Царственная блудница

– А вот что! – был ответ, а вслед за этим он получил ту самую пощечину – надо сказать, преизрядную, – от которой у него зазвенело в ушах, все смешалось в глазах, а сам он покачнулся.

Как то раз, идя в рукопашную, Никита Афанасьевич столкнулся с прусским гренадером под семь футов росту и не с одной, а словно бы с двумя косыми саженями в плечах. Гренадер вырвал у полковника Бекетова саблю, переломил через колено, а самого его ударил в подбородок. Конечно, Никита Афанасьевич был бы убит на месте, кабы именно в это мгновение голову гренадеру не снесло пушечное ядро, которое очень удачно пролетело рядом и упало наземь, так и не разорвавшись. И Бекетову досталось лишь легкое касание гренадерского кулака. Но мозготрясение было таким же, какое он испытал сейчас. Конечно, оно оказалось усугублено словами, сопровождавшими пощечину:

– Дуэль. Завтра же. На шпагах, на пистолетах – мне все равно.

– Меня сумасшедшим называете, а сами каковы же? – усмехнулся Бекетов. – Чтобы я шпагами мамзель пырял?! Для этого у меня другое орудие есть. Задеру юбку, поставлю раком, poser б la cancer, – это выражение он употребил в вольном, ну очень вольном переводе на французский! – да и засажу по самые…

Никита Афанасьевич и сам понять не мог, почему эта странная мамзель производит на него такое воздействие, почему в ее присутствии ему хочется вести себя как пьяному солдафону. Очевидно, потому что в ней, оказывается, крылась причина всех неприятностей, которые постигли в последнее время Бекетова с Афоней. Они подверглись шантажу именно из за этой мамзели! Она была француженкой, она привезла этот проклятущий договор, неугодный Гембори!

Однако ответ на его грубость последовал незамедлительно, и этим ответом была вторая пощечина, вполне достойная первой по силе воздействия, а потом француженка ядовито произнесла:

– Если уж говорить об орудиях, то неведомо, кто из нас лучше вооружен!

После этих слов она обеими руками схватилась за свои шелковые юбки и подняла их вместе с кринолином и батистово кисейными нижними юбками – подняла всего на мгновение, но так высоко, что Бекетов успел увидеть все то, чего в свое время невзначай коснулась шаловливая рука французского короля. Напомним: Лия де Бомон как порядочная женщина… или не порядочная, или не женщина… не носила панталон, а значит, Никита Афанасьевич имел возможность понять, что наименование «мсье» весьма подходило к этой странной мамзели.

– Вот так! – с ненавистью проговорил мсье, опуская юбки. – И еще неизвестно, господин Бекетов, кто кого poser б la cancer!

И, печатая шаги, как если бы шел в ботфортах, а не в атласных туфлях на трехвершковых каблуках, он вышел из комнаты, оставив Бекетова в полном потрясении.

Тем временем императрица, разгневанная, тяжело переводящая дыхание, вдруг поймала чей то пристальный взгляд, к ней обращенный.

Елизавета повернула голову и увидела высокого и превосходно сложенного человека, одетого в роскошный шелковый камзол и столь обтягивающие кюлоты, что у обладателя менее совершенных ног они смотрелись бы нелепо. Камзол бы нежно голубой, кюлоты нежно золотистые. Виднелся лиловый жилет с розовыми жемчужными пуговицами и очаровательное жабо цвета недозрелого абрикоса. Все это вызывающее смешение, как ни странно, смотрелось великолепно, уживалось мирно, словно цветы в букете.

У незнакомца было белое, румяное, умело припудренное и ухоженное лицо мужчины, который знает о том, что он удивительно красив, который холит и лелеет свою красоту, как драгоценный дар. Однако, несмотря на все ухищрения, сразу становилось понятно, что первая молодость его уже миновала.

Сколько ему? Лет пятьдесят? Да, около того. Видимо, в молодые годы был подлинный красавец. Можно представить, сколько времени он проводил перед зеркалом, этот Нарцисс!

Отведя глаза, Елизавета Петровна увидела рядом Гембори. Ей хотелось скрыть свою неловкость, неприязнь к английскому посланнику, в доме которого произошел такой скандал, поэтому она спросила первое, что пришло в голову:

– Кто этот господин?

– Ну, это некий мистер Колумбус, – небрежно пожал плечами Гембори, – который прибыл с приватным поручением из Лондона. Он у нас нечто вроде курьера для особых поручений. Направляется в Париж.

Елизавета взглянула на Колумбуса, который уже отвел от нее глаза и разговаривал с одним из советников посольства.

Императрица чуть нахмурилась. Что то знакомое мелькнуло в облике, в посадке головы, в выражении необыкновенно красивых черных глаз. У него были тяжелые верхние веки, и это придавало безусловно мужественному лицу томное выражение. Веки напоминали голубиные крылья.

Он и ворковал, точно голубь…

«И верно, я уже встречала его раньше!»

Елизавета Петровна насторожилась.

Ничего, ровно ничего опасного не было в этом чрезмерно улыбчивом, немолодом записном волоките (у императрицы был опытный взгляд, и она, сама большая любительница любовных приключений, подобного рыбака видела издалека!), однако словно бы отзвук какого то давнего страха прошумел за спиной и заставил вздрогнуть безупречные белоснежные плечи императрицы.

Что то было связано с этим человеком. Что то давнее… очень тяжелое, страшное, опасное – и в то же время легкомысленное и забавное. Он явился из прошлого, да, из того прошлого, когда императрица Елизавета Петровна звалась Елисаветкою и представляла собой что то вроде приживалки при дворе кузины Анны Иоанновны. Любому самому случайному гостю там оказывалось больше внимания, чем дочери Петра Великого. А между тем какая только шушера при том дворе не подвизалась, даже, помнится, китайцы как то прибрели…

И вдруг Елизавета Петровна вспомнила. Китайцы!!! Ну конечно!

Тот вечер мгновенно возник в ее памяти, которая была, разумеется, вовсе не так плоха, как тщилась изобразить государыня, когда не хотела, чтобы к ней приставали со всякими глупостями вроде подписания государственных бумаг. Тот вечер, весьма забавный! Как раз принимали при дворе китайское посольство. У китайцев были совсем плоские лица! Точно блины. И одеты несусветно: на макушках какие то черненькие домики с шариками, а шаровары небось в сажень шириной, пуще бабьих юбок. А может, это и впрямь были не шаровары, а юбки?! Все собравшиеся с любопытством пялились на китайцев, а они так же пялились на окружающих. При них имелся толмач. Императрица Анна Иоанновна, которая любила вольности в разговоре, вдруг спросила, которую из присутствующих здесь дам они считают наиболее красивой. Старший китаец, даром что дикий азиат, ответствовал с истинно французской галантностью:

– В звездную ночь трудно сказать, которая из звезд самая блестящая!

Однако Анна Иоанновна не унималась. Тогда китаец пристально оглядел всех собравшихся дам и, указывая на Елисавет, сказал, что считает ее самой красивой и что если бы у нее не были такие большие глаза, то никто не остался бы в живых, ибо, увидев ее, умер бы от восхищения!

Елисавет поспешно потупилась и скрыла торжествующую улыбку, потому что было очевидно: императрицу сей роскошный комплимент приведет в ярость. Царевна уставилась в пол, даже не ответив любезному китайцу, и думала: небось запухшие от слез глазки племянницы Анны именно настолько узки, как хотелось бы китайцу!

Да, да, у Анны Леопольдовны, наследницы императрицы Анны и ее родной племянницы, в ту пору были вечно заплаканные глаза, потому что тетушка императрица норовила поскорей выдать ее замуж, а ей нипочем не нравились оба жениха: ни Петр, принц курляндский, сын теткина любовника Бирона, ни принц брауншвейгский Антон Ульрих. Анна была до одури влюблена в саксонского посланника Мориса Линара, и стоило императрице об этом проведать, как она мигом выдворила красивого саксонца из России. Вот отчего была заревана малышка Анна! В тот вечер Морис Линар присутствовал на куртаге последний раз, он подходил прощаться ко всем дамам, подошел и к царевне Елисавет и воззрился на нее своими очаровательными, в самом деле очаровательными и томными черными глазами…

Боже правый!..

Боже правый! Да ведь это Линара – постаревшего, пополневшего, почти начисто утратившего обольстительность и очарование – она только что видела!

Мыслимо ли это? Бывший саксонский посланник – в стенах английского посольства в России, да еще Гембори рекомендует его как некоего мистера Колумбуса…

Одно из двух: или Гембори врет, или Линар здесь и в самом деле под именем Колумбуса, то есть инкогнито…

Странный вечер. Призраки прошлого чуть ли не толпой явились к императрице… зачем? Чего ради?

Она вновь начала отыскивать глазами Линара, однако в это мгновение из соседней комнаты появился кавалер д’Эон в платье с таким перекошенным кринолином, что Мавра Шувалова возмущенно плюнула прямо на сверкающий посольский паркет (она была чрезвычайно вольна насчет манер!), а Михаил Илларионович Воронцов весь побелел, но потом все же направился к д’Эону – сообщить, что она отстранена от своих обязанностей лектриссы императрицы, а также объявить его персоной нон грата, подлежащей немедленно высылке из страны.

Приблизительно такую же весть следовало сообщить и Гембори – то есть он мог бы тоже оказаться персоной нон грата, если бы продолжал давать пристанище в своем доме Никите Бекетову.

Санкт Петербург, 1733 год

Лишь только граф Морис Линар, саксонский посланник, появился в русской столице, как людям понимающим сразу стало ясно: на дипломатическом поприще этот молодой человек вряд ли достигнет успехов, однако по стезе дамского угодника пойдет чрезвычайно далеко.

Подобно древнегреческому Нарциссу, Линар мог бесконечно любоваться собой. Однако от своего предшественника он все же выгодно отличался, ибо боготворил не только свою несусветную красоту, но и дамские прелести. Он уже был однажды женат – на графине Флеминг, – однако три года назад овдовел. Злые языки утверждали, что супруга не вынесла его неутомимого волокитства и умерла от разбитого сердца. Граф Линар был обворожителен и, надо сказать, именно этим одолел тех соперников, которые могли бы стать более удачливыми дипломатами в России. Однако саксонский двор рассуждал так: в этой загадочной стране наступало царство женщин и их любовников. Императрицей Анной Иоанновной как хотел вертел ее фаворит Бирон. Царевна Елисавет занималась только тем, что зазывала в свою постель то одного, то другого мужчину. Видимо, Анна Леопольдовна (к тому времени Лизхен уже приняла православие и была названа по имени императрицы, ставшей ее крестной матерью) пойдет по тому же пути. И смело можно сказать, что обворожительный саксонский граф был послан в Россию, чтобы проторить путь к ее сердцу.

И сделал он это с одного шага, вернее, с одного взгляда, который бросила на него принцесса Анна. Она мгновенно поняла, что случилось новое чудо – новое в череде тех, которые она уже пережила и которые, она верила, ей еще предстоит пережить.

Она рождена для чуда! Она знала это с трех лет. Может быть, многие не поверят, однако трехлетний ребенок способен кое что запомнить на всю жизнь. Вот и Лизхен (в то время ее еще звали не Анна, а Елизавета Екатерина– Кристина) отчетливо запомнила одну из ссор между отцом и матерью. Они ссорились почти беспрерывно, дочь привыкла, что около нее постоянно звучат истерические крики и почти не обращала по малолетству на них внимания, однако эти слова отца так и врезались ей в память:

– Вы хотите уехать? Да ради бога! Только не забудьте прихватить с собой это маленькое отродье! Я не собираюсь больше кормить чужого ребенка! Теперь пусть ваш дядюшка позаботится о своей глупой дочери!

Разумеется, трехлетняя девочка запомнила эти слова безотчетно, ничего не понимая в услышанном. Она ведь тогда не знала, что отца ее зовут Карл Леопольд, герцог Мекленбург– Шверинский, матушку – Екатерина Иоанновна, и она дочь недолговременного русского царя Иоанна V Алексеевича, а дядюшка, о котором так грубо кричал герцог, – это не кто иной, как русский государь Петр Алексеевич. Петр Первый!

Позднее, узнав все это, осмыслив и поняв, что герцог Карл Леопольд не имеет к ней никакого отношения, а истинный отец ее – сам русский император, Лизхен и принялась ждать чудесных изменений в своей судьбе.

И они не замедлили произойти – словно по мановению волшебной палочки, как всегда бывает в сказках. Матушка не смогла больше жить со взбалмошным, деспотичным герцогом Карлом Леопольдом и уехала к своей матери, вдовствующей царице Прасковье Федоровне – вернулась в Россию, откуда была увезена мужем шесть лет назад. Шесть несчастных лет назад… Теперь они жили то в Москве, то в Измайлове – жили тихо и скромно, но главное – спокойно, без скандалов и ссор, не очень то заботясь о том, что происходило при дворе. Кто бы ни забирал власть, матушка ли Екатерина Алексеевна, вдова великого Петра, внук ли его, Петр II Алексеевич, они знали, что без куска хлебы не останутся: все таки царского рода! И тут вдруг произошло еще одно чудо: после юнца Петра Алексеевича, в одночасье сгоревшего в огневице, на российский престол призвали самую что ни на есть близкую родню Прасковьи Федоровны, ее дочь, сестру Екатерины – Анну Иоанновну, герцогиню курляндскую. Лизхен помнила обиженный шепоток матери: отчего не ее, а сестру Анну выбрали на царство?! Но отчего – это было понятно даже простоватой Прасковье Федоровне. Оттого, что Анна – вдовица, а Катерина – мужняя жена. Неужто кто в России подпустит близко к престолу дебошира и скандалиста Карла Леопольда?! Вот кабы он упокоился и таким образом успокоился… Да и в этом случае вряд ли повезло бы Катеньке, ибо Аннушка старшая. Правда, у нее не было детей (скажем так – у нее не было рожденных в браке детей!), а оттого новой императрице непременно требовался наследник.

Строго говоря, в Голштинии родная дочь Петра Великого Анна только что разрешилась от бремени младенцем мужеского пола, названного по имени деда также Петром. Однако Анна Иоанновна твердо решила отныне закрепить престол за потомками своего отца – несправедливо, как она всю жизнь считала, отстраненного братом Петром от престола. То, что ее батюшка был разумом не горазд, попросту сказать – слабоумен, императрица предпочла позабыть. И быстренько взяла под свое крылышко Лизхен, предопределив ей особенную участь: не самой сделаться наследницей, но родить наследника! Для этого ей предстояло сначала пообтесаться при дворе, а потом выбрать себе мужа.

Да уж, пообтесаться этой двенадцатилетней полунемецкой барышне следовало очень сильно. Она совершенно не умела держать себя, дичилась людей, где не надо важничала, за столом роняла приборы, забывала про салфетку и порою даже чавкала! Впрочем, приставленной к ней вдове французского генерала мадам Адеркас рано или поздно удалось избавить Лизхен от этих чудовищных промахов. Кроме того, теперь крошка изрядно знала французский, немецкий и пристрастилась к чтению светских книг. Увы – география и история, латынь и арифметика навсегда остались за пределами ее познаний. Наставником Лизхен в православии был сам Феофан Прокопович, но и ему мало что удалось вбить в эту легкомысленную головку. Девочка она была добрая, но до смерти ленивая. Только угрозами отправить ее обратно к батюшке Карлу Леопольду удавалось мадам Адеркас добиться послушания, но даже когда Лизхен можно было без опаски вводить в самое утонченное общество, она все равно оставалась лентяйкой и неряхой, за которой требовался глаз да глаз.

Но все это неряшество было лишь до поры до времени.

Время преобразиться настало, когда при дворе Анны Иоанновны появился граф Морис Линар, посланник саксонский…

Едва вручив верительные грамоты, Морис получил приглашение на вечерний куртаг Анны Иоанновны. Начали играть в карты: императрица и Линар против Бирона и Анны Леопольдовны.

Принцесса Анна и саксонский посланник сидели vis a vis, и граф смотрел не столько в карты, сколько на краснеющую барышню. А впрочем, он, и не глядя в карты, играл преизрядно – куда до него Бирону!

Обычно во время карточной игры прочим приглашенным на куртаг дозволялось танцевать, однако на сей раз кавалеры напрасно пытались увлечь дам в англез, аллеманд или менуэт. Все они, включая самую яростную и неутомимую танцорку Елисавет, толпились вокруг карточного стола, словно им там было медом намазано.

При чем тут мед! Пылкие взоры дам притягивал красавец Линар, который казался диковинным цветком, случайно попавшим в заросли репейника.

Надобно сказать, что и сама императрица любила иной раз, забывшись, подпустить крепенькое словцо, и весь двор от нее не отставал. Войдя в раж, Анна Иоанновна уже не раз помянула Бога и его пресвятую матушку, Бирон предпочитал выражаться на родном языке (он был курляндец) с примесью немецких проклятий, ну а господа придворные, которые заинтересовались исходом партии, тоже изощрялись, как могли, придя в восторг, что императрица выигрывает.

Линар же только вздыхал и поглядывал на Анну Леопольдовну. Без единого непристойного слова он откровенно раздевал ее глазами.

Партия завершилась победой Анны Иоанновны и Линара. И вдруг…

И вдруг посланник, принимавший поздравления, потянул из за обшлага кружевной платок, изящно промокнул краешком лоб, пробормотал:

– Здесь что то душно… Ах, боже мой! – после чего поник на стуле и лишился чувств.

Ах, боже мой!..

Как же изящно он этих самых чувств лишился! Как это было мило! Как очаровательно! При дворе такого никогда не видывали.

К счастью, Линар почти тотчас пришел в себя, а потому со стула на пол не упал и только томно облокотился локтем на стол. И императрица со своей воспитанницей наперебой принялись обмахивать его платками.

Мужчины обменялись презрительными взглядами, а дамы… о, дамы сами едва не попадали в обморок от восторга, и кабы кто обладал тонким слухом, он непременно услышал бы мелодичный перезвон, какой издают разбиваясь венецианские драгоценные бокалы. Однако это были не бокалы, а нежные женские сердца!

И звонче всех других разбилось сердечко Анны Леопольдовны, которой достался первый, враз томный и пылкий, взгляд очнувшегося красавца.

Ах, боже мой!

Все мужчины были грубы и жестоки, а он… Все мужчины чертыхались и матерились почем зря, а он… Все мужчины спокойно глотали клубы зловонного табачного дыма и винные пары, а он…

Юная дева влюбилась сразу и навеки. Ведь перед нею был именно тот сказочный принц, повстречать которого испокон веков мечтают все девушки в мире! Повстречать и выйти за него замуж!

Понадобилось некоторое время, чтобы студеный ветерок действительности слегка охладил разгоряченный девичий лобик и Анна осознала, что Морис Линар, увы, не принц.

Замуж за него ей не выйти.

В ту минуту, когда эта ужасная мысль поразила Анну, она, пожалуй, готова была бежать от тетушки и отречься от ее навязанных благодеяний. Она охотно променяла бы участь матери наследника русского престола на участь самой обыкновенной графини Линар. Однако гувернантка мадам Адеркас сумела разъяснить рыдающей воспитаннице ее долг перед богом, семьей и государством. Долг этот состоял в том, чтобы следовать своему предназначению.

– Неужели я обречена быть несчастной на этом поприще? – рыдала Анна, воздевая стиснутые руки, словно молила небеса о чуде.

И чудо свершилось таки.

– Ну ну, моя девочка, – успокаивающе пробормотала мадам Адеркас. – Это совсем необязательно. Можно управлять государством – и при этом быть счастливой в любви. Тем паче, если вы разбили сердце какого нибудь блестящего красавца… вроде графа Линара, например.

Анна недоверчиво обратила к ней заплаканные глаза. Не может того быть. Гувернантка что то путает. Это у Анны разбилось сердце, а вовсе не у прекрасного графа. Или… или?!.

Мадам Адеркас многозначительно кивнула и достала из рукава записочку. Она благоухала, как все цветы в райском саду, вместе взятые, и была написана почерком столь же изысканным, как птичий след на снегу. Эту записочку вместе с изрядно тяжелым кошелем мадам Адеркас получила от саксонского посланника. Кошель, разумеется, предназначался не Анне, а ей. За устройство любовных дел Нарцисса и принцессы.

Деньги мадам Адеркас отрабатывала рьяно. После довольно длительной переписки дошло дело до тайных свиданий. Посредничал, кроме гувернантки, также и камер юнкер императрицы Иван Брылкин, благосостояние коего также регулярно пополнялось саксонскими кошельками.

О нет, Морис не воспользовался своими навыками великолепнейшего из всех любовников, как его называли иные дамы (в те годы звезда Казановы еще не взошла): был хоть и пылок, но сугубо романтичен. Анна сгорала от счастья на этом медленно тлеющем платоническом костре, смутно мечтая о большем. Она все чаще находила своего прелестного кавалера чрезмерно почтительным и после свиданий мучилась такими снами, что приходилось ставить себя на колени в угол и молиться до рассвета.

Кто знает, может быть, Линару удалось бы добиться, чтобы невинная дева таки совратила б его, греховодника, однако, по несчастью, камер юнкер Брылкин оказался неосторожен. Кто то из друзей завистливо спросил, как так вышло, что он махом расплатился со всеми долгами и новых не делает, хоть живет на широкую ногу. Дело происходило в кабаке. Брылкин оказался во хмелю несдержан на язык, и, пусть говорил больше обиняками, два три из них оказались весьма прозрачны. Поползли слухи, которые дошли до Бирона.

Он ринулся с докладом к любовнице.

Анна Иоанновна была на расправу коротка. Она не проводила никакого дознания. Она просто припомнила томный, отсутствующий вид племянницы, ее вечное таинственное шушуканье с гувернанткой, сопоставила это с частыми визитами саксонского посланника во дворец, а также с упорным нежеланием Анны выбрать себе жениха, – и грянула гроза.

Однако гроза была тихая, приватная, можно сказать, домашняя – дабы не нанести урона доброму имени Анны Леопольдовны.

Мадам Адеркас как иностранная подданная не была ни бита, ни искалечена – ее просто выставили из России. Камер юнкер Брылкин отправился в ссылку в Казань, благодаря бога за то, что сохранил ноздри, уши и язык (и за меньшие провинности, случалось, оные рвали либо урезали!), а также саксонские денежки, предусмотрительно припрятанные загодя. До дрезденского двора была доведена мысль о настоятельной необходимости срочно отозвать посланника графа Линара.

И вот в один печальный препечальный вечер, когда трое китайцев в своих юбках шароварах и черных шапочках домиках с шариками наверху представлялись императрице и делали прелестные комплименты царевне Елисавет, опухшие от слез глазки Анны в последний раз взглянули в затуманенные черные очи Мориса Линара.

Он тоже искренне страдал, но и сам затруднился бы определить, от чего сильнее: от разлуки ли с русской принцессой – или от провала своей дипломатической миссии.

А впрочем, одно было неотделимо от другого.

Однако Анна Иоанновна, которая все же была прежде всего женщиной, а уж потом государыней, не могла так просто проститься с этим исключительным красавцем, а потому сделала ему не только обычный подарок как отъезжающему из страны посланнику, но еще и сняла с пальца драгоценный перстень.

Санкт Петербург, дом английского посла Гембори, 1755 год

Ночь близилась к исходу, и Никита Афанасьевич Бекетов наконец упал на разостланный на полу плащ. На его кровати лежала одетая в обычное мужское платье Афоня, а около кровати стоял небрежно уложенный сундук с ее вещами. Походный солдатский сундучок Бекетова находился тут же. Оба они были почти пусты – здесь лежали только те вещи, с которыми они приехали в Санкт Петербург месяц назад. Все купленное и сшитое в столице было ими с брезгливостью отброшено, как если бы это были некие одежды, в которых мортусы ухаживают за чумными больными. Мортусы сжигают потом свои зараженные балахоны, так же и Бекетов с Афонею с радостью отдали сжечь свои наряды, лишь бы очиститься от той гнусности, которой натерпелись нынче вечером на пресловутом приеме в честь помолвки, а главное, после оного приема, когда Гембори патетически заявил, что помолвку можно считать расторгнутой.

Оказывается, императрица сообщила английскому послу, что потребует его отзыва, если благодаря ему хоть раз еще услышит имя Бекетова. И теперь Гембори вынужден от имени своего племянника вернуть Афоне слово, поскольку благосостояние семьи зависит от его, сэра Уильяма, карьеры, которой он не может пожертвовать. Да и племянник ни за что не примет от дядюшки такой жертвы, учитывая, что и сам хотел сделать карьеру в России. Поэтому мистер Бекетов и мисс Сторман должны покинуть ту территорию, которая принадлежит Великобритании в России, как можно раньше утром. Конечно, конечно, им будет дан экипаж, который довезет их до ямской станции… но на большее они не могут рассчитывать, сами должны понимать!

Бекетов понимал… Особенно хорошо он понимал, что он был круглым дураком. Все это время был круглым дураком! Гембори преследовал свои цели и просто напросто использовал и Бекетова, и Афоню. Для чего? Видно, было для чего…

Осознавая, как прелегко его обвели округ пальца, Бекетов готов был придушить англичанина, но понимал, что мигом угодит в крепость, а ведь он должен заботиться об Афоне. Хватит совершать дурацкие, необдуманные поступки! Девчонка чуть жива от потрясения. Как ни хочется свершить свою месть, но этого Никита Афанасьевич не может себе позволить. Родители Афони в Тауэре, дядюшка в шаге от казематов Петропавловки или Шлиссельбурга (хрен редьки не слаще!) – как она будет жить? В России родственники государственных преступников должны разделять их опалу. Афоня в одну минуту может отправиться в места самые баснословные: в Березов, в Пелым, в Охотоморье, на Камчатку… Поэтому Бекетову пришлось спрятать ярость подальше и соблюсти приличия. А ради чего? Ради того, чтобы увезти Афоню в Бекетовку и признать: она теперь сирота… Все рухнуло! Гембори умыл руки и отказался осложнять отношения с теми высокопоставленными лицами в Лондоне, от которых зависело помилование или осуждение Сторманов. «Я не могу повредить своей карьере и своей семье», – у него на все был один ответ.

Разумеется, Гембори делал вид, что налицо лишь несчастное стечение обстоятельств. Кто мог знать, что Лия де Бомон окажется переодетым мужчиной?! Поэтому ухаживание за нею Бекетова имело самый похабный оттенок. А императрица ненавидит содомитов…

О да, Бекетов помнил это. Именно благодаря этому совершенно бесстыдному и наглому, не имеющему под собой никакой почвы обвинению его выставили из Петербурга пять лет назад. Только извращенный ум Шувалова– старшего, который, по смутным слухам, сам был неравнодушен к хорошеньким мальчикам певчим, мог измыслить безошибочное обвинение, никаких оправданий против которого в глазах Елизаветы не существовало. И снова то же клеймо! Снова… Однако сейчас Шувалов оказался в проигравших, Бекетов помнил выражение безумной ярости на его лице, он готов был убить и переодетую француженку, и Бекетова. Но кто то же выиграл от этого скандала. Кто? Гембори? Все сходится к Гембори. Но зачем он это затеял?! Неужели все ради того русско французского договора? Но мыслимо ли приносить в жертву каким то политическим и денежным договорам судьбы людей? Мыслимо ли ломать их так жестоко?

Никита Афанасьевич прекрасно понимал, что ответа от Гембори не дождется. И должен удерживать себя от малейшей попытки разобраться с англичанином. Это прямой путь к смертоубийству посланника, а значит, к собственной гибели – и гибели Афони.

Она тоже удалена из столицы… чертово платье! Нет, конечно, не случайно оказалось оно такого же цвета и фасона, как платье государыни. Наверняка Гембори придумал это, чтобы усугубить оскорбление. И впрямь у него есть шпионы во дворце, причем очень близко к государыне. О, как он точно все продумывает… В отличие от некоего полковника Бекетова, который, такое ощущение, вообще думать разучился.

Никита Афанасьевич готов был уехать немедленно, но следовало ждать утра, чтобы методичные англичане встали, позавтракали и заложили экипаж. Слуги в доме поднимались в семь часов. Сейчас пробило пять. Еще два часа мучений! Никита Афанасьевич попытался уснуть, но не смог: невозможно было слушать тяжелое дыхание Афони, прерываемое сонными всхлипываниями. Она оплакивала родителей, а может быть, жениха, мрачно подумал Никита Афанасьевич. Впрочем, он и сам понимал, что это чепуха. Афоня вовсе не влюблена в Гарольда, она тоже жертва… жертва, принесенная во имя чего?!

Бессмысленность и непоправимость случившегося так и жгли его. Сидеть на месте было невозможно. Бекетов решил побродить по саду и немного успокоиться, но тут услышал, как дребезжит оконное стекло. Похоже было, что кто то легонько постукивал по нему со стороны сада.

Но окно на втором этаже, и галерея под ним как раз кончается…

Дребезжанье повторилось. Бекетов подошел и выглянул. Никого на земле под окном. Показалось? Он потянулся закрыть створки, как вдруг до него донесся легкий смешок:

– Не слишком то вы внимательны!