3амужество Татьяны Беловой

И я невольно задаю себе вопрос: почему я, имевшая в детстве куда больше данных, чем Светка, ничего не достигла, осталась простой чертежницей, а теперь домохозяйкой?

Известно, что характер человека складывается из преодоления разных препятствий. Светка непрерывно боролась с собственной слабостью, воспитала в себе силу, твердость и даже мужество. Она росла, а я в какой-то степени угасала. Учеба давалась мне в общем-то легко, хотя ни один из предметов не нравился особенно. Может быть, я ошибаюсь, но, видимо, уже с детства у меня возникло такое ощущение, будто мне уже все дано и сама я ни к чему не должна стремиться. Это ощущение подкреплялось и отношением ко мне матери, все время читавшей наставления Светке и ставившей меня ей в пример. Мама так и говорила:

— Вот за Светку боюсь: что с ней в жизни будет? А Танюшке нашей бог все дал, она танцуя по жизни пройдет!..

Если бы я тогда понимала все, что понимаю сейчас, после всего, что со мной случилось!

Помню одно странное событие. Я была в пятом классе, а Светка — в четвертом. И все эти задачи на бассейны и краны никак не получались у меня. Уроки мы готовили вместе со Светкой, за одним столом. И вдруг она так это нерешительно говорит мне:

— Смотри, как твою задачу надо решать… — И протянула листочек с ответом.

Я сверила его с ответом в конце учебника и очень удивилась: правильно! Стала просить Светку объяснить. Она что-то говорила мне, но я ничего не поняла и просто переписала ее решение. Рассказала об этом родителям. Мама тоже пристала к Светке: как, мол, она это сделала? А Светка, недоуменно моргая, удивленно говорила:

— Да я же вам объясняю как… Так надо, и все.

Отец, что с ним очень редко бывало, улыбнулся и сказал:

— Молодец, Светун, три-четыре…

Он тогда впервые назвал ее так — Светун…

А я, перестав наконец удивляться, предоставила Светке возиться с моими задачками, что она и делала с удовольствием. В старших классах такое же повторялось у нас с ней по физике и химии. Все это привело к тому, что к экзаменам по этим предметам я готовилась кое-как и едва не провалилась.

Одно лето у нас на даче жил странный мальчик с бабушкой. Сейчас этот мальчик кандидат наук и муж Светки. Был он года на четыре постарше нас, смешной и рассеянный. Бегал как девчонка, закидывая в стороны голенастые ноги. А чаще всего тихонечко целыми днями сидел с книжкой на крылечке. Раз я спросила его, что это за книга такая интересная, что он не может оторваться от нее. Он вздохнул и внимательно посмотрел на меня светлыми серыми глазами. Провел задумчиво тонкой рукой по вихрастым волосам, дернул себя за ухо, сжал подбородок. Эта манера у него осталась и до сих пор, а тогда она показалась мне очень взрослой и поэтому смешной. Я фыркнула, а он, ничуть не рассердившись, сказал, что в книге написано, как устроена Земля. И было что-то очень обидное в том, что он, такой неловкий и смешной, объясняет это мне, как маленькой. Я выдернула у него из рук книгу и побежала по двору, ожидая, что он захочет отнять ее и, конечно, не сможет меня догнать. Но он по-взрослому спокойно сказал:

— Ну зачем ты глупишь?

И слово это было странное — «глупишь»… Я забросила книгу в огород и ушла. И с тех пор по-детски безжалостно смеялась над ним. Он никогда не сердился, беззлобно улыбался и объявлял:

— Дите ты еще, Танька-Встанька.

И бабушка его тоже не ругала меня за это. Низенькая, толстая, как шар, с седыми волосами над губой и на скулах, она говорила ему:

— Ты бы, Костя, побегал лучше с Танюшкой, чем сиднем сидеть над книжкой. Засохнешь, старичок!..

А он лукаво поглядывал на нее и тоже шутливо отвечал:

— А по тебе, бабушка Шура, не видно, чтобы к старости люди сохли!

И она, вынув изо рта вечную папиросу, колыхалась всем телом, весело и негромко смеялась.

В середине лета появились его отец с матерью, загорелые, шумные, с рюкзаками за спинами: вернулись из какой-то экспедиции. И на неделю в нашем доме установился праздник. Родители Кости пели, плясали, шумели на весь дом. Покупали вино, закуски, угощали всех. И веселье их было таким непосредственным и здоровым, что мои мама и отец, другие дачники ни в чем не перечили им. Получилось даже как-то так, что они заняли на это время лучшую комнату в доме.

А в один из вечеров мой отец позвал Светку, и они вместе с Костиным отцом и Костей долго разговаривали с ней. Мне было обидно, что позвали не меня, и я слушала у раскрытого окна. Их вопросов я не понимала, они, наверно, заставляли Светку решать какие-то задачи. То есть заставлял отец Кости да иногда что-то негромко говорил Костя, а мой отец молчал. И лицо у него было радостно-взволнованное и почтительное, точно у младшего. Потом отец Кости сказал:

— Ну-ка, ребята, выйдите.

И когда Костя со Светкой вышли, по-свойски положил руку на колено отца, говоря:

— Ты, Петр, учи эту девочку, понял? Это одна из главных задач твоей жизни, так себя и настраивай. Я, брат, в таких делах не ошибаюсь. Вот на днях привезу ребятам кое-что из города, пусть руками приучаются работать.

И отец согласно кивал. Я еще не видела, чтобы он так быстро сходился с кем-нибудь.

И до своего отъезда на юг — после отпуска родители Кости должны были снова уезжать куда-то на Дальний Восток — отец его привез на машине несколько ящиков с инструментом и деталями. Принялись в сарае устраивать мастерскую, для чего надо было потеснить верстак отца. Мама сунулась было возражать, но отец только глянул на нее, и она замолчала. И он ездил в город провожать родителей Кости на юг.

Теперь Светка перестала ходить со мной на озеро и в лес, играть в волейбол. Только освободится от хозяйства — и бегом в сарай. Она бы вообще перестала помогать нам с матерью по хозяйству, если бы мама строго не сказала ей:

— Что там еще из тебя будет, вилами на воде писано, а дома работы по горло!

Отец слышал этот разговор, но не вмешался, не остановил мать.

Вначале я заходила в сарай к Светке и Kосте. Они молча делали что-то, иногда он негромко объяснял ей какие-то чертежи. Светка слушала его внимательно и так напряженно, что даже очки у нее потели. Мне было смешно и странно видеть все это, я ничего не понимала и перестала ходить к ним.

А когда в конце лета Костя и бабушка Шура уезжали, у нас оказались самодельные телевизор и проигрыватель. Костя не взял их, как не взял и свой инструмент, сказав отцу:

— Мне, Петр Гаврилович, в городе некогда этим заниматься, а Светке я оставил план, что она должна делать. Да я буду к вам приезжать.

Эти вещественные доказательства — телевизор и проигрыватель — подействовали даже на маму. Она удивленно сказала:

— Смотри ты, играючись какие дорогие вещи можно сделать…

— Не это главное, — по-костиному, как взрослая, сказала Светка.

Отец улыбнулся, а мама пристально, как на незнакомую, посмотрела на Светку.

В старших классах я и Светка все больше отдалялись друг от друга. Училась я средне, дома уроки отнимали у меня мало времени, ведь часть их я по-прежнему готовила с помощью Светки. Все это стало каким-то второстепенным для меня. Я плохо спала и много мечтала. В общем, со мной было, наверно, все то же, что бывает с каждой девушкой в это время.

У меня оказался хороший слух и несильный, но приятный голос, как у мамы. Я стала выступать на школьных вечерах, ездила с нашей самодеятельностью в подшефный совхоз. Мне нравилось выходить на сцену, видеть сотни глаз в зале, сознавать, что я красива, хорошо одета.,

Лешка Лытнев — он уже играл в молодежной сборной города — вечерами торчал теперь около нашего дома. И мне нравилось заставлять его ждать и мучатся, я кричала через забор:

— А, сегодня ты дежуришь?.. Ну, ну! — И закрывала окно.

Мне нравилось кокетничать с ребятами, дразнить их, заставлять табуном ходить за собой, назначать свидания и не являться.

И с удовлетворением и гордостью слышала, как девочки шептались за моей спиной:

— Танька у нас красавица и такая отчаянная: никому не спустит!

Похвалы взрослых, успех среди мальчишек, восторг девчонок, бурные аплодисменты во время выступлений на школьной сцене — все это кружило голову, создавало вокруг меня какой-то ореол. Я поверила в собственную исключительность, держалась в школе вызывающе, часто дерзила учителям. И стала ждать какого-то особого, только для меня предназначенного счастья, которое где-то здесь, рядом, ждет меня и непременно сбудется.

Я много работала по хозяйству, радуясь, что на новые деньги можно будет купить еще то-то и то-то. И все сильнее, уже совершенно серьезно, уверялась: жить надо так, как мои родители.

А Светка жила совсем иначе. На танцы не ходила, никто из мальчиков за ней не ухаживал, одевалась довольно просто, а чаще донашивала мои платья и точно не замечала этого, не обижалась. Сидела над книгами, ходила на занятия радиокружка, ковырялась потихоньку в сарае. И как-то незаметно за лето сдала за девятый класс, догнала меня. Она даже ничего не сказала дома, будто совершенно не готовилась, просто принесла табель и показала. И это было действительно просто для нее, потому что еще в восьмом классе она осилила математику, физику и химию десятого. Отец развел руками:

— Светун, милая, три-четыре, как же это ты?..

Она пожала плечами и по-костиному спокойно — я еще тогда не понимала, как крепко в душу ей запал Костя, — пояснила:

— Бессмысленно было время терять. Я бы и за десятый сдала, да всякие формалисты из роно не разрешают.

И мать впервые тогда сказала:

— Смотрите-ка, Светка-то наша в самом деле в ученые выйдет. Ну и дела-а!..

На нее по-другому теперь смотрели и в школе, она стала, так сказать, надеждой и гордостью всех учителей. А это сводило меня с пьедестала. И я долго не могла простить Светке.

И все же, охваченная горячим и туманным предчувствием близкого счастья, я пробовала и Светку увлечь своими радостями. Советовала ей ходить на свидания вместо меня, красиво одеваться, несколько раз пыталась вытащить на танцы. Но Светка насмешливо и будто свысока, как младшей, улыбалась мне, говорила коротко:

— Ты уж одна невестись. — И брала книгу.

А если я приставала снова, она уже серьезно объясняла:

— Да не надо мне этого, понимаешь? Не обижайся, в тебе очень сильно животное начало… Ну а мне жалко на это время терять. Знала бы ты, сколько по-настоящему интересного в жизни!

Да, это была уже не та Светка, которую мы с Лешкой когда-то купали в озере. Я перестала быть старшей сестрой, а это, наверное, всегда очень болезненно ощущать.

И — больше того. Я вдруг почувствовала, что в чем-то даже младше Светки, чего-то, очень важного для нее, просто не понимаю. И не могу так, по-взрослому, разговаривать с родителями, как это делает она. Это еще сильнее отдалило меня от нее, вызвав даже чуть враждебное отношение к ней. Тут были и обида, и зависть, и ущемленное самолюбие.

Отец, скажем, ставит движок насоса для поливки грядок, мать и я помогаем ему. А Светка, прищурившись, стоит и думает. Вдруг объявляет, как это лучше сделать, отец соглашается с ней, и нам приходится все начинать сначала.

Светка все меньше и неохотнее работала по дому. А после сдачи за девятый класс почти совсем перестала заниматься хозяйством. И отец не поддерживал нас с мамой, когда мы жаловались ему на Светку. Но это бы еще ничего: мы справлялись и втроем, хотя мне и обидно было, что Светка у нас вроде белоручки-госпожи. Главное, что она явно отрицательно относилась ко всему, что мы делали, и я никак не могла понять, на что же тогда она рассчитывает в жизни, откуда будет брать деньги. Хорошо быть, конечно, инженером, но Строгов с Киселевым живут хуже нас. И ведь надо еще поступить в институт, проучиться в нем чуть ли не шесть лет. После окончания могут отправить куда-нибудь в Сибирь. А чтобы стать ученым, надо учиться всю жизнь. Учеба же была для меня тяжкой обязанностью, скучным, трудным этапом в жизни. В то время я считала так: если всю жизнь учиться — когда же по-настоящему жить?

Но Светка — я бы никогда не посмела так разговаривать с родителями — однажды спокойно, выложила им что-то похожее на слова Киселева:

— Вы работаете много и умело. Я не против этого. Но ведь дом и хозяйство отнимают у вас столько времени! Я хочу, чтобы вы поняли: если бы все люди жили, как живет наша семья, человек до сих пор бегал бы голый с каменным топором в руках.

— Погоди, три-четыре, но чего же ты хочешь?..

— Я ведь не отказываюсь помогать маме. И всегда буду помогать, если время свободное: я даром хлеб есть не хочу.

— Ты давай яснее.

Светка поправила очки, посмотрела нам прямо в глаза и решилась:

— Мелко это все… Ненастоящее это.

— Да ты что? Поили-кормили!..

— Погоди, мать, три-четыре… А что же тогда настоящее?

Светка взяла со стола какой-то учебник по радиотехнике, ничуть не испугавшись, протянула его отцу:

— А вот, например, такие книги писать… Или придумать что-нибудь вроде электродвигателя.

— Его уж до тебя придумали!

— Погоди, мать. А если… не придумаешь?

— Ты дом строил — не боялся, что при пожаре он сгореть может?

— Так, три-четыре…

И когда мы учились в последних классах школы, не было уже такого, чтобы мы со Светкой забирались друг к другу в кровать и шептались чуть не до рассвета…

3

Экзамены на аттестат зрелости прошли для меня будто стороной, словно что-то неглавное. У меня, как и кое у кого из моих одноклассников, была твердая уверенность: если уж учителя и директор школы довели нас до десятого класса, то обязательно выпустят, дадут аттестаты. Моя ближайшая подруга в старших классах Зинка Копырева так прямо и говорила:

— Чего волнуетесь, суслики? Главное для директора и учителей — успеваемость. По этой успеваемости их работу оценивают. А зачем им ушами хлопать? Вот они нам ручки пожмут, пожелают трудовых успехов и больше, может, никогда в жизни не увидят. Здесь дураком надо быть, чтобы двойки ученикам ставить.

А Светка окончила школу на круглые пятерки. Поздравляя ее на вечере? усатый и грозный математик Сидор Степанович даже прослезился, поцеловал. Ей долго трясли руку директор школы и сам заведующий роно.

У Зинки и Лешки, да и у меня, вся эта официальная часть не вызывала особого интереса. Зинка сказала:

— Чего они тянут резину, скорей бы танцы! Показуха это все, спектакль.

На вечере я пела, мы много танцевали, потихоньку выпили чуть-чуть. Все ребята ухаживали за мной, Зинка дулась, а Лешка ходил злой как черт. Вдруг я заметила, что Светки нет, незаметно выбралась из толпы и пошла ее искать. Светка сидела одна в нашем классе за своей партой и почему-то грустно кивала головой. Я засмеялась:

— Ты как лунатик!..

Она подвинулась, я села рядом, Светка обняла меня, прижалась, замерла. Я сказала удивленно:

— Вот уж никогда не думала, что ты такая сентиментальная!..

— Есть случаи, когда сентиментальность называется по-другому… Ведь одна часть нашей жизни кончилась, Тань!

Я помолчала, стараясь лучше понять ее, потом ответила:

— А я, знаешь, ничего такого, пожалуй, не чувствую. То есть я, конечно, понимаю, о чем ты говоришь, только уж очень это обыкновенное дело сейчас — окончание школы. Теперь уж почти и не встретишь человека без среднего образования. Надо иметь аттестат — вот мы его и получили.

Она отодвинулась, посмотрела на меня и негромко ответила:

— А я вот вас, ну тебя, Зинку, Лешку, понять не могу. Какие-то вы… посторонние, легкомысленные, что ли?.. — Она задумалась, до-

говорила: — Хотя, с другой стороны, вы и очень практичные, земные. Неужели вы не чувствуете, что в вашей жизни начинается новая полоса? И ведь вам может дальше оказаться очень нелегко.

— Брось, ничего не может оказаться! Все-то Пушкиными не могут быть…

Но договорить нам не пришлось. В класс с шумом ввалились Лешка, Зинка, ребята:

— Поехали на Неву гулять!..

Я, конечно, понимала, чего хочет Светка. Но я тогда совсем не верила, что она может чего-нибудь добиться: ведь она хотела попасть в какой-то другой, необычный мир, где пишут книги, делают открытия. А вот рассуждения Зинки были понятны и близки мне. Надо просто хорошо жить. Ну, как мои родители, например. Конечно, лучше бы для этого меньше трудиться, но, здесь уж ничего не поделаешь. Да и работать по дому никогда не было в тягость мне. Приятно, конечно, когда о тебе говорят: «профессор такой-то» или «артистка такая-то», — но еще неизвестно, хорошо ли они живут, как чувствуют себя в личной жизни, а ведь она — главное. Вот приблизительно так я рассуждала тогда.

Лето после окончания школы прошло очень весело. Все в поселке смотрели на нас по-новому, как на людей, уже достигших чего-то, достойно завершивших первое серьезное дело в своей жизни. Даже мама нерешительно просила теперь помочь ей по хозяйству. И мы целыми днями купались, загорали, вечерами танцевали. Прямо в роще, на поляне: выносили собранный когда-то Костей проигрыватель, Светка подключала его к проводам на столбе. Потом это научился делать Лешка, другие ребята, и Светка перестала вообще появляться на танцах.

Ночами иногда гуляли чуть не до утра. Тогда я впервые стала целоваться с Лешкой. Кажется, даже была немножко влюблена в него: тогда я могла влюбиться во всякого симпатичного парня. Мне льстило уважительное отношение других ребят к Лешке: играет в сборной молодежной города! Это было, пожалуй, единственное, чем я могла, досадить Зинке. Она была тоже красивая: тоненькая, стройная, волосы рыжие, пышные, движения по-змеиному гибкие. Всегда очень хорошо одевалась: ее отец был директором нашей местной артели.