доставал бумажник, а я случайно прихватил его вместе со счетом.

— Спасибо, — сказал я, забирая билет. — Не желаешь ли выпить стаканчик?

— Нет, спасибо, не сегодня. Как-нибудь в другой раз.

Взглянув в последний раз с насмешливой улыбкой на пришпиленную к столу книгу, Стефоми плотно прикрыл за собой дверь.

Этот инцидент, который мог закончиться и гораздо хуже, убедил меня, что от проклятой книги надо немедленно избавляться. Нельзя держать ее дома ни секунды. Как только Стефоми ушел, я схватился за рукоятку ножа и рванул ее кверху, но проклятый нож так крепко засел в столешнице, что вытащить его не удалось. Мне не верилось, что я смог всадить его с такой силой. Я ухватился за рукоятку обеими руками и потянул нож изо всех сил. Но этим я только поднял над полом чертов стол вместе с книгой, а лезвие освободить все равно не смог. Книга… издевалась надо мной!

В конце концов я в порыве отчаяния протащил книгу через лезвие и рукоять ножа, в результате чего старинный том оказался разрезанным пополам. Когда я взял его в руки, из переплета что-то выпало. Я подумал, что это части страницы, разрезанной ножом, и нагнулся, чтобы поднять их. Но нет, то, что выпало, вовсе не намеревалось оказаться всего лишь безобидной, ничего не значащей страницей. Это было бы слишком легко и просто.

В действительности это были две половинки фотографии. А когда я увидел, что изображено на снимке, сердце у меня сжалось. Я медленно опустился на пол, приложил половинки фото друг к другу и какое-то время в смятении рассматривал изображение. Позже, при более внимательном осмотре книги, я понял, что фотография была спрятана в переплете под заплаткой из желтого пергамента. Я уже видел эти аккуратные, ровные черные стежки, вызвавшие во мне внезапный взрыв ярости.

На фото была изображена женщина. Она шла по какой-то улице, но по какой и где — определить невозможно. Объектив камеры настроили так, чтобы снять крупным планом ее голову и плечи, и располагался чуть выше ее. Этой женщине с умным лицом и длинными каштановыми волосами было чуть за сорок. Ошибки в том, кто она такая, быть не могло — это та убегавшая от меня женщина, с которой мы случайно встретились около трех недель назад. Женщина, пытавшаяся скрыться от меня в глухих закоулках Будапешта, а потом незаметно исчезнувшая, пока я разбирался с пятью громилами.

Я аккуратно склеил половинки разрезанной фотографии скотчем, а потом сидел и смотрел на нее в надежде, что если буду делать это достаточно долго, то, возможно, сумею понять смысл случившегося. Снимок был слегка поцарапан, вероятно в процессе его вкладывания внутрь переплета. В целом же он пребывал в хорошем состоянии и наверняка сделан был недавно. Когда я его перевернул, то увидел на обороте надпись, сделанную красными чернилами по-английски аккуратными заглавными буквами печатного шрифта:

«ПЛАКУЧАЯ ИВА НЕВИЛЛА ЧЕМБЕРЛЕНА ПЛАЧЕТ ДО СИХ ПОР».

Кроме того, на обратной стороне было напечатано название английской фирмы, производившей обработку фотопленки. Итак, снимок был напечатан в Великобритании, упрятан в переплет старинной книги в Италии, а теперь лежал на столе передо мной в центре Будапешта. Я был в полной растерянности и даже не мог попытаться как-то объяснить все это. Я видел эту женщину три недели назад. Она убежала так, словно очень испугалась меня, но я уверен, что это было какое-то недоразумение. Я не знаю о ней ничего. Ни имени, ни национальности, ни рода занятий, ни адреса… Но она говорила по-венгерски, и я увидел ее в Будапеште. Значит, можно предположить, что она венгерка.

Что же касается упоминания Невилла Чемберлена и плакучей ивы в тексте на обратной стороне снимка, то мне трудно даже предположить, какое отношение они могут иметь к изображенной на нем женщине. Эта фраза выглядит настолько бессмысленной, что, по-моему, в ней может отсутствовать какая-либо связь между словами и написаны они на фотографии случайно.

Предназначалось ли это фото для меня? Если нет, тогда тот факт, что я видел эту женщину всего три недели назад, является самым невероятным совпадением. Она знала меня когда-то. Я думаю, у нее могут быть проблемы. Я хочу ей помочь. И я сделаю это, если смогу. Но у меня нет ни малейшего представления, с чего начать ее поиски.

21 сентября

Я снова и снова изучал фотографию сосредоточенно, но безуспешно. Часами сидел и всматривался в нее. Наконец обнаружил карточку с адресом и номером телефона итальянского антикварного магазина, находившуюся внутри бандероли. Когда я позвонил туда, трубку взял владелец магазина, судя по голосу человек в летах. Он тепло поприветствовал меня — верный признак того, что книга действительно была дорогой. Несколько минут мы с ним поговорили по-итальянски о книге, и я понял, что про фотографию он ничего не знает. Интересная деталь: когда в ходе разговора я предположил, что переплет был поврежден и потребовал ремонта, он очень разволновался и заверил меня в отсутствии какой бы то ни было реставрации. Узнав о существовании в его магазине молодого помощника, я предположил, что, возможно, тот мог по какой-то странной причине вмонтировать фотографию внутрь переплета, но причина должна была быть действительно очень странной. На вопрос, откуда книга попала в магазин, владелец ответил, что приобрел ее у частного коллекционера более десяти лет назад. Книга долго не находила покупателя.

Снимок, без сомнения, был сделан не десять лет назад — прежде всего потому, что женщина на нем выглядела точно так, как в тот вечер, когда я увидел ее. Значит, фотографию спрятали в книгу тогда, когда та находилась в магазине.

Ни о какой плакучей иве я ничего не знал, но кто такой Невилл Чемберлен, мне, разумеется, было известно. Я не могу не сочувствовать этому человеку. Вряд ли можно поставить ему в вину то, что Гитлер оказался психом, которого оказалось невозможно урезонить. И в холокосте Чемберлен виноват не больше, чем Черчилль, Рузвельт или любой другой мировой лидер тех времен.

Читая в Интернете материалы о Второй мировой войне, я наткнулся на информацию о памятнике жертвам холокоста в Будапеште и вчера отправился взглянуть на него. Некоторое время я стоял и в растерянности смотрел на памятник, потому что он выполнен в виде плакучей ивы. Он воздвигнут в память о шестистах тысячах венгерских евреев, убитых нацистами во время войны, так что непонятно, почему кто-то считает возможным назвать его деревом Невилла Чемберлена. Уж если это дерево связано с каким-либо человеком, то этот человек, несомненно, Адольф Гитлер.

Есть что-то трогательное и печальное в этих узких удлиненных листьях так удачно названного дерева, обессмертившего память о тех, кто пал жертвой дьявольских прегрешений Гитлера. Я постоял еще немного возле этой плакучей ивы, испытывая чувство раскаяния и стыда от лица всего человечества. Но как связана со всем этим та загадочная женщина?

Образ плакучей ивы и память о событиях, вызвавших ее слезы, подействовали на меня угнетающе. У меня пропал аппетит, мне не хотелось выходить из дому, и поэтому я решил нарушить свой обычный распорядок и пораньше лечь спать.

Но это не сработало. Все надежды на то, что мой мятущийся ум сможет наконец успокоиться, разрушили ночные кошмары. Мне привиделось, что я нахожусь в базилике Святого Стефана и вижу, как ее заполняют нацистские солдаты. Мерцающие отблески пламени, полыхающего где-то в городе, отражаются в окнах храма, а ночной воздух доносит отдаленные крики и вопли. Мимо пробегают рыдающие монахи… Мефистофель играет на огромном органе, а трое нацистов с восторженными восклицаниями оценивают размеры и стоимость громадного колокола, который только что спустили с колокольни. Монах просит, умоляет солдат не забирать колокол. Один из них оборачивается, стреляет монаху в голову и снова поворачивается к колоколу. Я отскакиваю, когда монах падает на каменные плиты пола, с ужасом смотрю, как кровь покрывает пятнами его сутану. Что же это за безумство? Боже мой, это же всего лишь клятый колокол!

После этого в церковь, минуя занятых колоколом немецких солдат, вошел высокий человек, с которого спадали языки пламени. Он посмотрел на лежащего монаха, затем поднял голову и уставился прямо на меня. Я инстинктивно вздрогнул от его взгляда, полного ненависти. Потом он ушел, а вместо него появилась таинственная женщина из темного закоулка. Я крикнул ей, чтобы она убиралась из церкви, пока немцы не заметили ее, но, похоже, она не услышала меня из-за резкой, оглушительной музыки Мефистофеля. К моему ужасу, она подошла к солдатам и попросила их помочь ей найти дорогу домой. Я весь сжался в ожидании грома выстрела и глухого звука падения ее тела рядом с мертвым монахом, но этого не произошло. Немцы отнеслись к женщине доброжелательно и сказали, что помогут ей. Я кричал, чтобы она им не верила, но сам не мог сдвинуться с места и вынужден был безропотно созерцать, как солдаты превратились в дьяволов и увели ее в охваченный огнем город.

Проснувшись этим утром, я почувствовал себя еще более неуверенным и обеспокоенным, чем накануне. Умывшись и одевшись, я взял одну из книг о Будапеште и прочел описание базилики Святого Стефана. Я узнал, что этот храм в 1944 году был действительно разграблен немцами, и в памяти сразу же возникли кошмарные видения минувшей ночи. Я решил поехать и осмотреть базилику, попытавшись тем самым избавиться от предчувствия чего-то ужасного, не покидающего меня с того самого времени, когда я проткнул кухонным ножом книгу, переплетенную в красную кожу.

Было ясно, солнечно и тепло, и белоснежный собор являл собой великолепное зрелище. Его архитектура необычна: по сторонам главного фасада возвышаются две башни, а главный купол в стиле неоренессанса, высотой триста футов, виден из любой точки Будапешта.

Когда я поднялся по белым ступеням, полукругом примыкающим к главному входу, и оказался в храме, меня поразило богатство его внутреннего убранства. Помещение имеет в плане форму греческого креста,[3] его стены, пол и потолок, облицованные голубым мрамором, отделаны бронзой и золотом, украшены мозаикой, картинами и фресками. В золоченых подсвечниках, прикрепленных к квадратным колоннам из красного мрамора, стоят высокие белые свечи. В верхней части отделанных золотом арок и над кафедрами из розового мрамора, предназначенными для проповедников, расположились белые ангелы, а над ними — пухлые и такие же белые херувимы, и взоры их устремлены вниз, на прихожан. Заключительный аккорд великолепия — многочисленные окна с витражами. Проходящий через них свет покрывает все внутри храма узорами самой причудливой формы и расцветки.

Все это было настолько прекрасно, что при мысли об осквернении фашистами этого места одним лишь своим присутствием у меня заныло сердце. А ведь они с жадностью разворовывали его сокровища, чтобы набить свои бездонные карманы. И для чего? Чем был для них тот колокол, если не кучей рейхсмарок, которые можно потратить на девок и шнапс.

В верхней части колокольни имеется смотровая площадка, и некоторое время я наслаждался открывающимся оттуда видом на здание венгерского парламента, на старинную королевскую резиденцию и на Дунай, несущий свои воды через все это великолепие. Как бы вознесясь над городом, я стоял, прислонившись к стене башни, легкий ветерок шевелил мои волосы, и меня охватило ощущение покоя и умиротворения, какого я ни разу не испытывал с тех пор, как потерял память. Какое значение имело то, что я не мог вспомнить, кто я такой? Бог знает…

Колокол, висящий теперь на колокольне, купили немецкие католики взамен того, который похитили фашисты. Меня восхищает, что они восстановили справедливость, к нарушению которой сами были совершенно непричастны.

От смотровой площадки вниз ведут две лестницы: одна — до самой земли, а другая, короткая — к лифту. Когда я начал спускаться по длинной лестнице, мне вдруг показалось, что на соседней лестнице, ведущей к лифту, мелькнула та самая загадочная женщина. Но когда я внимательно посмотрел, то увидел там лишь двоих спускающихся к лифту пожилых мужчин. Это мое воображение подшучивает надо мной. Меня расстраивает эта фотография. Я думаю, что лучше всего — это спрятать ее в тайник под кухонным шкафом. Я не помню эту женщину. Я ничего не могу сделать. Если ей нужна помощь, она должна прийти сама и попросить меня об этом.

3 октября

Я начинаю бояться, что со мной что-то не так. Этим вечером я пошел поужинать в новый ресторан, и официантка спросила, не хочу ли я, чтобы мой бифштекс был angolosan — недожаренным, с кровью. Я ответил, что это было бы неплохо, и минут через двадцать мне подали его. Я собирался поесть, а потом пройтись пешком домой, чтобы перед сном подышать прохладным вечерним воздухом.

Однако бифштекс оказался слишком недожаренным, он был светло-розового цвета, и, когда я начал резать ножом нежный ломоть мяса, из него стала сочиться кровь, образуя пятна на тарелке и смешиваясь с соком овощей, скапливаясь в виде сгустков и завитков. При виде этих розовых капелек, забрызгавших тарелку и падающих с кончика ножа, я моментально испытал приступ тошноты.

Не отдавая себе отчета в том, что делаю, я вскочил на ноги и с пронзительным криком опрокинул столик со всем, что на нем было. Боже мой! Я сейчас со стыдом вспоминаю о представлении, которое устроил для окружающих. Посуда и столовые приборы с грохотом попадали на пол, в зале наступила тишина, а посетители, сидевшие поблизости, в испуге отпрянули, когда персонал бросился ко мне и стал меня успокаивать. Но в моей памяти все всплывала и всплывала картинка с погружающимся в розовую плоть ножом и алой кровью, сочащейся из нее.

Я понял, что меня вот-вот вытошнит. Я растолкал официантов и едва успел выбраться наружу, как мое тело сложилось пополам и содержимое желудка оказалось на тротуаре, вызвав переполох среди оказавшихся рядом прохожих. А пожилая пара, изучавшая меню в витрине, поспешно удалилась. Я полагаю, что вид человека, выскакивающего из ресторана и блюющего у входа, — не лучшая реклама для заведения.

Мне хочется думать, что дело было не в самом бифштексе. Возможно, причиной столь бурной реакции стало что-то съеденное мной в тот день ранее. Но приступ тошноты случился так внезапно. Без всякого предупреждения. В противном случае я, конечно же, не стал бы блевать прямо на улице. Похоже, тут вырисовывается некая закономерность. Кажется… иногда я почти теряю голову…

Мне все это представляется так: или я действительно сошел с ума, или же эти происшествия инициирует мое подсознание как отклик на некоторые события, случившиеся до того, как я потерял память. Но я знаю, знаю, что я — не сумасшедший. Поэтому меня пугает происходящее. И я хочу, чтобы все это прекратилось.

Прошлым вечером я быстро пошел домой, на случай если администрация ресторана вызовет полицию или сделает что-нибудь столь же чреватое неприятностями для меня. Я продолжал идти с опущенной головой, с горящими от стыда щеками.

Подойдя к своему дому, я остановился и достал из кармана помятую коробочку с рыбьим кормом. С минуту я с ненавистью смотрел на нее в слабом свете уличного фонаря, а потом швырнул в стоявшую рядом урну, поднялся в квартиру и лег спать.

4 октября

Пару дней назад позвонил Стефоми, предложил встретиться и выпить вместе в баре отеля, где он остановился. Тогда мне эта идея очень понравилась, но в это утро я чувствовал себя так, что мне никого не хотелось видеть. Мне не хватало ощущения, что коробочка с кормом для рыбок лежит в кармане. Я понимал, в какое жалкое состояние впал, поэтому не позволил себе начать рыться в урне, чтобы отыскать ее в мусоре. Но и доставать новую коробочку из буфета, где они были сложены, я тоже не стал. Однако теперь я уверен, что мои родственники не вернутся, — ведь я нахожусь здесь уже два месяца. Никакой отпуск не бывает столь долгим. И на самом деле никаких рыбок не существует. Должно быть, я приехал в Будапешт самостоятельно. Моя прежняя жизнь могла протекать где угодно, и я совершенно не представляю, какой она была. Возможно, мне придется, в конце концов, обратиться за помощью в полицию… Утром я почти решил, что так и сделаю, но сейчас уже не столь уверен в этом.

Я попытался отменить встречу со Стефоми — сегодня мне хотелось остаться дома и побыть одному. Однако его телефон не отвечал, так что в итоге я был вынужден пойти на нашу встречу, хотя теперь этому даже рад. Когда я увидел «Хилтон» — отель, в котором остановился Стефоми, — он произвел на меня сильное впечатление. Отель принадлежит к числу самых роскошных гостиниц Будапешта и находится на другом берегу Дуная, в районе Замка, — мне пришлось идти к нему по Цепному мосту. В ансамбль отеля входят готическая церковь и монастырь иезуитов, а открывающийся отсюда вид на Дунай и Пешт просто завораживает.

Бар, где я должен был встретиться со своим приятелем, располагался в настоящем средневековом погребе под отелем. Признаюсь, меня разочаровала перспектива провести время здесь, а не в одном из баров наверху, откуда виден Дунай. Казалось нелепым сидеть и выпивать в подвале, под землей, когда можно было бы любоваться такими великолепными пейзажами. Но Стефоми ждал меня внизу, и я, следуя указателям, направился к бару, полагая, что окажусь в нем, спустившись по нескольким ступенькам.

Однако вместо этого мне пришлось преодолеть несколько лестничных пролетов, прежде чем я оказался перед дверью с надписью, извещающей, что за ней находится винный погреб. Открыв дверь и просунув голову внутрь, я очень удивился, увидев еще одну лестницу, вырезанную в каменном монолите, уходящую по дуге вниз, в полумрак, и единственный светильник над ней, дающий рассеянный желтоватый свет. На какое-то мгновение меня охватило сомнение: нахожусь ли я по-прежнему в «Хилтоне» или забрел в какой-то подземный монастырь? Я обернулся и посмотрел назад, но знак определенно указывал на эту дверь. Пожав плечами, я стал осторожно спускаться со смутным предчувствием услышать останавливающий меня окрик, хотя не было видно ни единого человека.

Шероховатый камень был холодным на ощупь, а в воздухе стоял слабый специфический запах плесени и сырости, характерный для подлинно старинных помещений. Витая каменная лестница привела меня к короткому переходу, оканчивающемуся аркой. Я замер в смятении, увидев над входом под арку дугообразную надпись, сделанную черными буквами: «Фауст».

— А ты опоздал, — раздался голос снизу, заставивший меня вздрогнуть.

Сощурив глаза, я разглядел в конце каменной лестницы поджидавшего меня Стефоми. Он стоял, прислонившись спиной к стене, засунув руки в карманы, почти скрытый тенью из-за слабого освещения.

— У меня… э-э-э… возникли некоторые затруднения при поисках, — сказал я, глядя на него с лестницы.

— Да, такое бывает. Я думаю, большинство туристов, что поднимаются наверх, даже не знают о его существовании. Их привлекают панорамные окна в барах современного типа наверху. Но уверяю тебя, этот бар гораздо лучше.

Я в нерешительности медлил, почти по-детски испугавшись присоединиться к нему. Причиной было название погреба: «Фауст»… Когда-то уважаемый человек, которого Мефистофель сумел так хитроумно развратить и обесчестить.

— Что-нибудь не так? — спросил Стефоми, удивившись, что я остановился.

Я хотел спросить, не могли бы мы все-таки подняться в один из тех залитых солнцем и заполненных туристами баров, но было ясно, что Стефоми хотел показать мне именно этот погреб. Я понял неуместность такого вопроса, а потому преодолел несколько ступенек и направился следом за ним вглубь бара.

Помещение было совсем небольшим, в нем нашлось место только для шести столиков. Стены здесь плавно переходили в потолок, образуя полукруг. Помимо необычного светильника, упрятанного в каменную нишу, помещение освещали свечи. Их свет отражали многочисленные бутылки, рядами стоящие вдоль стен на старинных деревянных полках. В погребе не было никого, кроме бармена, стоявшего за маленьким столиком у входа. Откуда-то доносились негромкие звуки виолончели, хотя нигде не было видно динамиков.

Стефоми заказал бутылку «Szekszárdi Merlot», мы подошли к одному из столиков в углу и уселись в старые скрипучие кресла с мягкими сиденьями.

— Как давно ты живешь в этом отеле? — спросил я, после того как официант принес нам вино и неслышными шагами вернулся к своему столику.

— С тех пор, как приехал в Будапешт. Больше месяца уже. Несколько лет назад я получил наследство и теперь могу позволить себе с удовольствием путешествовать по миру.

— А как насчет твоей семьи? — спросил я. Вопрос прозвучал невесело — я все еще продолжал с грустью размышлять об утрате своей собственной.

Лицо Стефоми внезапно помрачнело, он горько усмехнулся.

— Боюсь, что моя семья прекратила отношения со мной, — произнес он.

Я, конечно, знал, что подобные вещи случаются. Знал, что семьи могут распадаться, что семейная вражда может годами не позволять родственникам разговаривать друг с другом. И все же я не мог избавиться от чувства досады, вызванной словами Стефоми. Какая утрата! По крайней мере, у него была семья.

— В этом виноват не я, — продолжал Стефоми, несомненно заметивший выражение моего лица. — В основном не я, — уточнил он с улыбкой после паузы. — Все началось с пустяка — ты знаешь, как это бывает. Но потом ситуация каким-то образом… — он сделал в воздухе круг рукой, стараясь подобрать нужное слово, — обострилась. И теперь, даже если я появляюсь в нашем доме, отец и братья не желают со мной разговаривать. И даже не хотят меня видеть. — Он вдруг улыбнулся и слегка пожал плечами. — Я думаю, положение можно было бы спасти, если бы несколько лет назад я не доказал, что они были не правы в одном деле. Именно этого они и не могут мне простить. Ну а как у тебя? Отношения с родственниками приличные или ты как чумы избегаешь рождественских встреч с ними?

Рождественские встречи… Мне не удалось сдержать скорбной усмешки. Я никогда не думал о Рождестве, до которого оставалось всего два месяца. Что я собираюсь делать в день Рождества? Сидеть в одиночестве в своей квартире и размышлять о том, чем могут сейчас заниматься мои родители? Чем могут заниматься мои братья и сестры? Чем могут заниматься… моя жена… мои дети? Я вдруг почувствовал, что очень нуждаюсь в них — в тех людях, которых я больше не знаю. Что, если они бросили меня, посчитав умершим?

— Прости, Габриель. У меня не было намерения совать нос в твои дела, — тихо сказал Стефоми, по-своему истолковав мое молчание.

— Нет-нет, тебе не за что извиняться, — запротестовал я. — Дело в том, что я… я не знаю своих родственников. Не могу их вспомнить.

— Что ты говоришь? — тихо спросил Стефоми, удивленно подняв брови. — Ты был приемным ребенком?

Я мог бы тут же ответить «да». Но Стефоми действительно стал моим другом. Он умный человек. Возможно, он сумеет предложить какое-то решение моей проблемы. Сможет как-нибудь помочь мне. Может быть, он знает, как выйти из этой ситуации, не обращаясь в полицию.

— Никаких рыбок нет, — произнес я вдруг. — Все это время я думал, что они действительно существуют, но… здесь никого, кроме меня, нет. И я даже не уверен в том, кто я такой.

И я открыл ему всю правду. Рассказал, как два месяца назад я очнулся, лежа на полу в кухне, и что совершенно ничего не помню о своей прежней жизни до того дня. Что у меня нет никаких предположений о том, где я мог жить прежде и кем я мог быть.

Но я не рассказал ему о происшествии в темных улочках Будапешта тем поздним вечером, когда я не сумел удержаться, чтобы не избить пятерых налетчиков. Не рассказал и об ужасном отвращении, внезапно охватывавшем меня при виде растерзанной бабочки, старинной книги или кровоточащего бифштекса. Ничего не сказал и о странной, таинственной женщине, убежавшей от меня. Я не хотел отпугнуть единственного человека, которому, как мне казалось, могу довериться.

Я опасался, что его могут удивить и испугать мои проблемы или он тут же примется разоблачать меня как маниакального лжеца. Однако, когда я закончил свой рассказ, Стефоми некоторое время сидел молча, слегка нахмурившись и крутя своими тонкими пальцами бокал, словно раздумывал над разгадкой занятной головоломки.

— Амнезия? — спросил он после паузы. — Очень странно. И все из-за удара полкой и падения со стула?

— Насколько я понимаю, да.

— И в твоей квартире нет ничего, что могло бы прояснить, как ты жил до этого? И никто не пытался связаться с тобой?

— Нет, но это потому, что я поселился там как раз перед этим случаем. Думаю, никто не знает, где я нахожусь.

— Ты прав, Габриель. Это какая-то идиотская загадка. Но я уверен, амнезия не будет постоянной. Обычно так не бывает. Ты просто должен подождать, пока она пройдет.

— Подождать? — спросил я с недоумением. — Но это же может продлиться годы!

Стефоми пожал плечами:

— Тогда остается лишь одно — идти в полицию. Ведь нет ничего, что остановило бы тебя, если ты решишь так поступить.

Я заметил, что, произнося эти слова, он очень внимательно смотрел на меня. Я не сказал ему об огромной сумме наличными, обнаруженной мною в квартире, и не имел никакого желания посвящать его в те зловещие подробности, которые намеренно опустил в рассказе.

— Я бы не хотел делать этого… — начал я неуверенно.

— Ну что ж, если твоих родных в этой стране нет, то, наверное, венгерская полиция мало что может сделать. На твоем месте я бы все-таки попробовал подождать. Я имею в виду, что твои родственники и друзья должны знать, что ты переезжаешь в Будапешт. Кто-нибудь из них рано или поздно станет тебя разыскивать, даже не зная точного адреса. Живущих здесь англичан не слишком много. Прошло ведь всего два месяца, Габриель. Я уверен, в конце концов все разрешится само собой. А если твои родственники чем-то похожи на моих, тогда приготовься оберегать свою жизнь, после того как они узнают, что ты умудрился отключиться от удара полкой через несколько дней после переезда.

Его отношение намного улучшило мое настроение. Я не буду всегда пребывать в таком положении. Это всего лишь вопрос времени. Из-за этого не стоит впадать в истерику. И я рад, что доверился Стефоми. Возможно, со временем я смогу рассказать ему и обо всем остальном. И наверное, он также сможет предложить некое рациональное истолкование всему тому, что услышит от меня.

Когда я вернулся домой после встречи со Стефоми, то некоторое время размышлял над тем, что он говорил, и стал воспринимать свое положение гораздо спокойнее. Я не следил за ходом времени, и когда наконец взглянул на часы, то понял, что уже поздно идти ужинать. К тому же начался дождь, крупные капли растекались по темным стеклам окон. Только тогда я осознал, что уже давно сижу в гостиной на диване в полной темноте. Протянув руку, я включил ближайший светильник, озаривший комнату мягким светом. Было тихо, только из-за окна доносился шум дождя. Я взглянул в зеркало, висевшее на противоположной стене, и стал следить за движением секундной стрелки отраженных в нем часов. Она совершала круги в направлении против часовой стрелки — странное, противоестественное зрелище.

И вдруг совершенно внезапно он появился здесь. Я даже не увидел, как он вошел. В зеркале позади меня, рядом с книжным шкафом, стоял человек. Когда наши взгляды встретились, отразившись в стекле, глаза его вспыхнули ненавистью. Я узнал его. До этого я уже видел его дважды, оба раза — во сне. В первом случае он вошел в квартиру и уничтожил визитку, которую дал мне Стефоми. Во втором он находился в базилике Святого Стефана, когда фашисты снимали колокол. Теперь вокруг него опять трепетали языки пламени и стекали, словно вода.

— Предатель! — прошипел он с отвращением. — Убирайся туда, откуда явился!

Языка определить я не смог, но сказанное понял. Голос у него был глубокий, жесткий, стального тембра. Я попытался что-то сказать в ответ, но не смог открыть рта, не смог пошевелить ни рукой, ни ногой. А он вдруг выхватил из шкафа и швырнул в меня толстую книгу, с обложки которой посыпались искры. Вид охваченной пламенем книги, летящей в мою сторону, вывел меня из оцепенения, я инстинктивно повалился на пол и закрыл голову руками…