Царственная блудница

Поистине, нарочно не придумать. Неужели при виде этого прекрасного лица прежние чувства вспыхнули в императрице? А что, такое бывает… пути любви неисповедимы!

Лия меланхолически вздохнула от некоего непрошенного воспоминания на эту тему, однако ум ее работал без сбоев, в точности как часы знаменитого французского мастера Дюшена в футляре, украшенном лиможской эмалью, а оттого она сразу поняла, какие невыгоды несет для ее миссии встреча императрицы с бывшим любовником. Бекетов необыкновенно красив, а чувства Елизаветы ветрены. Сейчас какому нибудь l’aventurier[13] и искателю приключений может померещиться, что он владеет не только ее телом, но и помыслами, и сердцем, однако при всякой случайности ее чувственность расцветет совсем иным цветом. И, кажется, это происходит на глазах у всех… Двор, конечно, уже шушукается насчет возвращения бывшего фаворита, но двое этому определенно не рады: Афоня, которая теряет возлюбленного, – и Лия де Бомон, которая утрачивает расположение императрицы, ибо теперь все понятно: Бекетов, эта марионетка в руках Гембори, будет принуждать ее продолжать ту проанглийскую политику, которую поддерживает Бестужев. А Воронцов и Шуваловы с их преданностью Франции принуждены будут попятиться… никто не знает, сколь надолго. Воспоминания о словах Афони насчет судьбы ее родителей, которая находится в руках Гембори, промелькнули в голове Лии. Она знала, что «черная лиса» – большой мастер шантажа… видимо, и здесь без него не обошлось. Итак, он прибрал Бекетова к рукам всецело. Вот, идет к нему… воспользовался тем, что императрица отвела глаза от бывшего любовника… о чем они так напряженно беседуют, что обсуждают, с неестественным интересом разглядывая штофную обивку стен?!

Лия дорого дала бы, чтобы узнать, о чем идет речь, – и была бы немало изумлена, кабы проведала, что идет она непосредственно о ее персоне.

– Ну что, время начинать, – проговорил Гембори, подойдя к Бекетову и указывая на картину, висевшую на стене, прелестный «Пейзаж с Полифемом» Пуссена, составлявший предмет гордости посланника, любителя изящных искусств. Можно было подумать, что парочка обнимающихся нимф или, на худой конец, могучая фигура Полифема, возникшая из дальнего вулкана, составляло сейчас все интересовавшее сэра Уильяма.

Бекетов тоже вытаращился на пейзаж, однако видел отнюдь не красоты природы или нимф… вернее, ему мерещилась Венера среди этих нимф, рыжая Венера его жизни, его сновидений, его несбывшаяся мечта! Голос Гембори вернул его к действительности:

– Время начинать, и советую вам играть понатуральней! Вы сами видели, что интерес императрицы к вашей персоне нужно лишь подогреть, чтобы он вспыхнул вновь. Однако Лия де Бомон – девица очень, очень непростая. Она только изображает из себя воздушное создание. Характер у нее такой, что любому мушкетеру фору даст. Не зря же она так любит переодеваться в мужское платье, фехтовать, ездить по мужски верхом…

«Совершенно как Афоня», – ни с того, ни с сего подумал Бекетов и помрачнел, вспомнив об участи своей сестры, матери Афони… участь эта зависела только от него…

– Совершенно как ее величество, – улыбнулся уголком рта Гембори, – которой нравится, когда все видят ее очаровательные ножки. Вы слышали тот прелестный комплимент, который сделала императрице великая княгиня Екатерина Алексеевна после очередного маскарада? «Какое счастье, что вы не мужчина, не то сколько нежных женских сердец было бы вами разбито!» – сказала великая княгиня.

И посланник неприметно усмехнулся, увидев, что настороженное лицо Бекетова смягчилось. «Как он прост! – самодовольно подумал Гембори. – Конечно, он же русский… это вам не греческая квадрига, это всего лишь русская тройка!»

Надо сказать, что сэр Уильям числил себя в знатоках не только живописи, но и конного спорта, и не зря.

– Итак, мадемуазель Лия де Бомон любит, когда с ней обращаются, как с мужчиной, – продолжал он наставлять Никиту Афанасьевича. – Хлопают ее по плечу, обращаются к ней в мужском роде, мсье, то и дело оговариваясь, ах, простите, мадемуазель, причем она просто в восторге, когда такие обмолвки происходят публично. Но умоляю, сделайте вид, что не испытывайте к императрице ничего, кроме почтения, иначе никто не поверит в ваши ухаживания за де Бомон, а прежде всего, вы не сможете ввести в заблуждение саму государыню. Она сразу распознает, что вы преисполнены страсти именно к ней, и это мигом охладит ее интерес. Итак, начинайте, сейчас я покину вас, ибо господин Бестужев явно хочет мне что то сообщить.

В самом деле, Алексей Петрович делал послу явные знаки и, завладев его вниманием, подвел к императрице, которая выглядела растерянной.

– Кто этот человек? – спросила она без обиняков, не глядя на Бекетова, но Гембори не стал строить из себя невинность, делая вид, будто нуждается в уточнениях, а ответил прямо:

– Это дядюшка невесты моего племянника, ее единственный родственник в России, полковник Никита Афанасьевич Бекетов.

– Имя его и звание мне известны, – пробормотала Елизавета. – Ну, если он единственный родственник, тогда, конечно… его присутствие понятно… при девушке должен быть добрый дядюшка.

– Родство молодых и красивых людей иногда бывает опасно для добродетели невесты, – сказал Бестужев весьма ехидно, и Гембори очень натурально рассердился, что потребовало от него больших усилий – если учитывать, что эту реплику Бестужев подал по его наущению.

– Напрасно, сударь, – сказал он, поджимая недовольно губы, – напрасно черните господина Бекетова. Отношение его к племяннице самое что ни на есть отеческое. Вообще же говоря, – тут на его лице появилось озабоченное выражение, – я должен был бы опасаться за добродетель не невесты, а жениха… я имею в виду моего племянника, к коему господин Бекетов сделался так расположен, как если бы тот был нежною красоткою.

Озадаченная императрица повернула голову и взглянула на упомянутого.

Гарольд Гембори, облаченный в ярко голубой камзол и чуточку более бледные панталоны (чулки и кружево манжет и сорочечной отделки были белоснежны, а туфли снабжены столь помпезными золотыми пряжками, что цвета обуви за ними не разглядеть), возвышался во весь свой гренадерский рост позади бледной от тоски и ревности невесты, однако не делал ни единой попытки развеселить или развлечь ее, а со скучающим видом разглядывал огромный аквамарин в своем перстне. Его глаза в эти минуты приобрели совершенно такой же голубой оттенок. А может быть, это яркий шелк камзола придавал им сей оттенок. Словом, можно сказать, что от жениха исходило голубое сияние.

Елизавета Петровна, имевшая склонность к высоким, атлетического сложения красавцам, оглядела Гарольда придирчиво.

«Аквамарин хорош», – подумала она мельком, а более ничего во внешности жениха ее не раззадорило. Да и про аквамарин императрица немедля забыла, пораженная внезапной догадкою:

– Что вы имеете в виду, сэр Уильям? Вы намекаете… ах боже мой, я вспоминаю разговоры, которые ходили насчет странных, очень странных , – она выделила эти слова, – пристрастий господина Бекетова… неужели он не расстался с ними?!

– Да вы сами изволите видеть, ваше величество, – лукаво усмехнулся Гембори. – Взгляните только…

Он повел рукой, и, проследив за его жестом, императрица увидела, что Бекетов завладел рукой Лии де Бомон и перебирает ее тонкие, обтянутые перчатками пальцы. Ей не было видно выражения лица Лии… довольно, что она видела самую обольстительную из улыбок на лице Бекетова.

– Что то вы не о том, сэр Уильям, – озадаченно забурчал Бестужев. – Ухаживать кавалеру за девицею не соромно, а мадемуазель де Бомон – французская девица, это всякому известно.

Елизавета Петровна смятенно оглянулась и встретилась взглядом с Гембори. И по выражению его желтоватых глаз она поняла, что английскому посланнику ведомо то, что известно далеко не всякому, а прежде всего – подлинное имя Лии де Бомон. И она вспомнила первую встречу с ней… вспомнила, как прелестная француженка присела перед русской императрицей в реверансе, а граф Михаил Илларионович, запинаясь от волнения, отрекомендовал:

– Ваше величество, позвольте представить вам кавалера Шарля д’Эона, посланника его величества короля Франции!

Санкт Петербург, Зимний дворец, опочивальня императрицы Елизаветы, 1755 год, чуть раньше описываемых событий

– Не обманул! – разнеженно усмехнулась Елизавета, проводя ноготками по гладкой, словно бы мраморной груди своего нового любовника. – И в самом деле кавалер. Да еще какой гала антный!

Шарль Женевьева Луи Огюст Андре Тимоти д’Эон (Лия де Бомон тож) натянуто улыбнулся: он не понял ни слова, ведь императрица говорила по русски. Впрочем, она тут же повторила свои слова на французском языке, которым владела весьма изрядно, и Шарль улыбнулся снова: на сей раз довольно.

О да, он имел все основания быть довольным собой, потому что, кажется, вполне удовлетворил эту русскую вакханку. Честно говоря, в первую минуту, когда д’Эон сообразил, зачем императрица решила назначить только что представленного ей французского посланца посланницу своей ночной лектрисой, он откровенно струсил. Вдобавок всем было известно, что Елизавета ничего и никогда не читала, кроме Священного Писания.

Заметив нерешительность кавалера мадемуазель, Елизавета сочла нужным набросить легкий флер приличия на свои откровенные намерения.

– Видите ли, шер ами, – сказала она с мягкой, интимной ноткой в своем хрипловатом, волнующем голосе, – один из моих царедворцев, Шаховской, рассказывал мне, как проснулся одним ноябрьским утром… четырнадцать лет назад! – Елизавета чуточку усмехнулась, и д’Эон, который уехал из Парижа должным образом подготовленным по новейшей русской истории, сообразил, на какое именно утро она намекает. – Вернувшись с бала в час ночи, наш сенатор уснул глубоким сном, когда его разбудили удары в ставни. Сенатский пристав явился с призывом: присягать цесаревне Елисавете, только что вступившей на престол. Шаховской немедля ринулся во дворец и встретил там множество народу, которые задавали друг другу один и тот же вопрос: «Как это сделалось?» – «Не знаю!» – звучал один и тот же ответ.

Императрица лукаво взглянула на д’Эона:

– Понимаете, я совсем не хочу, чтобы моим царедворцам снова пришлось внезапно, ранним утром, присягать кому то другому, а не мне. Именно поэтому я страшно боюсь ночи. Увы, именно по ночам беда имеет обыкновение являться к людям! Предыдущее царствование было прервано в ночи, да и регент Бирон был арестован среди ночи. И я стараюсь не спать до утра, заполняя ночи самым разнообразным досугом. Мои доверенные дамы – их называют чесальщицами – болтают и сплетничают. А иногда мне приходит в голову охота, – взгляд Елизаветы стал уж вовсе откровенным, – охота… почитать…

Конечно, конечно: трудно было бы придумать более подходящую декорацию для того, чтобы склонить Елизавету подписать договор с Францией, чем постель. Или д’Эон ошибся относительно намерений императрицы? Нет: румянец на скулах, приоткрытые губы, блестящие глаза и часто вздымающаяся грудь весьма недвусмысленно заявляли об этих намерениях!

А как же наказ принца де Конти – поговорить с Елизаветой о возможном браке?..

Но это был последний проблеск трезвомыслия. И д’Эон, всю дорогу прилежно повторяющий себе: «Я девушка! Я девушка!», мысленно провозгласил: «Я ведь мужчина!» – и склонился перед желанием русской императрицы.

Чесальщицы на эту ночь остались без работы, а истопник и верный страж Василий Чулков провел ночь не у порога царицыной опочивальни, а за этим самым порогом.

И все же д’Эон чуть было не оскандалился в ту минуту, когда должен был состояться первый франко русский альянс. Он вдруг подумал: «Эта лежащая передо мною женщина обнимала бесчисленное множество мужчин, встреченных ею случайно, иной раз прямо на улице. Сколько раз ее уста, грудь, шея обесчещены поцелуями солдат!»

Подобная мысль была крайне несвоевременна, и чистоплотное естество д’Эона, во время пути в Россию никем не востребованное и потому несколько обленившееся, отказалось встать во фрунт. «Я оказался в самом затруднительном для мужчины положении, – вспоминал он потом эту нелегкую минуту, – особенно если учесть, что рядом была абсолютная правительница. Я был ни жив, ни мертв… Но, к великому моему удовлетворению, царица не рассердилась на меня, чего я так опасался, а расхохоталась, не сочтя меня виноватым в том, в чем я действительно виноват не был, и что сам впоследствии исправил».

Итак, все кончилось к общему удовольствию.

– Никогда бы не подумала, – промурлыкала Елизавета. – Глядишь на тебя – ну сущая девица! А тут то… – И она шаловливо пошарила под одеялом. – Тебя небось всегда за девчонку принимали? Сызмальства? Расскажи!

Д’Эон на миг задумался. Его жизнь четко делилась на две части: то, что он мог о себе поведать императрице и даже должен, дабы не обидеть ее, и то, чему следовало остаться в тени, и о чем она даже не должна была заподозрить. И, тщательно отделяя зерна от плевел, он рассказал о том, как 5 октября 1738 года, в маленьком городке Ионского департамента Тоннере, известном первоклассным бургонским вином, у Луи д’Эона, адвоката парламента и управляющего королевскими имуществами, и супруги его, Франсуазы, в девичестве де Шавонсон, родился сын. Само рождение его не заключило в себе ничего таинственного: по меньшей мере двадцать человек видели новорожденного, который спустя два дня был окрещен в приходской церкви и записан в церковных книгах под именем Шарль Женевьева– Луи Огюст Андре Тимоти. Из всех этих имен одно, женское, было дано мальчику в честь его крестной матери. Свидетелями крестин подписались три лица, известные всему городу. Как принято, Шарля отдали на воспитание кормилице, жившей в самом многолюдном квартале. Ребенок рос на глазах у всех и был самым обыкновенным мальчишкой. Правда, он очень любил наряжаться в платье сестры, но это всех только забавляло, потому что переодетого Шарля совершенно невозможно было отличить от девчонки.

По достижении нужного возраста Шарль был отдан учиться в городскую коллегию, однако его неуемный и озорной нрав частенько мешал ему и становился причиной публичных порок: священник сек его розгами по голой спине на глазах у всех – в назидание прочим шалунам.

Из местной школы Шарля привезли в Париж, в коллегию Мазарини, где дети дворян, готовившиеся на судебные должности, довершали свое образование и воспитание. Несмотря на склонность к озорству, д’Эон оказался толковым малым. Он очень скоро получил место секретаря по судебному ведомству, потом – адвоката при парламенте, а после – доктора гражданского и канонического права. А впрочем, юриспруденция казалась ему невероятно скучной. И он разнообразил свой досуг как только мог: великолепно фехтовал (массу времени проводил в фехтовальном зале) и занимался, так сказать, литературной деятельностью. Д’Эон написал две надгробные речи, статьи для различных журналов, издал брошюру «Исторический опыт о финансах» и двухтомник «Политические рассуждения об администрации у древних и новых народов». Труды эти были в должной мере наукообразны, однако более всего занимательны живостью мысли и стиля. Это привлекло к ним снисходительное внимание знаменитых литераторов того времени, и д’Эон умудрился познакомиться и даже сделаться накоротке с Вольтером, Лагарпом, Берни, Пироном, Кребильоном и другими известными господами сочинителями. В то же время он свел знакомство с вельможами, любителями изящной словесности: это были герцог де Ниверне, литератор и дипломат, шевалье де Лозен, герцоги де Сен Фуа и Базанваль и даже сам принц де Конти.

Все эти представители интеллигенции и золотой молодежи имели весьма приблизительное представление о нравах и были весьма распущены. Провинциал д’Эон играл между ними весьма странную роль. Весьма скромного, его дразнили то «красотка», то просто «мадемуазель». Белокурый, голубоглазый, с нежной, прозрачной кожей и полным отсутствием даже признаков бороды и усов, с тонкой талией и маленькими руками и ногами, этот двадцатилетний адвокат и впрямь походил на юную девушку, зачем то напялившую мужской костюм. Темперамент его был самый флегматический, и даже насмешки и поддразнивания приятелей не могли пробудить в нем желания броситься в водоворот тех сатурналий, которым охотно предавались его развращенные и циничные друзья. А между тем он очень нравился женщинам. Например, графиня де Рошфор готова была дать ему самые веские доказательства своего расположения, однако юноша нипочем не хотел их брать. Впрочем, ей хотя бы удалось добиться известного трепета д’Эона, когда она касалась его головы. Но на большее он никак не шел. Такова уж была его натура!

И вот однажды герцог Ниверне пригласил приятеля на маскарад, который давал в своем дворце. Д’Эону не надо было ломать голову, как одеться. Конечно, в женское платье! Участие в затее приняла графиня де Рошфор, которая взялась сама одевать неприступного кавалера, надеясь, что ее прикосновения возбудят его.

Ничего подобного! Д’Эон настолько вошел в роль, что и впрямь держался барышней недотрогой.

Поглядев на переодетого д’Эона, герцог де Сен Фуа немедленно предрек «красотке» грандиозный успех на балу. Он как в воду глядел, мужчины просто не давали проходу Лии де Бомон (именно тогда впервые было опробовано это имя)!

Отчего то это весьма возбудило кавалера– мадемуазель. После бала он вернулся к графине де Рошфор, весь снедаемый непонятными желаниями. И когда прекрасная дама подступила к нему с намерением помочь раздеться, сменить юбку на панталоны, и поощрительно провела рукой по его голове, д’Эон наконец то понял, чего ему так страстно захотелось!

Кончилось тем, что именно он раздел графиню де Рошфор, а не она его.

«Мадемуазель» наконец то стал мужчиной!

О последней сцене наш герой предусмотрительно умолчал. Он понимал, что императрица прежде всего – женщина, а женщины терпеть не могут узнавать, что до них сердце их любовника принадлежало еще кому то. Они ждут от мужчины опыта и изощренности, однако желают видеть его сердце этакой tabula rasa. Загадочные, загадочнейшие существа, право слово! Впрочем, д’Эон, который иногда принимал дамское обличье, относился к этим странностям вполне спокойно. А еще он умолчал о том, что господа де Конти и де Сен Фуа были связаны с секретной службой маркизы де Помпадур. Узнав, что ей надобен агент для поездки в Россию – сверхсекретный агент, которому предстоит обмануть бдительность английской «черной лисицы» и преодолеть препоны, выставляемые Бестужевым! – они решились рекомендовать смелый ход…

Спустя три недели д’Эон был вызван в Версаль, где маркиза де Помпадур и принц де Конти от имени короля сделали ему предложение поступить на службу в тайную полицию и посвятить себя шпионажу во имя отечества и короля. Д’Эон пришел в восторг! Он внезапно понял, что нашел свое призвание. Оказывается, он принадлежит к числу тех людей, которые, как говорят французы, обожают «совать палец между деревом и корою», то есть вмешиваться в чужие дела. Желательно – в дела государственные. А после случайной интрижки с королем он ощутил себя настоящим авантюристом. И радостно кинулся навстречу новым интригам – в Россию…

Елизавета внимательно выслушала рассказ, не переставая поглаживать грудь и шелковистые плечи кавалера. «Сейчас она спросит, как я сделался l’espion, – подумал д’Эон с опаской. – А может, не спросит? Говорили, она не может надолго сосредоточиться на делах…»

– А скажи, милый, кто тебя научил так целоваться? – спросила она, когда кавалер умолк, и д’Эон понял, что, хотя Елизавета и впрямь не может надолго сосредоточиться на делах, опасаться ненужных вопросов все же стоит… Он вспомнил о мадам де Рошфор, но изобразил непонимающий вид:

– Как – так?

– Да так, чтобы кавалер ласкал даму своим язычком, когда целует ее, да мало того – чтоб оным языком ее языка касался?! Экое нахальство! – произнесла Елизавета с видом оскорбленной невинности.

Д’Эон подивился было этому ханжеству, вспомнив громкую славу императрицы и, к слову сказать, ее маменьки (да и папенька был хор рош!), но потом сообразил еще кое что. И в Париже, и здесь, в Петербурге, его уже предупреждали о загадочной, двойственной природе императрицы. Это была и распутница, и монахиня. По неутомимости в постели она могла дать фору любой полковой шлюхе, однако… однако в какой то церкви она вдруг заметила, что ангелы, окружающие образ святого Сергия, слишком напоминают купидонов, – и тотчас приказала прокурору Святого Синода исправить этот недосмотр. Фрески церкви были переписаны.

Подумав об этом, Д’Эон отнесся к вопросу более снисходительно и пояснил, что это никакое не нахальство, а французский поцелуй. Во Франции все целуются так и только так!

– Разве ваше величество не согласны, что целоваться по французски гораздо слаще, чем просто ласкаться губами, и любовники становятся друг другу очень близки, так близки, что ближе некуда?

Елизавета задумчиво кивнула:

– Французский поцелуй, говоришь?..

И она приникла к губам кавалера, как бы стремясь доказать ему, что вполне усвоила иноземную манеру целоваться, это во первых, а во вторых, что хочет стать ему очень очень близкой… Д’Эон отвечал со всей возможной пылкостью, втихомолку мечтая о такой же близости между Россией и Францией, douce France, и ему казалось, что он держит в объятиях не русскую императрицу, а саму эту страну, такую загадочную, такую непостижимую, такую податливую… и такую недоступную!

Санкт Петербург, дом английского посла Гембори, 1755 год

Елизавета смотрела на Гембори, с трудом подавляя испуг. Создавалось впечатление, что англичанин знает каждое слово, которое было произнесено во время этой нежной и очень, очень тайной сцены. Но откуда, каким образом?!

Ее мысли перебил возглас Бестужева, который, по всему, не был в курсе подлинной личности Лии де Бомон, а потому с интересом наблюдал все то, что происходило между ней и Бекетовым:

– Поглядите ка, матушка государыня, Никитка наш разошелся… да он не с ума ли сошел? Одичал в деревне напрочь! Кто ж так с дамами обращается?

В самом деле, обхожденье Бекетова с прелестной француженкой более напоминало обращенье с мужчиною. Никита Афанасьевич задиристо толкал ее в бок, хлопал по плечу, нелепо подмигивал, подталкивал, норовя наступить сапогом на воздушный шелк юбки… Лия де Бомон сторонилась его как могла, ее перемещения по гостиной напоминали метания существа загнанного, бесплодно пытающегося спастись бегством, но Бекетов не отставал. Иногда он бросал взгляды в сторону императрицы – вроде бы украдкой бросал, но она не могла их не замечать.

– Что это с нашим Никиткою? – пробасил подошедший Петр Шувалов. – Руки распустил не в меру. Того и гляди, потащит мамзель на диванчик, юбку задерет да и вжарит промеж ног! А она, гляди, кобенится, а сама вроде бы и не прочь? Другая давно бы уже вдарила ему по мордасам, а эта манит, манит мужика, задорит его!

Шувалов вообще был груб, а сейчас от изумления и беспокойства вовсе потерял над собой всякую власть: что приходило на ум, то мигом перескакивало на язык. Елизавета Петровна в другие минуты одернула бы его, а сейчас словно и не замечала ничего, кроме блеска глаз Бекетова, его напряженной улыбки, его разгулявшихся рук и этих странных переглядок с Лией, то есть с Шарлем…

В не меньшем остолбенении, граничившем с ужасом, наблюдала за происходящим Афоня. Человек, которого она любила, словно бы лишился ума в одночасье. Он не обращал внимания на императрицу, а повлекся за той, которую Афоня уже зачислила было в подруги. Да как повлекся! Просто таки полетел!

Бедная девушка совершенно ничего не понимала. Конечно, любовь с первого взгляда – вещь самая обыкновенная, она и сама, например, влюбилась в Никиту Афанасьевича сразу, как только его увидела… а все же то, что извинительно и естественно для сердца девичьего, странно и нелепо видеть в поведении мужчины.

«А что ж она его не осаживает? – изумлялась Афоня. – Вроде бы даже и завлекает…»

Вдруг девушка вспомнила, как она этой загадочной польке жаловалась: любимый де влюблен в другую, – а та, коварная, поддакнула, мол, кабы могла навредить сопернице вашей, то непременно навредила бы, а вам бы помогла.

Хорошенькая помощь! Сама соперницей стала! Поистине – медвежья услуга!

– Ну это уж, знаете ли, вовсе все границы переходит, – пробормотал в это мгновение Гембори. – У вас, у русских, есть поговорка, всяк де с ума по своему сходит, и я весьма снисходительно отношусь к слабостям человеческой натуры, тем паче что и в английской королевской се… то есть я ничего не хотел сказать, кроме того, что и в самых высокопоставленных семействах издавна… э э… – Он хитровато прищурился: – Ну что ж, и в Писании сказано, что ниже пояса все грех… Да, я, значит, готов смириться с тайными слабостями и пороками, но вряд ли стоит их на всеобщее обозрение выставлять! Ну, вывел бы господин Бекетов его в другую комнату, ну…

– Его?! – изумился Шувалов. – Кого это – его?!

Гембори бросил пронзительный взгляд на Елизавету – и ту словно ожгло.

«Знает, – окончательно уверилась она. – Все знает! И что это кавалер, и что мы с оным кавалером любострастничали – тоже знает… Господи, вот позорище! А все Никитка пакостник виноват, взялся за старое, за прежнее… да и французишка сей тоже хорошее дерьмо… я его в постель допустила, а он тут же и изменил… ну ладно, кабы с другой бабой, а то с мужиком!!!»

– Я хотел сказать, ее, – поправился в это мгновение Гембори самым ехидным на свете голосом. И, поклонившись остолбеневшей императрице, отошел, потому что Гарольд, сверкая и переливаясь своим пронзительно голубым нарядом, делал ему какие то знаки.

– Что случилось? – с досадой спросил сэр Уильям. – Ты отвлек меня от очень интересного разговора с ее величеством.

– Ах, дядюшка! – шепотом воскликнул Гарольд. – Помните, я говорил вам о какой то женщине, которая не столь давно пробралась в дом и исчезла бесследно? Мы с Брекфестом попытались ее изловить, но он успела сбежать.

– Помню, ну и что? – нетерпеливо отозвался Гембори. – Тебя следовало бы высечь, несмотря на твой возраст и общественное положение, за то, что ты позволил неизвестно кому шататься по территории посольства, что значит – по территории Великобритании!

– Высечь следовало охранников, которых в саду днем с огнем не сыскать, а тем более – ночью, – огрызнулся Гарольд, – а ко мне не советую приближаться, в боксинге вы против меня и раунда не продержитесь. Но вы говорите: позволил неизвестно кому… Известно! Это она и есть, вот что я вам скажу! Та самая дама, которую дядюшка моей невесты так ретиво осаждает, – это она! Она была в тот вечер в посольском саду! Я видел ее мельком, но узнал сразу!

– Я так и думал, – пробормотал Гембори. – Судя по ловкости, с которой она от тебя удрала, это мог быть только он…

Гарольд и стоявшая неподалеку, а потому слышавшая этот разговор Афоня недоумевающе воззрились на сэра Уильяма. Так она или он?!

– Какая жалость, что не удалось схватить его, – продолжал Гембори. – И вы, Атенаис, ее тоже не видели?

Скажем прямо: Афоня была так зла, что испытывала величайшее искушение выдать «польку» и чуть было не сделала этого, однако в последнее мгновение спохватилась: прежде всего она выдаст себя! Ведь придется признать, что прятала «польку» в шкафу в фехтовальной зале, и скрывала это, и обманывала Гарольда… Поэтому она сочла за благо помотать головой, угрюмо провожая глазами Бекетова, который, обхватив француженку за талию и преглупо хихикая, словно пьяный солдат, увлек ее в соседнюю комнату.

– Да вы только поглядите! – возопил изумленный Петр Шувалов. Однако в том восклицании не было никакой нужды – все собравшиеся и так смотрели только туда.

– Грязный развратник! – дрожа от злости проговорила, словно выплюнула, Елизавета Петровна. – Они оба – грязные развратники! – С трудом перевела дух, отпихнув Мавру Шувалову, которой, видимо, взбрело в голову, что государыня недалека от обморока, и которая лезла к ней с веером, так ретиво им размахивая, что локоны на мраморном императрицыном лбу растрепались. – Сейчас я в гостях и ничего не стану предпринимать в чужом доме, но, клянусь, в своем дворце я ничего подобного не потерплю! Михаил Илларионыч! – окликнула она потрясенного Воронцова. – Потрудись довести до сведения мсье и мадемуазель д’Эон , – она выделила имя голосом, – что в их , – опять выделила голосом, – услугах я более не нуждаюсь. И чтоб ни слова о них более! Вас это тоже касается, господа! – Императрица поочередно оглядела Шуваловых. – Кто за них вступится, рискует опалою, да пресерьезною! – И тут она сорвалась на крик: – А об этом содомите Бекетове… об этом развратнике ежели от кого услышу, голову тому рубить велю, даром, что клятву нарушить придется!

И воцарилась тишина всеобщего оцепенения…

А жаль, между прочим, что она не воцарилась несколько раньше, потому что тогда все слышали бы звук пощечины, которой был награжден Никита Афанасьевич, а также разговор, который состоялся между ним и той особою, которой он оказывал такие недвусмысленные знаки внимания.

– Вы ведете себя как последняя скотина, сударь! – прошипела оная особа. – Как вы смеете?! Вы сумасшедший?

– Да бросьте, мадемуазель, то есть мсье, – ухмыльнулся Бекетов, изо всех сил стараясь не выходить из принятой на себя роли и следовать установлениям Гембори. – Судя по отзывам знатоков, подобные манеры вам весьма по вкусу.

– Мне по вкусу, когда со мной обращаются, как с драной козой? – взвизгнула мадемуазель де Бомон. – Точно, вы сумасшедший. И каких еще знатоков вы имеете в виду?!

– Да тех, кто прежде меня лазил к вам под юбку, – огрызнулся Бекетов, вконец замороченный тем, что происходило, а главное, что все происходило как то вовсе, воля ваша, не так.

– Ах вот оно что, – холодно протянула странная француженка. – Ну, коли они дали вам такие инструкции, то должны были также предупредить, что за их точным исполнением воспоследует.

– А что? – простодушно спросил Никита Афанасьевич.