3амужество Татьяны Беловой

Заливисто, от всей души, до слез на глазах, хохотал над смешными репликами Якова Борисыча. С мягкой снисходительностью, даже добротой, будто впервые разглядев в нем человека, сказал Выгодскому:

— Вы, Коля, старайтесь хоть немного относиться к жизни по-взрослому, иначе потом вам же самому придется расплачиваться: жизнь — вещь сложная, жесткая, она ничего и никому не прощает! — И даже слегка дотронулся рукой до его плеча, что уж было совсем неожиданно.

Что-то новое появилось у него и в отношении к работе. Раньше, например, заказчики могли хоть на коленях перед ним стоять, он был строг и непреклонен, ни в чем и никогда не уступал им. Теперь же говорил:

— Ну что ж, попробуем поискать еще одно решение с учетом ваших конкретных особенностей. Да ничего, ничего: ну, поработаем недельку сверхурочно.

У него вдруг нашлось время вплотную заняться центрифугой. Он вместе с Яковом Борисычем и Женей заново пересмотрел все чертежи. Нам с Лидией Николаевной многие кальки пришлось переделывать, но даже мы понимали, что проект упростился, стал более стройным.

Меня Анатолий иногда встречал у вокзала, и мы вместе ехали на работу. Или поджидал у входа в институт, терпеливо ходил и курил. В лаборатории доставал из нашего с Лидией Николаевной шкафчика мой халат, подавал его на глазах у всех. Среди дня часто подходил к нашему столу или смотрел со своего места на меня, радостно улыбался. В столовой заботливо выбирал мне еду, обязательно платил за нее. Все уже знали, что после работы мы с ним уходим вместе.

Немножко по-новому стали относиться к нему, да и ко мне все в лаборатории.

Женя как-то обняла меня, шепнула:

— Я так рада за вас обоих! Вы очень подходите друг другу, честное слово. И пусть тебя не смущает — глупость это! — что ты, мол, простая чертежница. У вас с ним что-то такое общее, оно значительнее разницы в образовании. И потом, только не сердись, у Анатолия Кузьмича было что-то от чеховского Беликова, «Человека в футляре», а теперь он в известном смысле перестает носить галоши. И ты должна всячески и настойчиво развивать в нем эту черту, понимаешь?..

Яков Борисыч, глядя однажды на новые кальки центрифуги, с удовольствием сказал:

— А Локотов — инженер! — точно был не уверен в этом раньше, хотя Анатолий скоро должен был стать кандидатом наук.

Туликов, засмеялся:

— От любви человек добреет, его вдруг хватает не только на свою диссертацию, но и на работы, нужные всем другим. Вот вам, товарищи, наглядный пример благотворного влияния любви на раскрытие потенциальных возможностей индивидуума.

И Женя частенько теперь подзывала, не смущаясь, Анатолия к своему столу или стенду. Только Коробов недоуменно молчал, напряженно приглядываясь ко мне и Анатолию, да Лидия Николаевна как-то раз неопределенно сказала:

— Любовь зла!.. Ну, хоть работе польза, и на том слава богу.

И относилась ко мне так же насмешливо-холодно, как в первые дни моей работы в чертежке.

Ухаживал Анатолий красиво, хоть и немного однообразно. Почти каждый вечер мы ходили в театр или кино. Анатолий обязательно покупал мне цветы, какие-нибудь забавные безделушки, дарил духи. Всегда был подчеркнуто предупредителен, внимателен. Если мы договаривались встретиться, приходил раньше меня, ждал. Иногда мы отправлялись в ресторан, Анатолий выпивал чуть-чуть, и я с удовольствием убеждалась, что ему просто органически противно вино. Он всегда провожал меня в Ручей, и там, уже поздно вечером, мы обязательно целовались; он ни разу не позволил себе ничего лишнего.

Все это нравилось мне, как понравилось бы, наверно, всякой девушке.

Я еще в первую нашу прогулку по Неве заметила, что ему как бы безразлично, о чем именно говорить, но знал он много и рассказывал интересно. Только с какой-то суховатой дотошностью, будто боялся что-нибудь опустить, перепутать, и эта обстоятельность его была немножко скучноватой.

И здесь — или у меня было мамино презрительное отношение к мужчинам маленького роста — я неожиданно увидела и что-то новое в Анатолии. Это, конечно, хорошо, когда мужчина так следит за собой, но я как-то вдруг почувствовала, что его усиленная ежедневная зарядка, обливание холодной водой, тщательность в одежде диктуются в первую очередь желанием сравняться с другими мужчинами, высокими, сильными и красивыми. Даже его работоспособность, настойчивость и упрямство в делах будто определяются этим же. И единственное, чем Анатолий позволял себе хвастаться, относилось, например, к тому, что он может присесть на одной ноге пятьдесят раз или проплыть без отдыха километр. А меня после знакомства с Лешкой этим было трудно удивить.

Анатолий был послушен, точно мальчик. Видимо, где-то глубоко в душе у него было тщательно запрятано что-то слабое и неопределенное, и это удивляло меня своим несоответствием с его внешностью, манерой держаться. Но я, даже когда мы целовались, никак почему-то не могла назвать его просто Толей.

Очень старалась я тогда выяснить, за что же именно полюбил он меня, ведь знать это было мне очень важно для дальнейшего. Но спрашивать его долго не решалась. А когда осторожно заговорила, что мне нравятся в нем подтянутость, воспитанность, умение держаться, образованность, суховатый, но строгий ум, — говорила я тогда об этом, конечно, более беспорядочно, бестолково, — он тоже честно попытался объяснить, что ему нравится во мне. Я многого не поняла, но запомнила его слова, — конечно, о красоте, о какой-то неопределенной общности с ним и — это было неожиданно — о моральной силе. Он что-то говорил о моей чистоте, честности и порядочности и о моих достоинствах хозяйки.

Я бессознательно старалась подражать ему в манере держаться, начала даже почитывать книги, до которых не была особенной охотницей, но, главное, почувствовала нечто новое, по-настоящему прочное в жизни, олицетворявшееся в Анатолии, и жила предчувствием еще лучшего, что обязательно будет, — только бы выйти за Анатолия замуж!

У меня появилось насмешливо-высокомерное отношение к другим нашим пригородным, в первую очередь к Зинке; я просто хвасталась Анатолием перед ними. И Зинка завидует мне до сих пор.

Я оказалась права, когда считала, что удачным замужеством могу сразу же обскакать даже Костю со Светкой. Познакомила, конечно, их с Анатолием. Они трое тотчас заговорили об антимире и антиматерии, какой-то книге Винера о кибернетике, еще о чем-то таком же, даже поспорили. Анатолий был действительно очень умным человеком, умеющим мыслить строго, с беспощадной логичностью. Светка с Костей — он тогда был на последнем курсе — очень скоро оказались побежденными. Но ничуть не обиделись — наоборот, победа Анатолия сблизила их, и они по-студенчески стали смотреть на него снизу вверх. Костя потом сказал мне:

— Ну, Танька-Встанька, я всегда знал, что ты человек неожиданный! — И щелкнул меня по носу.

Светка обняла, поцеловала:

— Я так рада за тебя! Ты за него держись изо всех сил: сама рядом с ним человеком станешь. — И задумчиво поморгала: — Только вот… что он такое нашел в тебе?.. — И засмеялась: — Ну, не бойся, не бойся, я твоих секретов раскрывать ему не буду!

Главное для меня тогда было — борьба с Софьей Сергеевной. Но я победила и здесь.

Бывала я тогда у Локотовых дома очень часто. Испытательный стенд, на котором Анатолий вместе с каким-то Алексеевым делал эксперименты, был разобран, а на базе его смонтирован уже опытный образец новой головки элеватора. Генеральное опробование его, после которого диссертация Анатолия могла считаться законченной, все откладывалось до возвращения Алексеева из командировки, и вечерами Анатолий был свободен. Я тогда не понимала, почему Анатолий не заканчивает диссертацию один, даже спросила его. Он ответил неопределенно:

— Ну, неудобно же, мы ведь вместе задумывали работу, сделали эксперимент. Зачем же мне выскакивать вперед, попадать в глупое положение?..

Я еще подумала: вот какой благородный! Ведь он начальник лаборатории, а Алексеев его подчиненный, и Анатолий ждет, пока тот болтается где-то по командировкам, хотя ему, Анатолию, — это было ясно видно — просто не терпится узнать, все ли хорошо со скоростной головкой элеватора, то есть с его диссертацией. Он отмалчивался или отшучивался, когда кто-нибудь в лаборатории предлагал попробовать, не дожидаясь Алексеева.

Но меня тогда это мало волновало: я была уверена, что у Анатолия просто не может не получиться то, что он задумал, И потом, главным тогда было для меня то, что вечерами он мог бывать со мной, все сильнее привыкал ко мне и, значит, я так считала, отдалялся от Софьи Сергеевны.

Первое, что я поняла: у каждого из них троих в семейной жизни существовала как бы своя область, что ли. Софья Сергеевна была полновластной хозяйкой, законодательницей в доме. С болезненным самолюбием относилась ко всякому замечанию по хозяйству, не терпела никакого вмешательства в домашние дела. И в этом — одна из причин ее настороженного отношения ко мне: ведь она и думать не могла, чтобы Анатолий, женившись, ушел от них. Поэтому-то она часто говорила — всегда, конечно, мимоходом, — что молодой женщине никак нельзя сразу превращаться в домохозяйку, опускаться, дескать, а надо работать. Во всяком случае, до тех пор, пока не появится ребенок.

Эта маленькая, с кукольной внешностью женщина — сейчас я это точно знаю — была очень честолюбива, по-своему сильна, последовательна и непримирима. Недаром так не вязались с ее обликом глаза и голос.

Кузьма Михайлович и Анатолий только изредка и ласково подсмеивались над Софьей Сергеевной. Ей, наверно, пришлось потратить немало сил и труда, чтобы так воспитать Анатолия и по-своему перекроить Кузьму Михайловича во всем, что касалось манер, приличий. И она справилась со всем этим.

Кузьма Михайлович был как бы в стороне от всего, что происходило в доме. После обеда — в шесть часов вечера — он медленно, с наслаждением выкуривал третью за день папиросу, шел работать в кабинет, где они с Софьей Сергеевной и спали. И занимался какими-то своими делами, писал статьи и книги. Работал он много. Вечерняя работа Кузьмы Михайловича была частью распорядка, который не смели нарушать ни Анатолий, ни Софья Сергеевна.

Кузьма Михайлович как-то сразу принял меня, относился ко мне с ласковой шутливостью. Он не видел ничего страшного, что его сын женится на мне. Анатолий любил меня, я к тому же была красива, а это — главное. Все остальное зависит уже от самого Анатолия, от нашей совместной жизни. Он, может быть, даже рад был, что я не похожа на Софью Сергеевну. В их жизни не всегда ему приходилось сладко, наверно. А в Анатолия он верил.

Анатолий тоже много работал, но у него, помимо работы, было еще и то, что присуще молодости. Я, например. И так как Софья Сергеевна все еще пыталась его воспитывать, то, естественно, мне нужно было ее отстранить. Она любила Анатолия с какой-то слепой, почти животной безрассудностью — наша мама никогда не относилась так ни ко мне, ни тем более к Светке. Может быть, это еще и потому, что Анатолий был единственным сыном. Не знаю, о чем и как говорила Софья Сергеевна с Анатолием обо мне. Внешне, во всяком случае, она никогда не позволяла себе никакой бестактности. И Анатолий ничего не говорил мне об этом. И все-таки я чувствовала постоянно ее отчужденность. Другая бы девушка стала заискивать перед Софьей Сергеевной, но у меня характерец был не слабее, чем у нее. Да и терять Анатолия так, за здорово живешь, я не собиралась. И я стала гнуть свою линию. Вспоминаю сейчас и удивляюсь: как умело все проделала, даже умно.

Я то была влюбленной до того, что Анатолий буквально терял голову, то казалась расстроенной чем-то, недовольной и недоступной. И он ходил как в воду опущенный, с мальчишеским отчаянием допытывался причин, а я молчала. Ему уже, наверно, казалось, что он может потерять меня. А выход из этого был только один: как можно скорее жениться на мне. И отношение матери к этому само собой отодвигалось на второй план.

Как-то вечером мы были одни в комнате Анатолия, целовались. Вдруг он опрокинул меня на тахту. Я, конечно, легко высвободилась, но заплакала. А он стоял передо мной с трясущимися губами и растерянно твердил:

— Ну что ты? Что ты?.. Моя любимая!.. Родная!..

Я сказала:

— Я больше не могу так!.. Я вся измучилась! Я не могу так… до свадьбы!

И он решился. Взял меня за руку, вытер мне слезы, одернул свой пиджак, и мы пошли в столовую.

Кузьма Михайлович сказал;

— Ну что ж… Вот и хорошо! Поздравляю! Софья Сергеевна заплакала, но тоже обняла меня и поцеловала.

А на следующий день, в воскресенье, я впервые с родителями приехала к ним. Было что-то вроде помолвки. Все обошлось хорошо. Отец с Кузьмой Михайловичем вспомнили даже каких-то общих знакомых по заводу.

Мама откровенно восхищалась их квартирой и обстановкой, это льстило Софье Сергеевне. И все четверо сразу же и тактично нашли приемлемую форму взаимоотношений: мы с Анатолием любим друг друга, решили пожениться, а их родительское дело всячески способствовать счастью детей. И — все. Остального пока касаться не следует, незачем, время само покажет.

После традиционного воскресного обеда мама пригласила их к нам. И у нас им тоже понравилось.

Когда они уехали, мама, убирая со стола, облегченно и радостно сказала:

— Ну, отец, теперь нам с тобой хоть на пенсию! Все, слава богу!..

Отец молча кивнул ей и внимательно посмотрел на меня, точно о чем-то догадываясь. Не в правилах мамы было что-нибудь скрывать.

— Ничего, ничего! — сказала она. — Жизнь прожить — не поле перейти, всяко бывает. Сживутся — слюбятся.

— Оно-то так, три-четыре…

10

И вот когда у меня в жизни, казалось, все уже решилось и устроилось как нельзя— лучше, пришла беда. Или счастье. Я до сих пор не знаю… И все почему-то думаю, что именно с этого, наверно, и началась моя взрослая, в известном смысле, настоящая жизнь.

И это утро я тоже помню, как сейчас.

Я спрыгнула с подходившего поезда на платформу вокзала и вместе со всеми побежала на остановку автобуса. Очередь была длинной, вытянулась метров на тридцать. Анатолия не было. Значит, ждет у конструкторского бюро. Я должна была попасть, наверно, в третий автобус. Лица у людей были озабоченные, припухшие от сна. Мужчины курили, женщины нетерпеливо топтались. Я почувствовала, что на меня кто-то смотрит, и обернулась: не Анатолий ли? И встретилась глазами с высоким парнем; он стоял чуть поодаль от меня. Я вздрогнула: такое красивое лицо у него было. Волосы, льняные, волнистой шапкой, продолговатое загорелое лицо с чуть выпуклыми скулами, прямой нос с едва заметной горбинкой, по-женски красивый рот и сине-серые, прозрачные, живые глаза; они казались особенно яркими на коричнево-розовом от загара лице под выгоревшими, вразлет, бровями. Широко распахнутый ворот клетчатой рубахи открывал сильную, мускулистую шею. И плечи у парня были тоже сильные, широкие. Глаза его, неуловимо изменившись, вдруг стали озабоченно-серьезными. Гибким движением, не задев стоявшую между нами женщину, он дотянулся до моего плеча и что-то смахнул с платья.

— Спасибо, — неожиданно звонко и радостно поблагодарила я и приветливо улыбнулась.

А он, точно не услышав моих слов, уже растерянно, даже испуганно смотрел на мое плечо. Я тоже осторожно покосилась: на плече лежала двухкопеечная монета. Откуда она взялась?.. А он снова провел рукой по моему плечу: монеты больше не было. Я засмеялась. И он улыбнулся; нос его от этого как-то очень мило сморщился. Я посмотрела вокруг и только тут заметила, что день сегодня удивительно солнечный, яркий, небо высокое. И вдруг мне стало очень просто и хорошо, как бывает в такие солнечные утра, когда воздух еще чист и свеж: ощущаешь свое здоровое, легкое, сильное тело, а впереди — бодрый, приподнято-радостный день…

Подошел мой автобус. Я почему-то мельком подумала: а парню этому на каком? И усмехнулась: что это я?..

Народу набилось много, люди цеплялись за раскрытые двери. Садиться или подождать следующего? Я ведь все равно успеваю… И вдруг парень проговорил за моей спиной, как старый, знакомый:

— Подождем, пока места для инвалидов освободятся?

Ага, значит, он тоже на этом едет… Толстая тетка передо мной заслонила всю дверь, а сбоку еще заклинился худенький паренек: мне оставалось только место, чтобы поставить левую ногу да ухватиться одной рукой за поручень. И точно меня кто-то толкнул: ступила на подножку, просунула руку и повисла. И когда почувствовала, что парень этот тоже как-то примостился за мной, немного успокоилась. Потому, наверно, что все-таки спокойнее, когда не с краю висишь.

— Эй там, на колесах!.. — по-утреннему еще беззлобно кричала кондукторша. — Что вам автобус, резиновый?

— Если бы резиновый, давно бы лопнул, — спокойно ответил ей парень.

Автобус встряхивало, и спиной я чувствовала грудь парня, его сильные руки. Я постепенно перестала держаться: парень не двинулся, только мне показалось, что он понял. А на повороте я уже невольно навалилась всем телом. Парень тотчас же сильным, коротким движением вернул меня на место.

Когда автобус подъезжал к КБ, мне вдруг стало немного жалко, что вот сейчас я выйду, а парень поедет дальше. И я вспомнила, что вечером мы с Анатолием должны пойти в кино. А до этого я буду у них обедать. Увидела их чинный стол, Софью Сергеевну и отчетливо почувствовала, как не похож этот парень на Анатолия, солидного и сдержанного: с этим парнем мне было бы проще и легче…

Автобус остановился. Выпрыгнул парень, еще кто-то, вышла я. Парень стоял и смотрел на меня. Я отвернулась, пошла. Парень сразу же сказал — он шел рядом со мной:

— Удивительно приятная погода сегодня!

Сказал те же самые слова, что Анатолий, но каким-то насмешливым тоном. Я удивленно взглянула на него, он сразу же важно проговорил:

— Волга впадает в Каспийское море!

Я засмеялась. И в профиль лицо его тоже было очень красивым. И то, что он шел рядом и разговаривал, совсем почему-то не выглядело обычным приставанием к девушке: просто ему весело, и он решил пошутить. Ну, может, и не совсем так, но приблизительно… Я сказала в тон ему:

— А спасибо — это ведь спаси бог.

— Да, да! — поспешно подтвердил он. — А целковый — цельная монета, а поцелуй — редкий случай повелительной формы, ставшей существительным. — И вытаращил глаза.

Я невольно захохотала, таким вдруг глуповато-значительным, по-чиновничьи важным стало его лицо. Нет, разговаривать с ним было забавно, весело. За его словами не скрывались, как у Анатолия, только голые факты, а было еще что-то, очень простое, хорошее. Что же ему, по пути со мной, что ли? Или ему сворачивать за угол, и следовало безразлично сказать: «Ну, мне сюда. Всего доброго». А я повернула молча да еще покосилась, идет ли он. И немного обрадовалась, что он тоже свернул. Скажу Анатолию… Мало ли с кем я могу идти, в конце концов?.. И тут я как-то очень отчетливо ощутила, что Анатолий стерпит, стерпит еще и не это! Сказала задорно:

— Вы на работу за сколько до начала выезжаете, чтобы успеть проводить кого-нибудь?..

— Да понимаете, — он потер пальцем нос, вздохнул, откровенным шепотом, словно ища у меня сочувствия, проговорил: — Жениться охо-та-а!.. А где с девушкой познакомишься? Вот и мотаюсь день-деньской по автобусам и трамваям.

— А в метро не пробовали?

— Идея! Сегодня же до часу ночи ездить буду, и, главное, одного билета хватит! Вот спаси бог вам!..

У входа в КБ Анатолия тоже не было. А ведь он вчера говорил, что ему сегодня зачем-то пораньше прийти надо.

— Я уж, если позволите, вас до самого станка провожу, — сказал парень.

— У нас пропуска, — ответила я.

— Ничего, меня пропустят.

— А я и не за станком совсем работаю…

— Обидел? Простите! У вас кабинет и секретарша?

Я вошла в проходную. Парень все шел за мной. Показала пропуск и обернулась, но он спокойно сказал:

— Идемте, идемте. — И тоже протянул пропуск вахтерше.

Вышли во двор. Я спросила:

— Значит, вместе работаем? А вы кем и где?

С парнем многие здоровались, он кивал в ответ, улыбался так, точно вернулся откуда-то издалека, с удовольствием смотрел на здания вокруг, будто соскучился по ним.

— Я по снабжению… Птичье молоко достаю.

— А-а-а… А я в научно-исследовательском секторе.

— У кого в лаборатории?

— У Локотова.

Парень сделал гримасу: «Ну, у вас наука! Где уж нам уж». Я значительно помолчала. Подошли к нашему корпусу.

— Не беспокойтесь, не беспокойтесь, — сказал парень. — У меня есть и сюда пропуск. — И поздоровался с вахтером: — Сколько лет, сколько зим, Сидор Ипполитыч!

— Привет, Олешка! Дай закурить. — Они с вахтером поздоровались за руку.

А Анатолий никогда не здоровался за руку с Ипполитычем. И тут я сообразила, спросила, приостанавливаясь: