В Эрмитаж!

— А столы? — спрашивает Свен Сонненберг.

— Вроде бы тоже любил, — улыбается Версо.

— А музыку? — осведомляется Биргитта.

— Он обожал музыку. Он даже написал целую книгу о племяннике композитора Рамо.

— Жана Филиппа Рамо, создателя современной музыкальной гармонии? — удивляется шведский соловей. — Того самого Рамо, который писал оперы о ветрах, потоках и сферах?

— Того самого. Но книга не про него, а про его невоспитанного племянника, который был классическим мошенником.

— Извините меня, — вмешивается Ларс Пирсон, — но руководитель нашей группы уже отправился к причалу.

И в самом деле он уже отправился. Руководитель нашей группы шагает далеко впереди нас, через билетный, таможенный, паспортный и иммиграционный контроль, подняв над головой плакат с именем Дидро. Альма едва поспевает за ним со своими коробками. Напуганные грозными профессорскими манерами Бу чиновники будто растворяются в воздухе, и на пути его нет преград. И мы, подозрительная кучка паломников из разных стран, собираем свой багаж и отправляемся вслед за Бу, вперед по Тропе Просвещения. Мы маршируем по пыльным залам терминала, выходим к берегу моря, ощущаем запах корабельной солярки. Мы взбираемся по грузовому трапу к открытым воротам. Впереди идут японцы, волоча свои гробы на колесиках; идут немцы, помахивая портфелями, набитыми контрактами; движется толпа русских, нагруженная трофеями, добытыми в торговых пассажах.

Мы всходим на борт, где нас уже ждет Россия: гостеприимная, шумная, ошеломляющая, хищная. Бренчат балалайки, булькают самовары, скачут бояре в меховых шапках. Казаки в высоких сапогах уже исполняют какую-то сибирскую версию танца лимбо. Сюда — в казино, туда — в дьюти-фри. Там — икряной рай, здесь — турецкий массаж. Огромные стюарды в ушанках выстроились в очередь, чтобы принять наш багаж. Розовощекие стюардессы в белом, похожие на комплект русских матрешек, готовы проводить нас в каюты. На одну или несколько палуб ниже — длинный коридор распахнутых металлических дверей. Будто в современной тюрьме: камеры, убранные коврами, принимают новых узников. Каюта, предназначенная для меня, явно очень скромна. Это аккуратная зеленая коробочка с койкой, умывальником и крошечной душевой. Это внутренняя каюта, и можно быть уверенным, что отсюда я не увижу ни красот Шведского архипелага, ни великолепия Балтики — ничего, кроме качающейся душевой занавески.

Стук в дверь. Входит девушка — широколицая, светловолосая и очень краснощекая — с постельным бельем.

— Меня зовут Татьяна, — дружелюбно говорит она. — Вам чего-нибудь нужно?

— Татьяна, а вы откуда? — вежливо осведомляюсь я.

— Я из Пушкина, — отвечает она. — Принести вам чаю?

— Да, чаю выпил бы с удовольствием.

Татьяна исчезает так же быстро, как вошла. Я вешаю пальто на вешалку, вынимаю из сумки пару книжек, кладу на стол пластиковый пакет с научным набором. Стук в дверь.

— Входите, Татьяна, — отзываюсь я.

Входит высоченный казак в меховой шапке, халате и сапогах и вносит кучу багажа.

— Bagahsh, — говорит он.

Я гляжу и вижу: что-то его многовато. Дорогие ярлыки на дорогих чемоданах говорят о дорогих вещах: Мюнхене и Гуччи, Вене и Версаче, Венеции и Восточном экспрессе, Ла Фениче, Да Скала, Байрёйт, Зальцбургский дом фестивалей, Ковент-Гарден. Мой багаж? Это не мой багаж. Я каким-то образом присвоил имущество богатой принцессы, странствующей по загадочному оперному миру.

— Подождите минутку! — говорю я.

Но носильщик уже ушел, оставив меня наедине со всеми этими чудесами. Между тем тут нет ни намека на мои собственные чемоданы — да, они слегка потрепаны, но они мои, и в них есть все, чем живу я, обыкновенный книжный червь: книги, блокноты, мемуары, пачка табака, носки из универмага «Маркс энд Спенсер».

Стук в дверь. Входит Свен Сонненберг, оглядывается по сторонам.

— У вас, что ли, мой багаж? — вопрошает он и тут же уходит.

Снова стук в дверь. Снова входит Татьяна, внося с собой стакан таинственной бурой жидкости, свеженалитой из ближайшего самовара.

— Ваш чай, — говорит она в ответ на мой подозрительный взгляд. — Добавить чего-нибудь?

— Не помешало бы, — отвечаю я.

Татьяна снова исчезает. Стук в дверь, и на пороге появляется Агнес Фалькман.

— Куда подевался Свен Сонненберг? — допытывается она.

— Ищет свой багаж.

— Где он?

— Пришел и ушел.

— Невозможный человек! — восклицает Агнес Фалькман и покидает каюту.

Опять стучат, и снова появляется Татьяна, на этот раз с маленькой бутылочкой без этикетки.

— Надеюсь, вам понравится, — говорит она и добавляет в мой чай благородную жидкость.

— Водка? — спрашиваю я.

— Da, da, — кивает она.

— Я, пожалуй, выпью — но только вместе с вами.

Татьяна проскальзывает в мою душевую, возвращается со стаканом и присаживается рядом со мной на койку.

Мы чокаемся, и я начинаю задавать вопросы.

— Вы говорили, что вы из Пушкина. А где это?

— Неужто не знаете? — поражается Татьяна. — Пушкин — это такой поселок.

— А где он?

— Рядом с Санкт-Петербургом. Когда-то он назывался Царское Село.

— То есть это там, где Летний дворец Екатерины?

— Да, очень большой царский дворец. Во время войны там жили немцы, а потом его взорвали, но потом восстановили.

— Это в нем Янтарная комната?

— Да. Но ее вывезли немцы во время войны.

— А разве ее не из Германии привезли? Помнится, это был подарок Великого Великой, то есть Фридрих подарил ее Екатерине.

— Да, но она принадлежит России. Это был подарок ее царям. И место ей — в Пушкине.

— А почему ваш поселок назвали Пушкин?

— А вы разве не слышали про Александра Пушкина, нашего великого поэта?

— Слышал, конечно. Он написал «Медного всадника». И «Евгения Онегина».

— Пушкин родился в Царском Селе. Он учился в Лицее. Он был нашим лучшим поэтом и врагом царя Николая. Еще при Сталине мы решили, что поселок должен называться Пушкин, потому что лучше быть честным поэтом, чем подлым царем. Вы согласны?

— Само собой.

— Ну и хорошо. Хотите еще водки?

— Если вас не затруднит. А можно не в чай, а просто так?

В дверь опять стучат. В каюту заглядывает шведский соловей, заполняя, нет, переполняя собой дверной проем.

— Надеюсь, мой багаж у вас, — заявляет она.

— Надеюсь, это ваш багаж, — отвечаю я.

Биргитта заходит: заинтересовалась нашими посиделками.

— Вы что, водку пьете?

— Сейчас принесу стакан, — моментально реагирует Татьяна и бежит в туалет.

— А ваша подружка, эта очаровательная юная дама, — она что, прислуга? — спрашивает шведский соловей, грузно водружаясь на мою койку.

— Это Татьяна из Пушкина, — объясняю я.

— Что вы! Татьяна из Пушкина — это я.

— Вы Биргитта Линдхорст из Швеции, — возражаю я. — Это написано на вашем… на вашей нагрудной карточке.

— Да. Но совсем недавно, в Дроттингхольмской опере, я была Татьяной из Пушкина.

Татьяна возвращается и вручает соловью полный стакан.

— Да? Вы поете в опере Чайковского? В «Евгении Онегине»?

— Ну да, пою, дорогуша.

Татьяна присаживается на койку, которая угрожающе оседает под нашим весом.

— Вы ведь знаете эту оперу, «Онегин»? — обращается она ко мне. — Помните эту чудную арию про письмо?

— «Я к вам пишу, чего же боле? Что я могу еще сказать?» — внезапно запевает шведский соловей, и металлические стены гудят от ее голоса.

— Да, письмо Татьяны, — вторю я. — «Письмо Татьяны предо мною; / Его я свято берегу, / Читаю с тайною тоскою / И начитаться не могу».

Стук в дверь.

— Эй, люди, прикрутите громкость! — требует Жак-Поль Версо, стоя на пороге в кепке «Я ЛЮБЛЮ ДЕКОНСТРУКЦИЮ», — Я тут за стенкой, разложил свой лэптоп, а доклад никак не допишу.

— «Зачем, зачем вы посетили нас? — заводится шведский соловей, взглядывает на Версо и снова запевает во весь голос: — В глуши забытого селенья, / Я никогда не знала б вас, / Не знала б горького мученья…»

— Ага, «Евгений Онегин», — говорит Версо, — величайший за всю историю литературы роман в стихах.

— И величайшая опера, — добавляет дива.

— Короче, величайшее все, — улыбается Версо.

— Вы преподаватели? — интересуется Татьяна.

— О нет! — отвечает дива. — Как это там, в «Онегине»? «Не дай мне бог сойтись на бале / Иль при разъезде на крыльце / С семинаристом в желтой шали / Иль с академиком в чепце!»

— А что это вы тут пьете? Шампанское? — спрашивает Версо.

— Нет-нет, водку, — отвечает Татьяна. — Принести вам стакан?

— Из ваших рук, моя русская птичка, я выпью что угодно, — галантничает Версо. — Но кто она?

— Я Татьяна из Пушкина, — представляется Татьяна, вернувшись с новой порцией.

— Не шутите? — переспрашивает Версо, садясь на койку. — Это просто мистика! Понимаете, единственное, чего я на самом деле хотел от этой поездки, — это побывать в Пушкине и взглянуть на фантастический Летний дворец. На китайский павильон, на ледяной домик… К сожалению, я не знаю русского языка. Мне нужен толковый русский гид, который покажет мне достопримечательности.

— Я могу свозить вас туда, — предлагает Татьяна.

— Если там еще не началась революция, — замечаю я.

— В России всегда революция, — парирует Татьяна. — Но кого это волнует? Поедем, если захотите.

В дверь снова стучат. Это Андерс Мандерс, элегантный, учтивый, канцлер до кончиков ногтей.

— Я ищу нашу стюардессу, — говорит он. — В моей каюте нет полотенца.

— Ой, извините, — тут же вскакивает Татьяна.

— Вы стюардесса?

— Это Татьяна из Пушкина, — поясняет Жак-Поль Версо, — Присаживайтесь, приятель.

— Это уже похоже на оперу в Театре имени Кирова, — смеется Биргитта.

— Надеюсь, мы посетим Кировский театр, — улыбается Мандерс. — Простите, но чем это так вкусно пахнет? Хорошей русской водкой?

— Сейчас принесу еще стакан, — говорит Татьяна.

Опять стучат. Кому же это быть, как не Ларсу Пирсону, так и не снявшему мягкую шляпу?

— Я так и думал, что на русском корабле обязательно будет вечеринка, — заявляет он.