3амужество Татьяны Беловой

— Вы… Алексеев?

— Господи!.. Да вы провидица! — громко изумился парень и спросил: — Что это вы на меня так смотрите?.. Я, между прочим, сразу понял, что вы в меня жутко влюбились! В выходной регистрироваться пойдем или сегодня после работы?..

Я покраснела:

— Да нет… Я же сказала, что у Анатолия…. — Я смутилась еще сильнее. — Работаю…

— Ну и дела! — удивленно проговорил он, все вглядываясь в меня; заметил, конечно, это — «Анатолий».

— Ваш образец совсем готов. — Я все старалась справиться с собой, хотя при других запросто называла Локотова Анатолием.

— Это неважно, — вдруг равнодушно ответил он.

Я вспомнила отношение Анатолия к образцу, изумилась, в свою очередь:

— Да ведь это же ваша с… Локотовым диссертация?!

— Дис-сертация, апроб-бация, меха-низацция!.. — сказал он.

Мы шли по коридору, я все поглядывала на него. Значит, ему тоже двадцать восемь, ведь он учился в одной группе с Анатолием, а по сравнению с ним совсем мальчишка. То есть внешне мальчишка… А так еще неизвестно… Почему же Анатолий, а не он начальник лаборатории?

— Прошу вас! — Олег широко распахнул передо мной дверь в лабораторию, вошел следом.

— Внимание! — тотчас громко крикнула Женя и запела туш: — Та-а-а-та-та-тат-та-та-та-та-тат-та-та-та-та!..

Его сразу же подхватили Туликов, Выгодский, Яков Борисыч. Даже Лидия Николаевна.

— Вольно, камрады! Вольно!.. — кричал им Олег.

Они теснились вокруг него, пожимали руки, улыбались, и я с удивлением увидела, что все они искренне рады его возвращению. И тоже почему-то не шла к своему месту, а стояла рядом. И лица у всех были открытыми, веселыми — этого никогда не бывало при разговоре с Анатолием, а ведь Олег — только старший научный сотрудник…

— С приездом! — Яков Борисыч тряс его руку, сразу же пустился в разглагольствования: — Я, помню, был на Урале…

Женя, Туликов и Выгодский стояли строем, руки по швам. А Лидия Николаевна, точно начальник почетного караула, вздернула руку с воображаемой саблей, шагнула к Олегу, отрапортовала:

— Суслики рады приветствовать вас в родных пенатах!

— Благодарю, товарищи! — смешно вытаращив глаза, бормотал Олег. — Подношения вечером, сейчас баня, чарка и — сон!..

Анатолий и Коробов стояли в стороне, тоже улыбались и молча ждали. Олег, конечно, видел их, но сначала неторопливо пожал руки другим. Лидия Николаевна ласково сказала, с удовольствием глядя на него:

— Ишь загорел как! Совсем красавец!

— Всегда был им, всегда был, — бормотал Олег.

Женя, здороваясь с Олегом, присела, сделала реверанс. Этим она, наверно, хотела показать, что относится к Олегу так же, как все, но лицо ее было таким сияющим, что я сразу поняла: вот почему она ни на кого не обращает внимания… А Олег, кажется, ничего не замечал, спросил:

— Запорола центрифугу?

— Ага! — счастливо ответила она.

— Так вот зачем ты здесь, Коза! — Олег улыбнулся Лидии Николаевне. — Работаем?

— Уже кончаем. — Она серьезно кивнула на меня.

— Да! — сказал Олег, тоже глядя на меня. — Я и забыл представить вам свою не-невестуОн взял меня под руку. — Сегодня регистрируемся! — И не смотрел на Анатолия.

Все невольно обернулись к нему. А я стояла как дура и не двигалась. Анатолий, чуть побледнев, улыбался. Все молчали.

— Привет, Афоня! — наконец проговорил Олег, отпуская мою руку и подходя к Коробову; Олег теперь, наверно, все уже понял.

— Здравствуй, — пробасил тот.

Олег и Анатолий обнялись, похлопали друг друга по плечам, и было видно, что они крепко дружат. И держался сейчас Анатолий почти так же просто, как Олег, естественней даже, чем со мной. Я удивленно смотрела на него. Что же за человек, в конце концов, этот Алексеев?..

— Порядок! — наконец чуть торжествующе произнес Анатолий.

— А?.. — точно вспомнил что-то Олег. — Пробовал?

— Нет…

— Жалко! — И вдруг серьезно уже сказал: — Брось ты в эту порядочность играть!

Анатолий не обиделся и все смотрел на Олега, как на старшего.

— Ну, ну, шучу, — сказал Олег. — Понимаешь, если бы уже были результаты…

— Да все будет хорошо! — сказал кто-то сзади.

Анатолий, уже слегка волнуясь, вопросительно смотрел на Олега.

— Да ничего, ничего, — успокоил его Олег. — Пока, понимаешь, в воздухе болтался, все думал о нашем стенде.

Все настороженно молчали. Анатолий не вытерпел:

— Ну?..

— Да ничего не придумал, — будто извиняясь, ответил Олег. — Конечные результаты надо увидеть. Ну, покажи нашу красавицу. — И первым пошел вперед, точно он здесь главный; и не посмотрел на меня.

— Олег, потом ко мне зайди, — сказала Женя.

И Туликов с Яковом Борисычем тоже смотрели на Олега так, будто хотели поговорить с ним о работе.

Я шла сзади. Я ничего не понимала. То есть видела и понимала, что Олег нравится всем, что его уважают. Но ведь и Анатолий нравился, и его уважали, а все же… И куда сразу девалась уверенность Анатолия, манера держаться? Мне было неприятно это: впервые в рабочей обстановке лаборатории у Анатолия обнажилось его слабое, которое иногда было так ясно видно, когда мы оставались вдвоем или когда случилась та история в Саду отдыха. Я вдруг поняла, что мне нравится вот такое простое и дружеское отношение всех к Олегу. Меня словно что-то толкнуло, я даже размазала по кальке тушь. И поймала себя на том, что с каким-то страхом и радостью слежу за каждым шагом Олега и не могу насмотреться на него. Испугалась потому, что на Анатолия с первой же встречи я смотрела совсем не так. Тогда это зависело от меня: хотела и смотрела, следила за ним, а теперь точно кто-то распоряжался мной, заставлял смотреть, и я ничего не могла поделать, если бы и хотела.

Олег, только взглянув на сверкающую маслом и краской головку элеватора, быстро сказал:

— Молодец, Толька! Все как надо. А материал где?

— Да, понимаешь, Снигирев сказал, чтобы в его присутствии…

Олег покачал головой, глядя на Анатолия:

— Черт его знает, откуда у тебя это смиренное терпение берется? Одиннадцать лет тебя знаю и понять не могу! Ну попробовали бы соврать старику, что не делали…

По лицу Анатолия пробежало брезгливое выражение:

— Врать, знаешь…

— Ну, знаю, знаю, чистюля! Так ведь это ложь во спасение. — Он засмеялся.

Анатолий промолчал. Лидия Николаевна сказала:

— Олег, стол тебе освободить?

— Зачем, Коза? Мне на ходу лучше думается.

И весь день он то разговаривал с Женей, ковырялся в ее стенде, и она громко смеялась, шутила; то вместе с Туликовым сидел над какими-то расчетами.

К нам с Лидией Николаевной Олег больше не подходил, а мне хотелось думать, что это из-за меня. Он и не смотрел на меня, после того как в шутку представил своей невестой и понял, каковы у нас отношения с Анатолием. А мне хотелось думать, что он не смотрит потому же, почему и Анатолий не смотрел вначале.

В лаборатории теперь было шумно, оживленно. К Анатолию по-прежнему обращался только Коробов да изредка Суглинов, а остальные разговаривали с Олегом. И Анатолий ничуть не обижался на это, точно ни он сам, ни другие не замечали этого. И я незаметно для себя стала смотреть на Анатолия чуточку смелее, будто приезд Олега как-то снизил Анатолия.

И вечером, обедая у Локотовых, а после гуляя с Анатолием, я нет-нет, без всякой причины, вспоминала Олега. Чувствовала, что нравится он мне. И все хотела расспросить об Олеге у Анатолия и инстинктивно боялась даже заговаривать о нем.

Впервые мне было так скучно в тот вечер…

11

На следующий же день состоялось испытание скоростной головки элеватора — диссертационной работы Олега и Анатолия.

Когда я вошла в лабораторию, там было непривычно тихо и пусто: все толпились около головки элеватора. Событие это было значительное: наша лаборатория впервые в своей истории демонстрировала окончание диссертационной работы выращенных ею кандидатов.

Устройство головки было простое, мне Женя давно уже объяснила это. Большой барабан, вокруг него лента, на ней — ковши. Снизу ящик с материалом. Вращаясь, ковши описывали дугу, захватывали и высыпали материал в спускной лоток. Барабаны были сменными, разных диаметров и скоростей вращения. А ковши разных форм. И задача была такая: повысить скорость движения ковшей, но так, чтобы разный по составу материал не вылетал от быстроты движения вверх или, что еще хуже, не ссыпался обратно, вниз, на заднюю ветвь элеватора. Олег и Анатолий, варьируя формы ковшей, ускорили движение их на двадцать процентов, и, значит, производительность должна была возрасти так же. Все это сулило самые заманчивые перспективы везде, где использовались подобные машины или их принцип действия.

Олег с закатанными выше локтя рукавами рубашки, молчаливый, сосредоточенный, возился у барабана. И я увидела, что Олег действовал ловко, быстро, экономно, — Анатолий так не умел работать. Но и он вместе с Туликовым и Женей готовил внизу материал, налаживал лоток, проверял приборы замера производительности. Даже Выгодский с Коробовым носили в ведрах песок.

Было тихо, все переговаривались вполголоса, точно перед началом торжественного акта. В лаборатории неожиданно очутились Игнат Николаевич с сыном и отцом, Виктор Терентьич Вагин, еще какие-то незнакомые мне люди. И у всех были ожидающе-праздничные лица. Я поняла: вот одна из тех минут, для которых и существует лаборатория.

Яков Борисыч говорил Вагину:

— Ну, и вас поздравить будет можно? — Его мягкое, бабье лицо хитро морщилось, он округло поводил руками.

Вагин, как-то подозрительно поглядывая на него, — как и я, он, наверно, не мог понять, каким же глазом смотрит на него Яков Борисыч, — слегка усмехнулся:

— Наше дело маленькое: нарастить мясо на скелет! — Он пристально посмотрел на меня, протянул руку: — Привет, Танечка! — И задержал ее, как обычно, чуть дольше, чем полагается, договорил многозначительно: — Наш общий знакомый сегодня на коне! — В словах этих была доля зависти к успеху Анатолия.

Вдруг опять стало тихо: по проходу между стендами неторопливо шел Снигирев, сутулый, узкоплечий, наголо бритый и с такими мохнатыми и черными бровями, что они казались наклеенными, как у ряженого. Я никак не могла привыкнуть к его виду: круглая голова его казалась несоразмерно большой по сравнению с телом. Морщинистое, загорелое лицо выглядело всегда чуть утомленным, темные и запавшие под выпуклым лбом глаза рассеянно перебегали с предмета на предмет, словно Снигирев, не совсем ясно представляя себе, что вокруг него делается, досадливо старался сосредоточиться на чем-то своем, главном.

В лаборатории у нас он бывал очень редко и всегда точно мимоходом. То здоровался за руку с каждым, подробно расспрашивал о всяких пустяках, которые его совершенно не касались, то молча проходил к столу Анатолия, кивая всем на ходу. И чем-то напоминал Якова Борисыча: разговаривая с кем-нибудь, ответы выслушивал как бы безразлично, рассеянно, и тоже было трудно понять, к кому как он относится.

Его уважали, даже боялись. Лицо Анатолия в его присутствии делалось всегда взволнованно-настороженным, все в лаборатории замолкали, смотрели на Снигирева, торопясь, отвечали ему невпопад, а он, одинаково ровный со всеми, будто не замечал этого. За глаза в лаборатории взахлеб восхищались работами Снигирева, его учебниками, по которым учились еще в институте. Кузьма Михайлович за обедом как- то сказал:

— Филипп Филиппыч настоящий ученый, от него наукой так за версту и пахнет.

И сейчас Снигирев, ни разу не взглянув на головку элеватора, на людей, возившихся вокруг нее, первым поздоровался с Николаем Ильичом, даже улыбнулся. А тот неожиданно сказал:

— Пришел, Филя, полюбоваться на своих кандидатиков, горяченьких, с пылу с жару?

И Снигирев ничуть не удивился, не обиделся на этого «Филю», «кандидатиков»: я потом узнала, что он еще студентом был на практике в мастерских, где в молодости работал Николай Ильич. В тон ему ответил:

— Надо же кому-то бразды передавать. — И стал здороваться с остальными.

Вагин выгнул грудь, уважительно, но с достоинством пожал его руку. Павел смутился, спрятался за чью-то спину. Подошли от машины остальные, руки у них были грязные, и Снигирев только кивнул им молча.

Анатолий бестолково заметался туда, сюда, пока Олег не сказал ему:

— Подожди, дай хоть слезть… — Неторопливо и ловко спустился вниз, подошел к Снигиреву, спросил, чуть улыбаясь: — Будем пробовать, Филипп Филиппыч? — И спокойно ждал ответа.

Олег был очень красив сейчас. Пышные волнистые волосы его чуть растрепались, запачканное маслом лицо раскраснелось, воротник рубашки сбился, и от всей его стройной фигуры так и веяло молодостью, силой. Анатолий как-то совсем стушевался, потерялся рядом с ним. Николай Ильич сказал Снигиреву, с удовольствием глядя на Олега:

— Гвардия, а?..

Но Снигирев не поддержал его, безразлично взглянул на Олега, нашел глазами Анатолия, кивнул ему:

— Пускайте.

Чем это Олег, интересно, может не нравиться Снигиреву?..

Анатолий прикрыл пальцем кнопку пускателя. Все отодвинулись от машины, только Выгодский еще копался в углу. И снова Олег спокойно сказал Анатолию:

— Подожди. — И крикнул Выгодскому: — Заснул, Колик?

Тот торопливо отбежал в сторону, Коробов пробасил:

— Да чего тут трусить?..

— Кота из мешка надо осторожно доставать, — сказал ему Николай Ильич, — а то руки исцарапает!

Загудел трансформатор натужно и глухо, зажужжали приборы, взревел главный двигатель, барабан медленно двинулся, ковши с усилием втискивались в песок, и вот уже барабан закрутился неразличимо быстро для глаза, ковши входили в песок внизу легко, как нож в масло, а сверху в желоб летела тугая и плотная песчаная струя. Олег, Снигирев, а за ними и все шагнули к приборам.

— Здорово! — отчаянно-радостным голосом, прозвеневшим сквозь шум работавшей машины, прокричала Женя; она счастливо смотрела на Олега.

И все облегченно задвигались, заговорили, зашумели. Только лицо Снигирева было по-прежнему холодно-спокойным, да Олег, отодвинувшись, раздумчиво прищурился, глядя на ковши. Анатолий переступал с ноги на ногу, нашел меня глазами, облегченно заулыбался.

«Выключай!» — кивнул ему Олег.

Сразу стало очень тихо. Барабан еще крутанулся по инерции и замер, и слышно было, как шуршит по лотку, ссыпаясь, песок. Все выжидательно молчали. Снигирев, еще раз придирчиво глянув на показания приборов, негромко сказал, будто ничего не случилось: