Девятый круг

Но Моцарта преследовали долги, и он умер в возрасте тридцати пяти лет. То есть ему было ровно на два года больше, чем мне сейчас. И что еще хуже, его похоронили как бедняка в безвестной могиле. Вольфганг Амадей Моцарт! Где же во время его смерти были все те правители, для которых он сочинял? Где были тогда великие императоры, королевы и знать, наслаждавшиеся его музыкой? Какой позор! Меня ужасно огорчает, что местом его последнего упокоения стала необозначенная могила на участке кладбища, предназначенном для людей незначительных. Какая вопиющая несправедливость! Она меня возмущает, и, если я размышляю об этом достаточно долго, меня начинает охватывать гнев, и тогда мне приходится заставлять себя отвлечься на что-нибудь другое.

После музыки великих композиторов я переключился на стихи поэтов, обладавших блестящим даром слова, таких как Вордсворт, Байрон, Блейк, Колридж и Шелли… Но мой любимец — это Китс, с его даром саму грусть делать прекрасной. Как это ему удается? Эта его идея, что между красотой, радостью и печалью различие не так уж велико, что они не так уж далеки друг от друга… Это немного меня успокаивает, сглаживает остроту чувства одиночества.

Китс умер совсем молодым — ему было двадцать пять. Это несправедливо. В мире и так достаточно мало прекрасного. Если бы Китс и Моцарт дожили до девяноста, сколько еще они смогли бы создать! Мне хочется читать стихи, которые никогда не были написаны, слушать музыку, которая никогда не была сочинена. Я чувствую себя так, словно меня обманули! Но, несмотря на личные трагедии этих людей, их творения умиротворяют меня так, как ничто другое. Непреходящая природа красоты, сохранившаяся на протяжении двух столетий… В конечном счете я не думаю, что мне нужен кто-то еще. И если бы только у меня была возможность оставаться здесь, в этой квартире, читать эти стихи и слушать Моцарта — я уверен, мне было бы этого достаточно… Чего же еще я мог бы желать?

Какое-то время я подумывал о том, чтобы завести собаку. Если в квартире появится любимое животное, она может показаться более обжитой. Ну и был бы кто-то, кто радостно встречал бы меня, когда я возвращаюсь домой. Даже кошка сгодилась бы. Мысль о ней, мурлыкающей, свернувшейся клубочком у меня на коленях по вечерам, спящей в моей постели, полностью зависящей от меня в своем пропитании и прочих нуждах… Конечно, общение с ними едва ли может заменить отношения с людьми, но, по крайней мере, рядом было бы существо, испытывающее добрые чувства ко мне, любящее меня, полагающееся на меня, нуждающееся во мне…

Однако это тоже не было выходом из положения, поскольку оказалось, что животные меня не любят. Они меня боятся. Я установил это лишь несколько дней назад. Двое детей гуляли в парке со своими собаками — девочка с немецкой овчаркой и мальчик со спаниелем. Девочка оказалась недостаточно сильной, чтобы справиться со своей подопечной, и, когда дети сблизились, овчарка вдруг бросилась на спаниеля и укусила его, тот ответил ей тем же, вскоре обе собаки вырвали из рук детей поводки, и началась страшная свалка. Дети в ужасе смотрели, как их любимцы изо всех сил стараются перегрызть горло друг другу. Громкий лай, визг и рычание привлекли внимание прохожих, но, похоже, никто из них не решался разнять дерущихся собак. И я не могу никого осуждать — обе они превратились в один сплошной клубок тел, челюстей, слюны и крови. И было похоже, что овчарка скоро прикончит меньшего по размерам спаниеля.

Я поднялся со скамейки, на которой сидел, подумав, что мог бы проводить домой мальчика с его мертвой собакой и таким образом познакомился бы с его родителями. Они могли бы пригласить меня в дом, например на чашечку кофе или что-нибудь в этом роде. Но как только я двинулся к месту схватки, мне пришло в голову, что я буду принят более радушно, если появлюсь там с их сыном и со спасенной собакой. И чем больше я думал об этом, тем менее вероятным мне представлялось приглашение выпить чего-нибудь, если собака будет мертва, а внимание всех сосредоточится на рыдающем пареньке. Ведь вряд ли родители дадут ему в руки лопату и предложат самому выполнить все необходимое.

Поэтому я быстро подошел к дерущимся животным, сумел каким-то образом схватить каждого за загривок и растащил в стороны. Овчарка сразу же с рычанием кинулась было на меня, но в следующее мгновение отпрянула, прижалась к земле и жалобно заскулила. Точно так же повел себя и спаниель. Несколько растерянный, я вручил собак их владельцам.

Спаниель, хоть и серьезно покалеченный, остался живым, а через несколько секунд к нам подбежала мама мальчика, оглядела собаку и быстро увела обоих к своему автомобилю, очевидно, чтобы поехать в ветеринарную лечебницу. На меня она даже не взглянула и уж тем более не пригласила к себе на кофе, чтобы отблагодарить за вызволение питомца ее сына. Неблагодарное это дело — спасение. Вот и та загадочная женщина даже не попыталась поблагодарить меня за то, что в глухом закоулке я спас ее от грабителей. Почему все люди такие эгоисты? Наверное, мне лучше оставаться самому по себе.

Вчера вечером, возвращаясь к себе, я увидел около самого дома кошку. Я хотел ее погладить, но, когда она меня увидела, шерсть ее поднялась дыбом, она зашипела, стала плеваться и завыла утробным голосом. Такое отношение ко мне животных, особенно собак, удручает меня. Я уже почти проникся идеей завести у себя домашнее животное. Но в то же время меня беспокоит такое их поведение. Что же они видят, когда смотрят на меня? Что вызывает у них страх? Может, они ощущают мою амнезию? Я где-то читал, что собаки способны чувствовать в людях эпилепсию. Но когда-нибудь я все-таки возьму себе питомца. Просто надо подождать, когда ко мне вернется память, вот и все.

Сегодня в первый раз мне по почте пришла бандероль. Меня очень удивило, что какой-то человек что-то мне послал, и в первый момент я подумал, что это ошибка, что пакет предназначался другому жильцу этого дома. Но на ярлыке, наклеенном поверх упаковки, было четко и ясно написано: «Господину Габриелю Антеусу». Мое сердце забилось от волнения, несколько минут я просто сидел в гостиной, уставившись на аккуратно упакованную коробку, лежащую на столе. Вот наконец то, чего я так ждал, — установленный с кем-то контакт. С человеком, который знал меня до потери мною памяти. И если внутри есть обратный адрес, я смогу связаться с ним. И если там написано только имя, я обязательно найду способ разыскать этого человека.

По этикеткам на упаковке было ясно, что бандероль отправлена из Италии. Кто-то там знал мое имя, мой адрес… Вот здесь, на кофейном столике, лежало связующее звено между моей прошлой жизнью и нынешней. Наконец я подался вперед, схватил пакет и с большой осторожностью высвободил клапаны картонной коробки.

Сильнейшее разочарование охватило меня, когда обнаружилось, что отправителем бандероли был я сам. Несколько месяцев назад я отправил заказ в один из антикварных букинистических магазинов Италии. Тщательно завернутая книга внутри коробки оказалась действительно старой, с потертыми краями. И можно представить себе, сколько она стоила. На богато украшенном переплете из красной кожи, выцветшей от времени, золотыми буквами было вытеснено: «Миры демонов». К моему большому огорчению, это оказалась книжка про демонов, иллюстрированная гравюрами, изображающими извивающихся и корчащихся дьяволов и бесконечные муки в подземном царстве Ада. И почему эта жуткая тема так интересовала меня прежде? Я мог бы просто выкинуть эту книгу — на моих книжных полках уже было более чем достаточно литературы про дьяволов и про Преисподнюю, — но она была слишком уж дорогой, чтобы ее выбрасывать.

Я положил старинный фолиант на стол, взял пиджак и направился к двери. У меня было намерение выйти из дому, позавтракать в ближайшем кафе, а потом отправиться во Внутреннюю приходскую церковь, одну из немногих в Будапеште, где я еще не успел побывать. Я люблю церкви и вообще места, связанные с религией. Они вселяют в меня чувство защищенности. И потом, всегда остается смутная надежда, что при посещении одного из таких мест я столкнусь с Задкиилом Стефоми. Кроме того, я был намерен пойти вечером в бар или в какое-либо подобное заведение. Ведь в барах люди разговаривают друг с другом, верно?

Но, взявшись за ручку двери, я помедлил. Книга, находящаяся в комнате, почему-то будоражила мое сознание, настойчиво тянула к себе, и я понял, что не могу оставить ее просто так и уйти. Я прошел в кухню, бросил там пиджак на стул и вернулся в гостиную. Уставившись на книгу, я пытался понять, зачем мне нужны были все эти хлопоты, связанные с заказом книги в Италии, когда у меня и так полно литературы про Преисподнюю. И вот лежит здесь эта идиотская покупка и словно глумится надо мной.

В конце концов я уселся на диван, снова взял в руки книгу и аккуратно раскрыл ее. По-моему, тогда было около девяти утра. А когда я решил снова взглянуть на часы, оказалось, что уже далеко за полночь. Целый день я ничего не ел, но не чувствую себя голодным даже сейчас. Я читал книгу не потому, что наслаждался ею, а потому, что содержащиеся в ней сведения разжигали во мне некое забытое пламя, побуждали меня читать все дальше и дальше, не замечая наступления ночи, по мере того как пыль времени стиралась с покрытых ею фрагментов памяти, снова запечатлевая их в центре сознания.

Так я провел весь день, заново узнавая как самих дьяволов, так и места, откуда они появляются. Это чтение растревожило меня. В книгах дьяволов называют «падшими ангелами». Мне это не нравится. Правда, мне это совершенно не нравится. Демоны и ангелы должны быть противниками. Мне отвратительна мысль, что демоны когда-то были ангелами, что они когда-либо имели отношение к Царствию Небесному… По-моему, это богохульство. Но может ли быть богохульством то, что признается самой Библией?

В книге упоминается Люцифер, который, прежде чем стал известен как Сатана, был самым любимым и самым доверенным ангелом Господа до того дня, когда он отказался низко поклониться Адаму и вследствие этого был низвергнут с Небес в адскую бездну, в глубины земной коры. Уязвленная гордость и злоба целиком завладели Люцифером и постепенно уничтожили в нем все доброе и ангельское.

После того как Люцифер впал в немилость, другие ангелы также восстали против Бога и переметнулись на сторону Сатаны. Битва между Божьими ангелами и дьяволами Сатаны продолжается до сих пор, хотя в основном столкновения происходят у границ Преисподней. В книге говорится, что ангелов по-прежнему заманивают в ряды приспешников Сатаны, а самыми вероятными кандидатами на предательство являются ангелы, охраняющие подступы к границам Ада и тем самым вступающие в тесные контакты с демонами.

Однако похоже, что ситуация работает в обе стороны и что ангелам также иногда удается переманить дьяволов из-за границы на свою сторону. На мой взгляд, это весьма отвратительная идея. Подобное общение должно быть категорически пресечено. Одна и та же личность не должна иметь возможности превращаться то в ангела, то в демона, беспрестанно пересекая границы, представая то в одной, то в другой ипостаси, а потом перевоплощаясь снова. Сама эта ситуация неприемлема в принципе.

Но еще гаже представление о том, что некоторые дьяволы, подобно Сатане из библейской Книги Иова, обладают специальными «пропусками», позволяющими им эпизодически посещать Царствие Небесное для участия в поединках умов с ангелами. Поединки умов! Какое кощунственное, нечестивое легкомыслие!

В книге также содержался рассказ о демоне по имени Мефистофель, который вызывает у меня особое беспокойство. Этот Мефистофель, или Мефисто, был вторым после Люцифера ангелом, впавшим в немилость. Он сделался правой рукой Сатаны и стал одним из семи Князей Тьмы. Происхождение его имени неясно, но наиболее распространено такое толкование: «тот, кто уничтожает посредством лжи». Если Люцифер отверг Всевышнего из-за зависти и уязвленной гордости, то Мефистофель отвернулся от Бога по причине саркастического склада своего ума и присущего ему цинизма. Эти свойства натуры привели к тому, что быть ангелом ему стало скучно. О Мефистофеле говорится как о блестящем специалисте по совращению человеческих душ с пути почитания Бога и вовлечению их в греховную жизнь, грозящую осуждением на вечные муки. Умнейший и коварнейший из дьяволов, он искушает людей самыми тонкими и хитроумными способами.

В рассказе говорится о том, как Мефистофель заключил с Господом пари, касающееся ученого по имени Фауст. Демон заявил, что, если только ему будет предоставлен случай, он сумеет направить ученого на путь греха. Господь принял вызов и предоставил Мефистофелю право вмешиваться в жизнь Фауста, высказав при этом уверенность, что даже в самые тяжелые и мрачные минуты Фауст не собьется с пути добродетели. Однако в конце концов ученый поддался уловкам Мефистофеля и, как тот и предсказывал, ушел из жизни с обагренными кровью руками.

Существует мнение, что Фауст никогда не хотел и не предполагал тех бед, которые обрушились на него и на близких ему людей, и что они вообще никогда бы не случились, если бы не хитроумные и тонкие манипуляции Мефистофеля, изображавшего из себя друга ученого.

Прочитанное о Мефистофеле, о его порочности и обольщении Фауста вызвало у меня сильное отвращение, и я решил было отложить книгу и выйти из квартиры, ибо у меня внезапно возникло чувство страха от пребывания в замкнутом пространстве. Но затем мой взгляд привлекло имя. Это было мое собственное имя, имя архангела Габриеля, а увидев его на странице в окружении имен дьяволов, демонов и Князей Тьмы, я вдруг занервничал, мне стало не по себе.

Продолжая читать, я вспомнил о существовании особой категории падших ангелов. Известные как Стражники, посланные на Землю наблюдать за развитием человеческой расы, они попытались передать людям такие знания, к восприятию которых люди еще не были готовы. Но хуже всего было то, что они стали влюбляться в дочерей сынов человеческих и те рожали от них. Так появилась раса гигантов, которые истощили все земные ресурсы, что вызвало среди людей разорение, нищету и голод. Поэтому Господь решил уничтожить свое творение, наслав на Землю Великий Потоп, а потом начать все сначала…

Но в этом присутствует некая несправедливость, не так ли? Ведь люди молились Богу, потому что хотели есть, они умирали от голода… А Он ответил на эти молитвы тем, что всех их утопил. Я уверен, что не на такую помощь надеялся каждый страждущий, преклоняя колени для молитвы… Убежден, наши предки восприняли это событие как проявление крайней жестокости…

Посланные на Землю ангелы схватили Стражников и заточили их в третьем круге Ада. Там им сообщили, что Бог решил уничтожить все то, что они помогали создавать на Земле, но прежде их заставят наблюдать за тем, как их дети истребляют друг друга. Архангелу Габриелю было поручено спровоцировать войну между гигантами, чтобы их постигла ужасная смерть от рук друг друга, после чего на сушу обрушится гигантский потоп и уничтожит оставшихся. Стражники взывали к Богу о милосердии от имени своих детей, но их мольбы были отвергнуты. Габриель поступил так, как ему было приказано: пробудил в гигантах такую неукротимую ярость, что в случившейся скоротечной и кровавой войне они буквально рвали друг друга на куски. И с тех пор Стражники ненавидят Габриеля. Но разумеется, я не верю ни единому слову из всего этого, ведь ангелы не вступают в интимные отношения с людьми. И даже если бы такое случилось, у Господа должны были быть чертовски веские причины для столь яростной реакции. Он не стал бы убивать людей за любовные связи. Но даже если эта книга всего лишь нагромождение лжи, она пугает меня, поэтому я упрятал ее под шкаф, рядом с деньгами. Я намерен делать вид, что ее нет. И что я вообще никогда ее не видел.

Чтобы перестраховаться, я открыл одну из моих старых книг об ангелах — одну из тех, которые представляют их в гораздо более привлекательном свете, описывая доброту, сострадание и милосердие их ко всему роду человеческому, равно как и их стремление спасти как можно больше человеческих душ. Именно тогда я и сделал два открытия.

Подобно многим моим книгам, эта также изобиловала пометками, подчеркиваниями и карандашными пояснительными надписями, сделанными моим косым почерком. Особенно много карандашных пометок относилось к двум ангелам. Одним из них, естественно, был архангел Габриель. Рядом с его изображением на полях крошечными буковками было написано: «Будапешт, площадь Героев, памятник Тысячелетия — Габриель». Я никогда не был на площади Героев, но решил пойти туда завтра, чтобы увидеть этот памятник.

Вторым открытием стал другой архангел — Задкиил, также удостоившийся многочисленных примечаний и комментариев. Он ангел памяти, милосердия и человеколюбия, а также один из двух знаменосцев, пребывающих рядом с архангелом Михаилом во время сражений. Меня пронзила острая боль, когда я осознал, что это уже четвертый пункт в перечне нашего общего с Задкиилом Стефоми, — мы оба носим имена ангелов. И мы оба как-то связаны с Михаилом, величайшим из архангелов и наиболее доверенным слугой Господа. И это была церковь его имени, та, возле которой мы встретились. Я думаю, должна существовать некая особая связь между мной и ангелами. Меня зовут Габриель, и это имя принадлежит ангелу. Я спас женщину, которая по глупости убежала ночью в глухой переулок… Да, и еще я спас принадлежащую мальчику собаку. В каком-то смысле я подобен ангелу. Я охраняю и спасаю.

16 сентября

Бог со мной. Это правда. И Он, должно быть, благоволит ко мне. Сейчас уже очень поздно, но я совсем не устал. Сегодня я снова встретился с Задкиилом Стефоми. Каковы были шансы? В самом деле, какова вероятность случайной встречи, происходящей вот так, дважды?

Ранее я писал о своем намерении посетить площадь Героев и памятник Тысячелетия, с которыми, согласно моим заметкам на полях одной из книг, как-то связан Габриель. Когда этим утром я проснулся, погода была такой ужасной, что у меня возникла мысль вообще не выходить из дому. Все небо заволокли тяжелые, мрачные грозовые тучи, в окна хлестал дождь. Стекла в рамах подрагивали, а из-под половиц и из щелей в дверях тянуло холодом. Я уже подумывал, а не включить ли отопление и не забраться ли снова под одеяло, поскольку никому и ничем не был обязан — ни коллегам по работе, ни работодателям, ни друзьям или родственникам. И ничто не могло заставить меня выйти из теплого, сухого жилища в это ревущее ненастье.

Но тишина в этой маленькой квартирке, запущенной и неприглядной, угнетает меня. Так что я сел в метро, идущее к площади Героев, втиснувшись в вагон вместе с другими промокшими и раздраженными пассажирами, теснившими и толкавшими друг друга. Однако, добравшись до нужной станции и подойдя к лестнице, ведущей наружу, я заколебался, сообразив, что не взял с собой зонта.

У меня даже мелькнула мысль о возвращении домой. Но книга о демонах все еще беспокоила меня. Особенно описание того, что совершил Габриель… Конечно, не потому, что я хотя бы на минуту поверил этому. И все же я никак не мог избавиться от ощущения смутной тревоги, охватившей меня в ту ночь. Я чувствовал, что, если бы мне только удалось увидеть ангела Габриеля в связи с чем-то хорошим и добрым, все мои страхи немедленно рассеялись бы. Церемония празднования тысячелетия Венгрии состоялась на площади Героев в 1896 году. Мне хотелось увидеть изваяние Габриеля, связанное с этой эпохой развития и надежд, чтобы избавиться от горечи, которая не оставляла меня после прочтения этой книги.

Я стал медленно подниматься по лестнице, чтобы выйти на улицу, под дождь, не очень представляя, сколько придется идти до площади. Оказавшись на последней ступеньке, я остановился и огляделся. Оказалось, что станция метро «Hösök Tere» находится возле площади, и с того места, где я стоял, открывался прекрасный вид на величественный памятник Тысячелетия. Увертываясь от автомобилей, я пересек улицу и подошел к монументу. Вокруг было пусто — это неудивительно, ибо дождь достиг такой силы, что уровень воды на мостовой в некоторых местах был по щиколотку. Пока я шел к памятнику, где-то вдалеке глухо пророкотал гром. И пока я стоял там и разглядывал грандиозное сооружение, ледяные струи стекали у меня по шее, капали с волос и с кончиков пальцев. Но я был доволен собой, ибо в конце концов, несмотря на ужасную погоду, решился покинуть квартиру.

Памятник состоит из высокой центральной колонны и двух дугообразных колоннад по обе стороны от нее. Я едва обратил внимание на скульптуры Войны и Мира в их тяжеловесных каменных колесницах и на венгерских героев, вождей, государственных деятелей и королей внизу, в просветах между колоннами, потому что венец величия ансамбля — установленная в центре грандиозная 120-футовая колонна коринфского ордера. На ее вершине стоит Габриель, в одной руке он держит корону святого Иштвана, в другой — апостольский крест, а за его спиной распростерты огромные крылья. Я смотрел на него и чувствовал, как улетучиваются все мои тревоги и мрачные чувства прошлой ночи, уступая место спокойствию и умиротворению, несмотря на то что хлещет проливной дождь, а надо мной нависли грозовые тучи. Ощущение было таким, словно ангел говорил со мной. Я был уверен: он как-то понял, что я нахожусь здесь. И он узнал меня, даже если никто другой не сделал этого.

Каменный ангел был окружен венгерскими национальными героями, а вовсе не дьяволами. Он предводительствовал в эпоху развития и процветания, а вовсе не во времена жестоких и кровавых войн. Он был таким огромным — его наверняка можно было увидеть с расстояния в несколько миль. Дождь стекал с мощных копыт громадных каменных коней на постаменте колонны, а их круглые глаза, как и глаза героев, смотрели вниз, на меня, с выражением мрачного величия и почти уязвленной гордости…

— Эта компания неплохо смотрится, не так ли? — произнес у меня за спиной знакомый голос, почему-то отчетливо слышимый, несмотря на шум усиливающегося ненастья. — Геройствовать — это занятие серьезное.

Я обернулся так резко, что даже заломило шею, и увидел человека, стоящего в нескольких шагах позади меня. От неверия в неожиданную удачу у меня отвисла челюсть.

— Стефоми?

— Привет, Габриель, — ответил он. — Пришел кое-кого навестить? — Он кивнул в направлении статуи ангела. — Должен заметить, ты выбрал для этого прекрасный день.

— Я… — На мгновение я замолк, отвернулся от монумента и шагнул по направлению к нему. Мне пришлось побороть горячее желание схватить его, чтобы он снова не проскользнул у меня между пальцами. — Я потерял номер твоего телефона, — сказал я наконец. — Вот почему я не…

— Это не важно, — перебил меня Стефоми, махнув рукой. — Вижу, не я один настолько глуп, что вышел в такую погоду на улицу без зонта. Мне тоже захотелось увидеть этот памятник, но… Ладно, черт с ней, с культурой, когда так льет сверху. Давай лучше пойдем и выпьем чего-нибудь.

Вот так я встретился с ним снова. Кто бы поверил в это? Мы оставили героев мокнуть под дождем и отыскали неподалеку от площади небольшое кафе. В нем царило необычное оживление, было полно посетителей, нашедших здесь убежище от непогоды. К счастью, оставалось еще несколько свободных столиков в глубине зала возле потрескивающих каминов. А еще там были лампы, светившие теплым оранжевым светом. Вокруг сидели люди, потягивающие пиво и оживленно беседующие, между столиками сновали официантки с подносами, балансирующими у них на ладонях.

Мы оба заказали по пинте barna и, поскольку пропустили ленч, блюдо копченых свиных ножек, а так же порцию pogása, особенно вкусной со шкварками, сыром и красным перцем. А потом мы беседовали, слава богу, на нейтральные темы, так что лгать мне не пришлось. Стефоми на этот раз не задавал вопросов личного характера, за что я был ему благодарен. Вместо этого он, похоже, вполне довольствовался тем, что говорил о себе, и я был весьма рад его слушать.

Время пролетело быстро, и я удивился, как незаметно кончился день, — когда я в одиночестве пребываю в своей квартире, оно течет гораздо медленнее. Наконец Стефоми взглянул на свои часы, а потом показал их мне.

— Я виноват, Габриель, — сказал он. — Мы пробыли здесь несколько часов, а я почти ничего не спросил у тебя про тебя самого. Понимаешь, это проявление одного из неписаных требований к преподавателю: тебе должно нравиться, как звучит твой собственный голос. Почему бы нам не перебраться в ресторан, где на сей раз говорить стал бы уже ты?

Я заколебался, пытаясь подавить привычное смятение. У меня не было желания говорить. Я мало что знаю о себе, чтобы быть в состоянии вести достаточно длительный разговор на такую тему. «Меня зовут Габриель…» Сколько же времени понадобится, чтобы произнести эту фразу? К тому же он это уже знает. И я подумал, что, наверное, самым разумным сейчас с моей стороны было бы уйти.

— Э-э-э… Я не уверен, что мне… — начал я.

— Пожалуйста, я прошу. Я угощаю.

Меня охватила паника. Что, если он спросит о чем-нибудь, а я не смогу ответить? Например, где я вырос, или сколько у меня братьев и сестер, или что-нибудь в этом роде? Что, если я совсем потеряю голову и убегу? «Возьми себя в руки… Держись…»

— Рыбки! — нашелся я.

— Прости, не понял? — спросил Стефоми с выражением растерянности.

— Э-э-э… Мне нужно присматривать за рыбками одного человека, — пробормотал я, при этом моя рука автоматически потянулась к карману, где лежала коробочка с кормом. — Но вообще-то, я не против, — поспешно добавил я. «Что я делаю? Брр… Зачем я говорю ему это?»

— Чьих-то рыбок? — спросил Стефоми, удивленно глядя на меня.

— Да! Они не мои. Я только… Это просто любезность… пока они не вернутся из отпуска…

— Габриель, — сказал Стефоми, к счастью прервавший меня на полуслове, прежде чем я успел окончательно запутаться, — не пойми меня неправильно, но плюнь ты на этих чертовых рыбок. Ты сможешь проведать их завтра, за ночь они с голоду не помрут. И уверяю тебя, беседа со мной окажется гораздо более оживленной, чем с любой из этих рыбок… — Он сделал паузу. — Впрочем, это будет зависеть от того, сколько я выпью. Так что гарантировать ничего не могу.

Я рассмеялся. Сразу исчезли все тревоги. Конечно, рыбки были важным делом, но в данный момент более важным был Стефоми. И если он станет задавать какие-нибудь неподходящие вопросы, я прямо скажу, что в разговоре предпочел бы не касаться моего прошлого. Проблема решена.

Выйдя на улицу, мы обнаружили, что дождь прекратился, а солнце уже садится. Мы прошли мимо памятника Тысячелетия, свернули на улицу Állatkerti и вскоре оказались перед «Gundels» — самым знаменитым в Венгрии рестораном. Стефоми был крайне удивлен, узнав, что я здесь не бывал, хотя, конечно же, слышал об этом шикарном заведении. Оно помещалось в величественном старинном здании с филенчатыми белыми потолками, старинными картинами на стенах и колоннами из полированного орехового дерева, установленными по всему просторному залу. В дальнем углу негромко играл пианист, отблески рассеянного света переливались на колоннах и элегантной старинной посуде.

Как только нас усадили за стол, я задал Стефоми вопрос относительно его имени, чтобы отвлечь его от возможного намерения задать какой-либо вопрос личного характера мне. Едва я при этом упомянул архангела Задкиила, Стефоми удивленно поднял брови.

— Ты, видимо, хорошо знаешь всех этих своих ангелов, — сказал он. — Кажется, Задкиил считается ангелом… этого… памяти?

От явного акцента на последнем слове я буквально подскочил и опрокинул бокал с вином.

— Боже мой, как ты неосторожен, — слегка пожурил меня Стефоми и попросил официанта прибрать на столике.

«Он не может знать… Он не может знать о моей проблеме…»

— Ты в порядке? — спросил он, когда официант отправился за новым бокалом для меня.

— Да, конечно! Я прекрасно себя чувствую, а в чем дело? Почему ты спрашиваешь? — испуганно выпалил я.

Стефоми как-то странно посмотрел на меня:

— Ты выглядишь несколько обеспокоенным, вот и все.

— Нет, — сказал я, нервно проводя рукой по волосам. — Нет, нет. Я только…

— А ты случайно не диабетик?

— Надеюсь, что нет, — ответил я, тщетно пытаясь подавить нервный смешок.

— Ну и хорошо. Во всяком случае, нам сейчас принесут поесть.

Огромным усилием воли мне удалось восстановить душевное равновесие. Наша трапеза продолжалась, и через некоторое время я переключился на безалкогольные напитки. Грустно вздохнув, Стефоми согласился, что спиртного было уже достаточно, и с кривой улыбкой выразил готовность последовать моему примеру.

Я вовсе не имел что-либо против выпивки. Мне только хотелось оставаться настороже в случае, если Стефоми задаст такой вопрос, в ответ на который придется быстренько что-нибудь придумать. Я не мог рисковать… Ведь, слегка перепив, я мог выдать ему всю правду или сообщить что-нибудь не менее ужасное. Хотя, скорее всего, он воспринял бы все это лишь как пьяную болтовню.

В какой-то момент в нашем разговоре всплыла тема музыки, и Стефоми сообщил, что у него есть великолепная, бесценная старинная скрипка работы несравненного итальянского мастера Амати, который был учителем великого Антонио Страдивари.

— Скрипка? — быстро переспросил я.

— Да, а ты играешь?

— Э-э-э… нет, не думаю.

— Не думаешь? — удивился Стефоми. — Я полагаю, ты должен был бы помнить о чем-либо подобном.

Я поспешно рассмеялся, стараясь загладить возникшую неловкость.

— Ведь, кажется, есть мнение, что на скрипке умеет играть сам дьявол? — спросил я, вспомнив одну из картинок в моей книге.

Стефоми удивленно поднял бровь:

— Да, существуют легенды, рисующие дьявола как совершенного скрипача. Кажется, об этом даже есть песня или что-то в этом роде. Будто бы дьявол и мальчик-скрипач заключили пари о том, кто из них сыграет лучше. В песне выигрывает мальчик, игравший для своей души. Но если верить легендам, то мастерство Сатаны в игре на скрипке является непревзойденным как в этом мире, так и в любом другом.

Игривый тон Стефоми ясно говорил о том, что он не верит ничему из сказанного, и все же это вызвало во мне некоторое беспокойство.

— И потом, ведь существует же соната Джузеппе Тартини «Трель дьявола», — продолжал Стефоми, откинувшись на спинку стула. — На ее создание композитора вдохновил сон, в котором он отдал дьяволу свою скрипку и услышал, как тот играет на ней с таким мастерством, какое представилось Тартини просто невозможным. И хотя «Трель дьявола» считается далеко превосходящей все прочие сочинения композитора, сам Тартини утверждал, что она всего лишь бледная тень той музыки, которую он слышал в исполнении Сатаны в своем сне. — Стефоми слегка склонил голову в мою сторону и улыбнулся. — Может, мне следует бросить все это и отправиться играть на небесной арфе? — добавил он.

Наконец наступило время закрытия ресторана. И когда мы больше не могли игнорировать направленные в нашу сторону взгляды обслуживающего персонала, нам пришлось взять пальто и выйти на холодную ночную улицу. Я намеревался пойти к станции метро, а Стефоми собирался сесть в автобус в нескольких кварталах отсюда. У дверей ресторана мы остановились, чтобы застегнуть пальто.

— На этот раз ты сохранишь мою визитку? — спросил Стефоми, повернувшись ко мне.

— Конечно. А у тебя есть моя, — ответил я.

Я точно ее не потеряю — вот она лежит на столе передо мной, в то время как я пишу эти строки. А еще, возвращаясь домой, я все время мысленно повторял номер его телефона. На этот раз ни одно живое существо не сможет заставить меня забыть его. И никакой приступ амнезии не вырвет из моей памяти этих цифр.

19 сентября

В течение нескольких дней я с удовольствием предавался воспоминаниям о времени, проведенном со Стефоми, почти не покидая своей квартиры. В благодушном состоянии я часами просто сидел, глядя на стены. Однако одновременно меня тревожило предчувствие, что произойдет нечто и мое хорошее настроение будет испорчено.

А причиной этому была старинная книга, полученная из Италии. Та, в которой столь досконально исследуется мир демонов и которую я с отвращением запрятал под шкаф. Эта книга прямо-таки взывала ко мне. Почти так, как если бы омерзительный фолиант обладал голосом. Мысль о том, что она находится здесь, обжигала мое сознание пламенем, я видел ее даже тогда, когда закрывал глаза. Я решил не держать такую вещь в своем доме. У меня и без нее достаточно книг, в которых дьяволы перескакивают с одной страницы на другую, поэтому я вознамерился отослать ее обратно в букинистический магазин для перепродажи.

Я вышел на улицу и направился в магазин, где купил оберточную бумагу и скотч, и вернулся домой, испытывая некоторое облегчение. Дома я извлек книгу из тайника под шкафом и положил ее лицевой стороной на лист оберточной бумаги, разостланный на столе. Я начал было заворачивать книгу в бумагу, а потом помедлил. Я вдруг почувствовал, что это опасно. Я не должен отсылать книгу подобным образом. Это ее как-то разозлит.

Раздосадованно покачав головой, я перелистал ее обветшалые страницы, перелистал с той же неприязнью, что и прежде. Я заметил, что заплатка из желтоватого пергамента отстает от кожи переплета и отгибается кверху. Нахмурившись, я прижал ее большим пальцем, но, как только я убрал палец, она снова отогнулась. Тогда, осмотрев это место более тщательно, я обнаружил следы ее реставрации — ряды аккуратных черных стежков, скреплявших желтый пергамент с кожаным переплетом.

То, что произошло дальше, трудно объяснить, если не счесть меня за безумца, коим, вне всяких сомнений, я не являюсь. Меня самого потрясло, когда, вскрикнув от ужаса, я вскочил и сделал несколько неверных шагов назад, опрокинув при этом стул. Что-то относящееся к этой книге вызывало у меня беспокойство с самого начала. Я связывал это с естественным чувством отвращения к ее содержанию. Но теперь я знаю, что это было нечто большее. Эта книга излучала невидимые, но вполне ощутимые волны зла. И они погубили бы меня. Я уверен в этом. На этих невинных страничках обитали реальные дьяволы, они ненавидели меня и были бы несказанно рады погубить при малейшей возможности. Ну, так у них не будет этой возможности! Я им ее не предоставлю!