3амужество Татьяны Беловой

О поступлении в институт совсем не думалось. Может, потому, что Светка совсем не готовилась, а по-прежнему возилась со своими схемами в сарае. Я никак не могла решить, в какой именно институт мне надо идти. Ясно только, что в гуманитарный: технические дисциплины мне всегда не давались. Да и вообще было для меня неясно, стоит ли поступать в институт. Проучиться пять лет и стать учительницей, как Екатерина Васильевна? Возиться с тетрадками, нервничать на уроках? И получать зарплату меньшую, чем мой отец? Или получить диплом врача, возиться с больными, а в конце концов превратиться в ожиревшего дядю Симу?.. Дома тоже выжидательно молчали. То есть подразумевалось само собой, что я буду учиться дальше, но где и как — никто мне не говорил. Только Светка однажды мечтательно сказала:

— Шла бы ты на искусствоведческий в университет: это, наверно, так прекрасно — жить в мире красоты! Эх, было бы у меня время!..

— А кем она будет? — негромко спросила мама.

— Экскурсоводом! — ответила я.

— Это водить народ да картинки объяснять? — Мама хмыкнула.

Светка начала горячо и путано говорить о значении искусства в жизни человека, а отец молча поглядывал на меня. И тогда я впервые поняла, что и он тоже не знает, к чему в жизни меня лучше приспособить, к чему я больше подойду. Он и до сих пор ни слова не сказал мне об этом, но тогда, видимо, в первый раз по-настоящему сообразил, что я очень заурядный человек. У него к тому же была возможность ежедневно сравнивать меня со Светкой. Сама я этого, конечно, не понимала, просто не думала об этом.

Теперь я вижу, что из меня мог бы выйти и хороший врач, и хорошая учительница: я достаточно толкова и трудоспособна. Но самостоятельно я ни на что не решалась, а родители думали, как бы устроить меня «повыгодней».

В конце концов как-то определилось, что я должна все-таки идти в технический институт, если уж вообще идти: у инженера зарплата больше, чем у врача или учителя. Светка стала помогать мне готовиться, но было уже поздно, и на экзамене по математике я провалилась. А Светка поступила в электротехнический институт.

Мой провал никого не удивил и не расстроил, и меня в том числе. Мама сказала:

— Таня и без этого свое в жизни возьмет. Светка подтвердила:

— Честно говоря, Танька в институте только чье-нибудь место бы занимала.

Отец вздохнул:

— Ну что ж, три-четыре… У каждого своя дорога.

А я сама так была полна жизнью, так уверена, что ничего плохого со мной просто не может случиться, что даже немного обрадовалась провалу: не надо будет больше учиться, а можно жить так, для себя.

Этот период, до знакомства с Анатолием, делится как бы на две части: сначала я жила, ни о чем не заботясь, а потом уже делала все, чтобы как можно удачнее выйти замуж.

В первую осень я много помогала маме по хозяйству, продавала на рынке овощи, молоко, мясо — мы забили кабана. Варила, солила и квасила. А по вечерам развлекалась, как и раньше. И была довольна: почти все мои одноклассники заняты днем в институтах или на производстве, а я по-прежнему дома и относительно свободна. И отец с матерью не торопили меня с устройством на работу, хозяйственных дел у нас было предостаточно. Мама так и говорила:

— Ну что, принесет Таня в месяц рублей четыреста — это по старым деньгам, конечно, — так она за день на рынке больше половины этого выручает!

И только Светка как-то поздно вечером, когда мы легли спать в нашей с ней комнате, негромко сказала мне:

— Слышишь, Тань… Иди куда-нибудь работать. Обязательно иди! Иначе окончательно превратишься в пригородную торговку.

А я лежала голая в постели, скинув одеяло, забросив руки за голову, вся еще полная звуками танцевальной музыки, смеха, оживленного говора, запахами ночи, поцелуями Лешки… Ничего даже не ответила Светке, только улыбнулась свысока и пренебрежительно.

— Слышишь, Тань!.. — повторила она. — Ведь ты погибаешь!

Я засмеялась, спросила:

— Жизнь все лучше делается? Ну, во всесоюзном масштабе?..

— Ну лучше… — недоумевающе ответила Светка.

— Значит, и таким, как я, лучше жить будет!

— Делается! — фыркнула она и приподнялась на локте. — Ишь раскинулась, как тигрица! Если никто не будет делать жизнь лучше, так сама она не сделается, не надейся!

Зимой работы дома убавилось. Зинка стала продавщицей в гастрономе, Лешка учился в институте физкультуры, вечерами задерживался на тренировках. Рано темнело, в город на танцы надоело ездить, а в нашем Доме культуры они были только по субботам и воскресеньям. И мне стало скучно. Тогда мама устроила меня в наше пошивочное ателье ученицей. И проработала я в нем, кажется, месяца два или три.

Сначала тине понравилось: специальность хорошая, всегда заработок в руках, ведь голыми-то люди ходить не будут. Понравилась и веселая обстановка мастерской, и закройщица тетя Валя; она сразу сказала, глядя на меня:

— Ну, теперь у нас своя манекенщица появилась. Ишь ты, какая красивая девочка!..

Я была понятливая, ловкая, привыкла работать руками и училась хорошо. Тетя Валя даже как-то объявила мне:

— Ну вот, я на пенсию уйду, ты меня и сменишь.

Тетя Валя зарабатывала много. Но какой ценой? Она лебезила, унижалась перед заказчицами, среди которых были такие, что не могли сами выбрать себе фасон платья или пальто, ничего не понимала в модах, не имели ни малейшего вкуса. И туда же лезли (командовать, капризничали, придирались. Тетя Валя возвращалась в мастерскую потная, злая и, пряча в сумку скомканные бумажки, презрительно ворчала:

— Ей, корове, надо в робе ходить, а она в крепдешин лезет!..

Значит, в конце концов и меня ожидало это же. Да еще и учиться надо было сколько! А тут подошла весна, снова работа по хозяйству, да еще Лешка настаивал, чтобы мы поженились, и я уволилась.

Но у нас с ним ничего не получилось.

Во-первых, я его не любила: теперь-то я знаю, что такое любовь!.. Возможно, я и привыкла, бы к нему, как теперь привыкла к Анатолию, но тогда я никак не могла решиться на этот шаг. Во-вторых, он жил с больной матерью в маленьком полуразвалившемся домишке. Ее бы, конечно, пришлось брать к нам в дом. А в-третьих, профессия футболиста такая: сломал ногу — и выходи в отставку! Отец с матерью ничего не говорили мне, но я чувствовала, что они думают именно так. И в глубине души была согласна с ними, не хотела рисковать.

А он любил меня по-настоящему. И, кажется, любит до сих пор. Я иногда хожу на футбольные матчи, а потом мы с ним долго гуляем. Он женат на Зинке, у них уже двое детей, но живут они плохо.

К концу лета совершенно неожиданно, ни с кем не советуясь, замуж вышла Светка. Просто как-то вечером приехали они с Костей из города, привезли бутылку вина и сказали, что записались. Впечатление, надо сказать, было довольно сильное. Не потому, что Костя плохой человек: лучшей партии родители для Светки и желать не могли. А потому, что этим своим поступком она лишний раз доказала, что не очень-то считается с мнением нашей семьи, по существу, давно живет обособленно. И родители, конечно, поняли это. К тому же Светка в тот же вечер собрала свои вещи и переехала к Косте в город.

На следующую зиму, когда мы управились с хозяйством, я поступила продавщицей в отдел галантереи нашего универмага. И тоже проработала всего несколько месяцев. Но на этот раз ушла уже не сама, а меня выгнали. Вот как это получилось. Завотделом Гононов предложил мне торговать левым товаром, я поколебалась, но отвергла это предложение. Вот он и устроил, что меня уволили.

Промучилась после этого несколько дней и как-то бессонной ночью поняла, что все мои неудачи с работой не случайны. И поняла еще, что так я в жизни ничего не достигну. Ведь для работы красота совсем не главное. Тяжело мне было, я даже поплакала. И вспомнила мамины слова относительно замужества. Это был выход. И настоящий. Сразу можно было опередить всех, даже Светку с Костей: иметь и деньги и положение. А расчет здесь ни при чем. Ведь замуж выходишь на всю жизнь; разве не стоит подумать: за кого выходишь, как будешь жить? А потом — почему обязательно без любви? Если он будет молодым, симпатичным, хорошим человеком, будет любить меня, так и я его полюблю. Ведь даже в книгах пишут, что самая горячая любовь может быть ну два, ну три года после замужества, а потом она превращается в привязанность. Появляются дети, дом, семья. А сколько в книгах примеров, когда люди сходились без такой горячей любви, а полюбили друг друга уже после. Кто-то даже говорил мне, что за границей такое замужество считается наиболее разумным. Мне еще только двадцать, торопиться особенно некуда. Надо лишь заняться этим серьезно. А такой хороший человек мне обязательно встретится, просто не может не встретиться!..

Успокоилась и под утро заснула,

4

Могут показаться странными и даже неправдоподобными мои такие циничные рассуждения, да еще в двадцать лет. Но они, если говорить откровенно, были характерными для некоторой, пусть небольшой, части моих сверстников. Ведь недаром Светка назвала меня и моих друзей «посторонними». И такие «посторонние» молодые люди, которые растрачивают себя попусту, не на главное, были, наверно, всегда, даже в годы революции. Их очень жаль, хотя они могут казаться счастливыми, но пользы другим от них, конечно, никакой.

Но тогда я этого всего, конечно, не понимала, хотя во мне всегда были два существа: одно жило расчетом, как учили родители, а другое сердцем, и вот теперь они — особенно после встречи с Олегом — борются во мне друг с другом. Не на жизнь, а на смерть!..

Олег!.. Это было семь лет назад. Сколько я пережила и передумала за это время! А ведь я могла и могу, наверно, стать совсем другой, жить настоящей, большой жизнью. И это Олег открыл мне, что такое настоящая жизнь, что такое подлинное творчество и в работе, и в любви, и в окружающих людях. Почему же я не сумела тогда оценить все это?

Я вспоминаю себя в то время. Были школа, товарищи, учителя, вся наша большая жизнь. Был пример Светки. Но я шла мимо: дальше нашего хозяйства, танцулек и мечты о замужестве ничего не хотела знать, ни к чему не стремилась.

Дома, конечно, быстро поняли мой новый жизненный курс. И отец и мать стали встревоженно поглядывать на меня, подозрительно косились на новых моих бесчисленных знакомых, провожавших меня по вечерам до нашей калитки. Отец даже как-то сказал:

— Слушай, Таня, — он тогда называл меня суховато, Таней, — чего-то очень легко ты стала жить, три-четыре… Смотри не оступись, яма-то ведь глубокой может быть!

И мама поддержала его.

Я и сама удивляюсь сейчас, как это со мной ничего худого не случилось — так много было всяких случайных знакомств, — почему я ни с кем не сблизилась, осталась чистой. Видно, во мне все-таки сильны были родительские наказы о том, какой должна девушка выходить замуж.

Костя и Светка, я это чувствовала, осуждали меня, но молчали.

Наконец Костя сказал:

— Не пойму я тебя, Танька-Встанька! Умный ты вроде человек, а живешь как-то не так. И нас со Светкой сторонишься. Хоть бы друзей себе хороших нашла. — И дернул себя за ухо, погладил раздумчиво подбородок.

А Светка в моем присутствии сказала ему так, точно меня не было рядом:

— Знаешь, что такое наша Танька? Я это понимаю просто. Самовлюбленная красавица она у нас. Крайняя эгоистка, возросшая на дрожжах родительского хозяйства. Вот до революции настоящая кулачка из нее получилась бы. Да, да, не смейся! Ей ни до кого нет дела. Что ей до того, какая большая, интересная жизнь вокруг? Она живет как сурок в своей норе. И подружки у нее вроде Зинки-продавщицы! А вот пошла бы учиться, работать, попала бы в коллектив — и сама бы другой стала. Так ведь она не хочет, считает, что так проживет и что другие еще хуже, чем она. А у самой ни одного светлого пятнышка не осталось! Она, видите ли, лучше на рынке будет торговать, чем учиться и работать, приносить пользу людям. А вчера ее, знаешь, провожал один лысый, меня чуть не вырвало. Невеста, понимаете ли!..

И Светка во многом была права. Почему у меня действительно ни разу не возникло желания сходить в школу, к учителям, к одноклассникам: ведь у нас было много хороших ребят и девушек, многие из них стали студентами. Мне бы поговорить, посоветоваться. Но не очень-то, честно сказать, я верила, что они чем-нибудь могут мне помочь, да и гордость не позволяла.

Все же я пришла к мысли, что надо опять устраиваться на работу. И скучно мне было дома. И странно как-то было говорить знакомым, что нигде не работаю, а врать надоело. И пойти надо было на какую-нибудь приличную, хоть и скромную работу, и чтобы не попадать в положение тети Вали из ателье или не иметь дела с людьми вроде Гононова. И работа эта, конечно, должна быть обязательно в Ленинграде: и люди вокруг окажутся новые, и свои, местные, не узнают, кем и где я работаю.

И вот, болтаясь как-то по магазинам в городе, я случайно наткнулась на объявление: «Конструкторскому бюро требуются чертежницы». Мне хорошо удавалась всякая механическая работа, а в школе я прилично рисовала, всегда участвовала в оформлении стенгазеты, разных выставок. Решила — и тут же зашла в отдел кадров. Копировальной работы в бюро было много, меня приняли, хотя до этого я и не работала чертежницей.

И здесь случилось неожиданное. Или я попала в хороший коллектив, или просто соскучилась по работе, или мне нравилось мое новое прочное положение в жизни, но только Светка снова оказалась права. Мне было приятно уже одно то, что я по утрам вместе со всеми в переполненной электричке еду на работу. Нравилось и ощущение заслуженного отдыха по вечерам, когда я возвращалась домой или шла в кино, на танцы. Ведь до этого где-то в глубине души у меня всегда было чувство неопределенности, неоправданности моего существования. Не очень беспокоила меня и маленькая зарплата — в деньгах в нашей семье никогда недостатка не было — и то, что работа эта была не бог весть какой интересной. Я и не ждала от нее этого — цель у меня по-прежнему была другая.

Главное, мне очень, и совсем по другому, чем в ателье и в магазине, понравились обстановка в нашей чертежной, люди.

В длинном двухсветном зале стояли рядами доски с кульманами. Было чисто и тихо, только слышались шуршание бумаги да приглушенные голоса. И мне нравилось, придвинувшись к доске, оставлять на глянцевитом листе кальки четкие, уверенно-прямые линии черной туши; видеть, как постепенно все явственнее проступает чертеж; меня охватывало приятное ощущение рабочей занятости, всецелого поглощения этим хоть и механическим, но нелегким трудом, чувство удовлетворения от сделанного.

Старшей в нашей группе была Лидия Николаевна, женщина лет сорока пяти, худенькая, маленькая и быстрая, острая на язык. Встретила она меня совсем недоброжелательно. Откровенно оглядела с ног до головы, спросила отрывисто:

— Пересадку делаешь?

— Как это?

— А так это! Перекукуешь, да и бежать за длинным рублем?

— Мне длины и у этих рублей хватит. Она недоверчиво промычала:

— Ну-ну!.. Поглядим, какая завтра погода будет.

— В Ленинграде климат переменчивый.

— Вот и я про это самое, красуля, толкую!

А в обед незаметно выспросила меня решительно обо всем. Еще более недоброжелательно проговорила:

— Ты оглянись, девушка: в ту ли дверь вошла?

Я ничего не ответила. Но учила она меня настойчиво и безжалостно смеялась над каждой ошибкой. И нашла коса на камень: в насмешках Лидии Николаевны было что-то совсем другое, чем у некоторых заказчиц в ателье или покупателей в магазине, и мне почему-то очень хотелось доказать ей, что и я не лыком шита. Освоилась я с инструментом, правилами технического черчения и ГОСТами довольно быстро, рука у меня была твердая, глаза хорошие, трудиться я умела, и недели через две Лидия Николаевна, разглядывая мою кальку деталировки, удивленно проговорила:

— Чистенько, Танечка! — И дала мне чертеж узла.

Большинство работавших, кроме старших групп, были девушки примерно моего возраста. Многие из них учились по вечерам в институтах или техникумах. И хотя зарплата была маленькой, о чем они часто и много говорили, но я догадывалась, что почти у всех у них было ощущение собственной нужности, полезности дела, которым они занимались, и даже достоинство рабочего человека.

На заводе, который был придан нашему КБ, выходил новый образец, об этом иногда писали даже в газетах. И Лидия Николаевна говорила:

— Весь механизм передвижения через нашу группу прошел!

Чертежница Лида-маленькая, круглолицая, веснушчатая, с носиком пуговкой, подчеркнуто безразлично дополняла:

— Корпус редуктора ничего себе был, на трех листах делать пришлось.

— От размеров прямо в глазах рябило, — тоже со скрытой гордостью договаривала ее подружка Галя.

И никто из них при этом даже словом не обмолвится, что фамилии их совсем не упоминаются в проекте, а на листах пишутся в самом низу штампа!

А если кто-нибудь при копировке перевирал чертеж и в цехе запарывали детали или не могли смонтировать узел, Лидия Николаевна без-жалостно насмехалась:

— Металл на то и металл, он точности требует! Третий год, Лида, сидишь, десять пар налокотников протерла, а вертикаль от горизонтали отличать не научилась!..

Лида краснела, шмыгала носом:

— Да ведь и ошиблась-то всего на два миллиметра…

— Ничего, Лидусь, не тушуйся, — в тон Лидии Николаевне говорила Галя. — Ты ведь не получку получала: вот там на два рубля не дай бог тебе просчитаться!

Вообще же, при всей напряженности труда, после которого болели руки и ломило спину, в чертежке была атмосфера насмешливой и беззлобной веселости.

Много и постоянно смеялись над «Вертолетом» — молодящейся сорокалетней Крутиковой, рассеянной, болтливой, пустоватой и вечно кем-нибудь или чем-нибудь увлекающейся. Позавтракать дома она никогда не успевала, и вот утром, жуя бутерброд прямо за доской, запивая его водой и одновременно причесываясь, поглядывая в зеркальце, она громко рассказывала:

— Записалась вчера на машину. На «москвича». У него ходовые качества не хуже «Волги», мне один знающий человек говорил.

В зале становилось тихо. Муж у Крутиковой погиб на войне, она воспитывала семиклассника-сына и денег, конечно, на машину никоим образом собрать не могла. А она, подбодренная вниманием, уже мечтательно заканчивала:

— Сядем в воскресенье с Вовкой — и айда на весь день за город!..

Тотчас с разных сторон предупредительно советовали:

— Ты «москвича»-то будешь брать — поярче, понаряднее выбирай!

— От женихов отбоя не будет: невеста с машиной!

— Нет, при машине, Кларочка, тебе неприлично в простых чертежницах ходить, в начальники выбивайся!

Все они всё знали друг о друге. Если кто-нибудь из девчат готовился к экзамену, старшая группы, будто между прочим, говорила:

— Нине, девчата, и деталировки на этот месяц хватит.

Крутикова заболела, и я очень удивилась: к ней почти ежедневно ходил в больницу кто-нибудь из наших.

Ко дню рождения в складчину делали подарки. На пенсию провожали очень трогательно.

И у большинства из нас было какое-то благоговейное отношение к работникам научно-исследовательского сектора, точно к особенным людям, работа которых просто выше нашего понимания. Ведь это по их идеям, благодаря их сложным и недоступным для нас экспериментам конструкторы проектировали машины, а мы уже только копировали их чертежи. Они были учеными. И даже Лидия Николаевна говорила:

— Мы, девчата, — руки, конструкторы — желудок, который переваривает эскизы, а голова — там! — И кивала в сторону отдельного серого корпуса, стоявшего во дворе.