На землях рассвета

После визита в храм предков Лэйми проспал весь день и большую часть ночи и проснулся внезапно, — казалось, его толкнули. Девушка, с которой он разговаривал во сне, исчезла, и он по опыту знал, что она не вернется, даже удайся ему снова заснуть. Жалко. Разговор был такой интересный, хотя о чем — Лэйми никак не мог вспомнить…

Неопределенная смутная тревога, смешанная с радостью, заставила его одним рывком вскочить, внимательно осматриваясь. Он, наконец, понял, что его разбудило — это была мертвая, ватная тишина. Как в гробу.

Не обращая внимания на странности мира, Лэйми старательно, до хруста, потянулся, потом надел плавки и тяжелые штаны из толстого, темно-синего вельвета. Туго затянув ремень, он подошел к открытому окну.

На юго-западе сплошной стеной, словно исполинский горный хребет, стояли тяжелые, свинцово-серебристые облака, рельефные и неподвижные, как на картине — ни порыва ветра, ни зарницы. Синевато-серое небо над тучами тоже казалось свинцовым, земля внизу темнела сплошной смутной массой без единого огня. Даже воздух снаружи был тяжелым, влажным, мертвым, словно в затхлой комнате. И тишина… Лэйми начал охватывать неопределенный, но сильный страх.

Недовольно мотнув головой, он вышел в коридор. Здесь было почти совершенно темно, лишь из-за приоткрытых дверей падали призрачные полосы света. Ему было как-то слишком легко — щекочущее, томное чувство, что он вот-вот взлетит. Не в силах сопротивляться ему, Лэйми подпрыгнул вверх… и не упал. Его словно подхватила невидимая рука. Он сохранил ощущение тяжести, но, в то же время, она уже не имела над ним власти. И эта сила подчинялась ему — едва попытавшись подняться повыше, он возмущенно вскрикнул, ударившись о потолок. Несмотря на боль, его охватил вдруг сумасшедший восторг — он перевернулся в воздухе, и, словно рыба, скользнул вдоль коридора. Стоило ему пожелать — и он спрыгнул на пол, громко врезавшись в него босыми ногами. Еще одно мысленное усилие — и он вновь беззвучно поднялся в воздух.

Лэйми улыбнулся, удивленный, что его улыбка не осветила темноты. Значит, Охэйо не врал — то, что он называл Внутренней Энергией, пробудилось и в нем. Теперь он сможет летать… а потом, возможно, обретет и иные мифические способности, но пока ему было достаточно и Дара Полета. Более чем.

Он скользнул к двери спальни и толкнул ее. Открытое окно манило его. Сердце Лэйми на миг замерло, затем он рванулся вперед. Прохладный, невесомый воздух сразу стал упругим, обтекая его полунагое тело. Радость полной свободы, власть над пространством, дикий страх перед тем, что новообретенная способность исчезнет, и он полетит вниз, необъяснимая уверенность в том, что этого не случится — все это сливалось в его душе в чувство, которое Лэйми не мог назвать иначе, чем абсолютным счастьем.

Он стремительно помчался вверх, все набирая скорость, пока холод и давление в ушах не остановили его. Земля простерлась внизу темным ковром с редкими искрами огней. Невесомой туманностью рыжеватого света над смутным горизонтом севера застыла заря, пронизанная синими линиями безмерно далеких облаков.

Лэйми обернулся. Отсюда свинцово-бледная стена туч смотрелась еще более впечатляюще. В ней было что-то неестественное, тревожное. Внезапно он понял — её основание спускалось до самой земли. Лэйми не хотелось лететь к ней, и он не стал себя заставлять. Бездумно помчался к заре, но на высоте, в пустоте, ему было все же неуютно. Он скользнул к земле, нырнув в слой более теплого воздуха, потом повернул на восток, к искристой россыпи города, спустился еще ниже, так, что мягкие верхушки деревьев порой чиркали по его животу. Тут, между кронами, было совсем тепло, словно под одеялом.

На окраине Лэйми снова взмыл вверх. С высоты в пятьсот метров город казался ему тщательно отделанным, почти темным макетом. Под ним был уже городской парк, и юноша спустился пониже. Аллеи были пусты, рассеянный, слабый свет фонарей, казалось, падал из воздуха.

Юноша скользнул вниз, аккуратно стал босыми ногами на холодный асфальт, и, обхватив голые плечи, осмотрелся. Ему было довольно неуютно — он вспомнил, что от дома его отделяет уже километров пятнадцать. Сообразив, что преодолел их за десять минут, он тихо рассмеялся, побежал во весь дух, потом с радостным воплем нырнул в воздух, промчавшись над самыми кронами.

Лэйми взлетел на полмили. Потом, заметив таинственно-глубокую синеву реки, по гигантской дуге скользнул вниз, бездумно врезался в упругую, холодную воду. Нырнул глубже, в абсолютный мрак, пока не коснулся ладонями мягкого песка. Его ребра заныли под давлением толкавшей его, текущей массы. Юноша рванулся вверх, пользуясь силой, что была мощнее его мускулов, в облаке брызг вырвался в воздух, весь мокрый, задыхающийся, смеющийся.

Теперь ему стало холодно, но сила, горевшая в нем огнем, отозвалась на дрожь мощной волной жара. Лэйми ощутил, как вспыхнули его уши, и вновь рассмеялся. Ему хотелось сделать что-нибудь невозможное, запретное…

Нетерпеливо блуждающий взгляд упал на далекие крыши дворца Председателя. Совсем недавно он уже побывал в нем, но вот осмотреть все он не смел и надеяться. Зато теперь…

Лэйми поплыл к центру города. Держась на высоте в пятьдесят метров, он беззвучно скользил над полными сумрака провалами дворов. Восторг и страх вспыхнули в нем с новой силой. Это настолько походило на сон, что он даже боялся поверить… и в то же время напор холодного воздуха неоспоримо убеждал его, что это — реальность.

Под ним не было ни людей, ни машин. Ни огонька, все окна темны. Казалось, весь город принадлежит только ему. Непонятно отчего, он был уверен, что все люди, кроме него, в этот предрассветный час спят — и это тревожило и восхищало его одновременно.

Лэйми подлетал к дворцу с тыльной стороны, но, решив не спешить, миновал его, и, опустившись пониже, окинул взглядом пустынный простор площади — ее ухоженные клумбы, широкие дорожки, плотную зелень сквера. Ему захотелось спуститься на нее, но он не осмелился. Слишком густой, чернильный мрак таился под сплетенными кронами, слишком много страшных историй рассказывали о судьбе тех, кто решался гулять по ней в запретные ночные часы… Лэйми не хотелось выяснять, есть ли в них правда.

Сам дворец был квадратным. Окна над его темным внутренним двором слабо светились, отмечая коридоры и лестницы. Гладкие стены с массивными пилонами венчал исполинский архитрав, такой высокий, что с земли за ним не было видно крыши. Лэйми скользнул вниз, осторожно коснулся её босыми ногами. По тускло-зеленому, облезлому железу сбегали капли росы.

Осмотревшись, он нашел чердачное окно и ловко пролез внутрь. Тут было тепло и почти темно, а после первых же шагов юноша скривился от боли — пол оказался засыпан колючим шлаком. Когда его глаза привыкли к полумраку, он осторожно полетел вперед, то и дело натыкаясь на какие-то балки. Неожиданно быстро он отыскал обитый железом квадратный люк, но тот был заперт изнутри, и ему пришлось возвращаться обратно ни с чем.

Выбравшись на крышу, Лэйми вздохнул, усмехнулся — и всего одно мысленное усилие перенесло его через огромный архитрав. Повиснув над пропастью внутреннего двора, он ощутил вдруг холодок в животе — как-никак, высота была метров в тридцать, а близость стены делала ее донельзя наглядной. Архитрав же и снизу впечатлял, а вблизи он стал чудовищным — сплошная масса балок, квадратов, розеток, фестонов, далеко выступавшая в пустоту.

Лэйми спустился пониже. Когда он заглядывал в окна, надеясь найти незапертое, его вновь охватило дикое чувство нереальности. Он даже протянул руку и коснулся облезлой коричневой рамы, дабы убедиться, что не спит.

Именно это окно оказалось открыто. Лэйми беззвучно встал на подоконник, осторожно сдвинул штору и спустил ноги на пол коридора.

Здесь тоже было тепло и очень тихо. Темный паркет покрывала красная ковровая дорожка. Редкие лампы под матовыми плафонами бросали неяркий мягкий свет на гипсовые цветы лепных карнизов. По левой стене шли редкие филенчатые двери, поблескивая белой эмалью. Почти всю правую стену скрывала сложная система из кисейно-белых и темно-фиолетовых штор и гардин. Беззвучно ступая босиком, Лэйми пошел вперед, попытался открыть несколько дверей, но они все оказались заперты.

Коридор кончался переборкой из белых деревянных поперечин и стекла — сразу за ней он поворачивал направо. Стены там были обшиты дубовыми панелями, а широкая двустворчатая дверь тоже оказалась заперта. Вспомнив, что именно там находятся покои Председателя, Лэйми тут же повернул назад. Он понятия не имел, что именно ищет — собственно, ему хотелось только посмотреть на то, что от него так тщательно скрывали.

В другом конце коридора он наткнулся на лестницу со ступенями и балюстрадой из мрамора, тоже покрытую ковром. Окон здесь не было. На обтянутых темно-зеленой тканью стенах мягко горели небольшие матовые плафоны на литых подставках из бронзы, причудливых и очень старых на вид.

Лэйми бесшумно пошел вниз. Лестница казалась ему бесконечной — этажи во дворце были столь высоки, что каждый пологий пролет тянулся метров на семь. Все их коридоры оказались похожи и безжизненны. Лишь на первом он услышал призрачные в царившей здесь абсолютной тишине голоса — такие слабые, словно говоривших отделяла от него глухая стена. Он вспомнил, что здесь, совсем рядом, одна из задних дверей дворца, а возле нее, естественно, охрана — и усмехнулся её бесполезности.

Лестница вела дальше вниз. Она прорезала полуподвальный этаж, — тот был ниже, чем все остальные, — и упиралась в тяжелый занавес из ткани, словно в театре. Заглянув за него, Лэйми понял, что лестница здесь не кончалась. Она становилась обычной, цементной, а роскошная обивка стен сменялась синей краской.

Юноша немедленно вспомнил, что, судя по слухам, во дворце был еще один, подземный этаж, самый нижний. Его сердце учащенно забилось, когда он осторожно пошел вглубь. Миновав два крутых длинных пролета, он достиг дна, судя по всему, находящегося уже метрах в семи ниже дневной поверхности.

На дне лестничной клетки была единственная дверь — большая, тяжелая, обитая серым железом. Лэйми попытался, но не смог ее открыть. Сквозь щели притвора изнутри струился прохладный воздух. Он нес слабые, непонятные звуки и характерные запахи больницы.

Больница во дворце? За запертой дверью? Лэйми помотал головой. Среди рассеянных запахов был один, слабый, но тревожный, от которого сердце юноши вдруг бешено забилось. Он чувствовал его лишь раз — когда в детстве нюхал свой порезанный палец, — но его тело, его плоть, огонь жизни в которой, меняя бесчисленное множество эволюционирующих тел, горел беспрерывно вот уже четыре миллиарда лет, очень хорошо знала этот запах.

Запах только что пролитой крови.

Лэйми вдруг стало страшно. Он чувствовал за этой дверью смерть. Никто не сможет потерять столько крови и остаться в живых. Никто.

Опомнившись, он быстро пошел вверх, но ноги вдруг ослабели, и он едва не упал. Остановившись у двери второго этажа, Лэйми часто задышал, стараясь успокоиться. И вдруг мгновенно перестал понимать, было ли то, что он видел, на самом деле, или ему просто показалось. Ему не хотелось в такое верить, хотелось все забыть…

Он помотал головой и бездумно толкнул дверь. Если он увидит что-нибудь безобидное, то сможет убедить себя в том, что ничего этого…

В коридоре стоял рослый, крепкий, коротко стриженый парень. Пару секунд они ошалело смотрели друг на друга. Парень опомнился первым. Он выхватил — Лэйми даже не заметил, откуда, — пистолет… и тут же выстрелил в него. Пуля взвизгнула в дюйме от уха юноши.

Лэйми шарахнулся назад, на лестницу… и вдруг вновь повис в чем-то неосязаемом, враз выпившем все силы и не дающем двигаться.

Он осознал, что это страх. Его только что решили убить — просто так, ни за что, — и это настолько не укладывалось в его представления о мире, что он оторопел. Он понимал, что должен бежать, пока это еще было возможно, но просто не мог сойти с места — словно в каком-то сне, или, вернее, в каком-то кошмаре.

Охранник завернул за угол, и они столкнулись буквально лицом к лицу — очевидно, он полагал, что чужак, скрывшись, удирал со всех ног и на миг растерялся, едва не налетев на него.

Механически, совершенно бездумно, Лэйми перехватил руку с пистолетом, отводя ее от себя вверх, и так же бездумно ударил парня босой ступней между ног. Тот беззвучно упал на колени, его рука дернулась, и пистолет выстрелил еще раз. Лэйми, которого внезапный грохот и вспышка огня напугали почти до смерти, вырвал оружие из обмякшей ладони и бешено, наотмашь, ударил рукоятью по стриженой голове. Тяжелое тело бесшумно ткнулось ему в ноги, едва не опрокинув юношу. Лэйми испуганно отскочил.

Какое-то время он совершенно не мог думать. Стена с частью двери застыла перед ним, как картинка, и он тупо смотрел на нее, не понимая, кто он и что с ним.

К реальности его вернул бешеный топот в коридоре. Внезапная победа превратила его страх в ярость и он сам вышел в коридор. Мчавшийся парень — он был еще крупней первого — немедленно остановился и, вскинув пистолет (он уже держал его в руке) мгновенно выстрелил. Лэйми так же бездумно вскинул оружие и нажал спуск — он стрелял первый раз в жизни и отдача больно рванула его расслабленное запястье. Охранник вдруг дернулся и нелепо изогнул руку, словно стараясь прикрыться оружием. Лэйми понял, что попал, и в бешеном исступлении нажал на спуск еще несколько раз, — пока затвор не отскочил назад, а охранник не грохнулся навзничь.

Юноша замер, направив оружие на неподвижное тело. До него постепенно начало доходить, что сам он совершенно цел. Охранники промахнулись дважды, а он попал, хотя прежде ни разу не держал в руках оружия.

При этой мысли его страх совершенно исчез. Мягко ступая, не опуская пистолета, он пошел вперед и замер над распростертым телом. В ушах у него звенело.

Охранник так и не выпустил оружия из рук. Рифленая рукоять была крепко зажата в его кулаке. Его куртка была разорвана в шести местах, но крови почему-то не было — лишь на левой ключице расплылось темное пятно.

Лэйми присел и осторожно сжал толстое волосатое запястье, стараясь нащупать пульс, но не сумел — прежде ему не приходилось этого делать. Во всяком случае, когда он, неловко перехватив пистолет, попробовал отыскать пульс у себя, результат был тем же самым. Потом он вспомнил, что пульс можно отыскать на шее, но боялся прикасаться к горлу охранника — вдруг тот уже покойник?..

Что-то вдруг сильно ударило его в спину — если при этом и был какой-то звук, он его не услышал. Обернувшись, он увидел второго охранника — тот сидел в проеме лестничной клетки и целился в него из другого, маленького пистолета. Половина его головы была залита кровью, но он выстрелил еще раз. Лэйми увидел вспышку, потом раскаленный прут пронзил его тело насквозь. Боль была такой ослепительной, дикой, что его сознание даже не погасло, а оборвалось в одно мгновение, как лопнувшая струна.

2.

Первым, что Лэйми ощутил, очнувшись, была мучительная боль: его грудь словно жгли каленым железом сразу в двух местах. Не вытерпев, он застонал, потом сжал зубы. Он был убежден, что должен страдать молча, — хотя, и не мог объяснить, почему, — но боль терзала, пронзала его, не давая думать, лишая всех душевных сил. Юноша отчаянно боролся с ней, пытался сосредоточиться на боли и это действительно ее уменьшало.

Когда боль, наконец, отступила — по крайней мере, ослабела настолько, что он смог не только бессловесно выть, как животное, но и хоть как-то рассуждать, он сосредоточился на ее источниках. Судя по ним, у него было прострелено легкое и перебито одно или два ребра. Вторая пуля прошла навылет ниже печени. Боль там была не такой сильной, но дышать было трудно и так больно, что приходилось делать перерывы. Вдруг он с ужасом понял, что может вообще не дышать — точнее, целые минуты не чувствовать удушья: огонь Внутренней Энергии поддерживал его силы. Эти перерывы были великим облегчением, и он не представлял, как вытерпел бы все это без ее помощи.

Потом его какое-то время не было. Очнувшись словно бы впервые, он смог открыть глаза. Над ним выгибался беленый свод, но сил поднять голову еще не было. С большим трудом удавалось ворочать ей из стороны в сторону, словно тяжеленным бревном.

Он увидел голые облезлые стены и несколько железных кроватей с тонкими тюфяками — пустых. Над ним нависал стояк с капельницей, и тонкая прозрачная трубка вела от нее к игле, впившейся в сгиб его локтя. Попытавшись вытащить ее, Лэйми тут же обнаружил, что его руки и ноги привязаны, — хотя он был так слаб, что не смог бы не только встать, но даже шевельнуть пальцем.

До него начало, наконец, доходить, где он оказался. Сердце юноши стало сжиматься редкими, обморочными ударами, — но страх был все же отвлеченным и далеко не таким мучительным, как боль. Через какое-то время Лэйми успокоился. Ничего не происходило. Он лежал, закрыв глаза, и тихо страдал, иногда приподнимал ресницы и осматривался, но ничего не менялось. Так прошло, наверное, несколько часов. Потом он уснул.

3.

Пробуждение было неприятным — кто-то старательно бил его по щекам. Лэйми издал протестующий звук и открыл глаза, однако тщетно. Было так же темно. Он повел головой — и не сразу понял, что его глаза завязаны. Он сам лежал на чем-то мягком… и ему стало значительно лучше. Боль почти совсем прошла, остался только палящий жар и страшная тяжесть в груди — словно ему на ребра взгромоздили раскаленный гранитный блок, но ощущение не было мучительным — это было ощущение исцеления.

Юноша чувствовал, что спал очень долго — гораздо дольше, чем смог бы проспать сам. Голова была тяжелой, он не вполне понимал, что с ним, но мускулы ему теперь подчинялись — наверно, он смог бы встать и даже пойти, если бы его не привязали. Тугие, вроде бы резиновые жгуты стянули его запястья, щиколотки, бедра над коленями, живот и грудь под мышками. Она была перевязана, но ничего больше на себе он не чувствовал. Нельзя сказать, что Лэйми стыдился своего тела, но, в общем, он был стеснителен. И уж подавно не любил, когда его били. Юноша яростно встряхнул головой.

— Очнулся? — спросил спокойный мужской голос. Судя по всему, его обладателю было лет пятьдесят. Впрочем, Лэйми понимал, что легко может ошибиться.

— Да. Еще бы!

— Кто ты?

— Лэйми.

— Точнее! Имя, фамилия, домашний адрес?

— Сначала отвяжи меня.

Бац! Юноша взвыл от боли. Судя по ощущениям, его ударили по босым пяткам чем-то твердым. Наотмашь.

— Ах ты, сволочь!

Бац! Лэйми зашипел, потом выдал подряд весь запас ругательств, который знал. Донесся смешок.

— Приятно, когда человек говорит искренне. Тебе может быть гораздо больнее. Так что давай, поговорим спокойно, как друзья.

— Я хочу есть, — заявил Лэйми.

— А попробовать свою печень ты не хочешь? Ты жив только потому, что интересен мне. Знаешь ли, когда человек появляется там, куда попасть невозможно и отправляет в больницу двоих охранников, это само по себе уже довольно необычно. Но вот когда он за двое суток оправляется от тяжелого ранения, это можно принять за чудо. Вот только чудес, знаешь ли, не бывает. К счастью, твой случай лежит в профиле моей основной работы. Чертовски интересно, как можно добиться регенерации со скоростью, превосходящей биологические возможности клеток. Анализы ничего не показали. Ты что-нибудь знаешь об этом?

— Нет.

— Охотно верю. Но ведь тебя кто-то послал сюда? Кто? Как ты сюда попал?

— Меня никто не посылал. Я просто хотел посмотреть…

Мужчина с искренней печалью вздохнул.

— Хорошо подумай. Если ты будешь отвечать честно, то сможешь сохранить жизнь и даже получить много денег. Если нет — ты умрешь. По частям… медленно.

— Но ведь ты тоже умрешь — когда-нибудь. Какая разница?

Удар обрушился на его голени там, где кость прилегала к коже, и мир под сжавшимися веками окрасился в желтый цвет. Лэйми прикусил губу, чтобы не закричать. Второй удар, третий… его замутило от боли. Не вытерпев, он заорал во все горло — и тут же получил удар по животу, лишивший его дыхания. Теперь ему стало по-настоящему плохо — он ничем не мог выразить, как ему больно. Ему хотелось только одного — немедленно умереть…

Когда дикое избиение прекратилось, Лэйми почти не испытал облегчения — казалось, его ноги опустили в чан с кипятком.

— Ты будешь отвечать? — теперь в голосе не было даже фальшивого дружелюбия.

— Да иди ты!.. — заорал Лэйми с глубоким и искренним чувством. Все его мускулы сжались в ожидании очередного удара, он зажмурился… и снова услышал тихий смешок.

— Я думал, что такое бывает только в дурацких книжках про героев. Надо же… знаешь, с тобой приятно иметь дело. Надоели эти сопляки, вечно визжат, рыдают и просят… Что ж, раз ты не желаешь разговаривать, придется прибегнуть к особым средствам…

На минуту его оставили в покое. Несколько раз Лэйми слышал, как тихо звякало стекло. Потом его плеча коснулась мокрая ватка, и через мгновение он ощутил укол. Судя по всему, им занимался специалист — он даже не почувствовал боли, лишь неприятное, тянущее ощущение в мускулах, когда ему впрыскивали… что?

Внезапно ему стало очень легко и хорошо. Боль почти мгновенно утихла. Лэйми перестал осознавать себя, ему хотелось смеяться… говорить… говорить без конца. Но что-то в нем словно выбило предохранитель и он, не заметив этого, провалился в черное забытье.

4.

На сей раз в сознание его привел острый, мучительный зуд. Лэйми бессознательно потянулся к груди — и испуганно отдернул руку, коснувшись корки запекшейся крови. Под ней нестерпимо чесалось. Он стал осторожно поглаживать эту неровную, грубую поверхность, стараясь хотя бы немного ослабить терзавшее его ощущение. Ноги болели сильно, но терпимо. В общем, ему было хорошо — его заливало ровное тепло, словно над грудью висело маленькое солнце. Открыв глаза, Лэйми даже удивился, не увидев его. Но, несмотря на весь пережитый кошмар, внутренний свет все еще был с ним…

Его голова лежала на чем-то теплом, определенно живом. Подняв взгляд, он обнаружил, что она покоится на коленях нагого юноши, уже знакомого ему — Аннита Охэйо. Лэйми испуганным рывком сел, поджал ноги и тут же вздрогнул от боли — ниже колен они превратились в один сплошной синяк.

— Я думал, ты никогда не очнешься, — тихо сказал Аннит. — Тебя сильно избили.

— Если бы только избили… — Лэйми открыл рот, чтобы продолжить, но ничего не сказал. Он не разбирался в медицине, но понимал, что человеку с простреленным легким полагается умирать, захлебываясь кровью, а не чесаться.

— Чем они тебя так?

— Две пули, — буркнул Лэйми и пошевелил пальцами босых ног. Ходить, похоже, он еще мог.

— Странно, что ты жив, — Аннит помолчал. — Больно?

— Теперь — не очень.

Юноша осмотрелся. Комната была небольшой и довольно-таки странной — стены и пол оказались обиты толстыми подушками, обтянутыми грубой черной кожей. Наверху горела голая, ослепительно яркая электролампа, не давая рассмотреть потолок. Сам он был тоже обнажен.

Какое-то время они смущенно посматривали друг на друга. Охэйо был гибкий и мускулистый, его стройное тело покрывали синяки, густые черные волосы были спутаны.

— Как ты попал сюда? — наконец спросил Лэйми. — И что это за место?

Он сел поудобней, опершись спиной о стену.

— Об этом я знаю не больше тебя, — Аннит пожал плечами. — Вообще-то во дворце. Я работаю здесь, и довольно случайно узнал, что ты тут оказался. Только у меня не было пропуска в этот подвал, разумеется. Я, скажем так, потерялся и приступил к поискам, когда была уже глухая ночь. Добрался до нижней чертовой двери. Даже открыл ее. Только за ней было несколько парней. Я не успел ничего сделать. Они уже ждали меня и бросились все сразу… — Аннит зябко поежился, словно демонстрируя синяки — свидетельство того, что он не сразу и не без боя уступил превосходящему врагу. — Я пнул одного под ширинку… его визг было слышно по всему зданию. Остальные схватили меня. Их было трое или четверо. Прижали мне к лицу тряпку с какой-то вонючей дрянью. Я думал, что задохнусь… и потерял сознание. Очнулся я уже здесь. В таком… виде. Меня допрашивали. Били. Сначала дубинкой, потом плетью… — он вновь судорожно повел ободранными до крови плечами. — А потом бросили к тебе. В общем, я попался, как дурак.

— А я… — начал Лэйми, но Охэйо прервал его.

— Знаешь, почему мы тут вместе? Им не удалось ничего из меня вытянуть — без членовредительства — и из тебя, насколько я смог понять из их вопросов, тоже. Здесь где-то есть микрофон. Они думают, что мы бросимся болтать и выдадим все, что знаем. Тут можно говорить только то, что им уже известно. Ты понял? Давно ты здесь?

— Дня два. Не помню. Я почти все это время был без сознания.

— А я попался вчера… кажется. Что ты помнишь о своей жизни?

— Ну… Мои родители умерли, когда я был еще малышом. Когда все деньги, оставшиеся от них, кончились, родня сразу вся как-то разбрелась… У меня остался только дом, но и его скоро отнимут за долги…

Охэйо вдруг почему-то улыбнулся.