Русская Америка: открыть и продать!

Возможно, не случайно и не по своей инициативе оказался в России и еще один соплаватель Кука по его северному походу — Джемс Тревенен...

Уже после отправки к Тихому океану Биллингса Тревенен в феврале 1787 года обращается к тому же лондонскому графу Воронцову с проектом снаряжения трех кораблей с товарами, «имеющими спрос у населения Америки»... Корабли должны были обогнуть мыс Горн, войти в Тихий океан, расторговаться на островах и побережье к северу от Калифорнии, а приобретенную пушнину перевезти на Камчатку для последующей продажи в Китае и даже, может быть, в Японии...

Непонятного тут было немало. Например, пушнину мы и так имели в достатке. Конечно, лишняя не помешала бы, однако зачем ее везти вначале на Камчатку, а не сразу в Кантон? И о какой Японии могла быть тогда речь? Япония тогда была наглухо самоизолирована, о чем я немного скажу в следующей главе в связи с неудавшимся посольством Резанова, а более подробно — еще позднее.

Но Воронцов проект поддержал, он дошел до царицы, и та его одобрила, распорядившись пригласить автора на русскую службу. В предложении Тревенена Екатерина явно увидела подкрепление подготовляемой первой русской кругосветной экспедиции капитана 1 ранга Муловского.

А вот что видели в этом проекте лондонские лорды — знали лишь они да, возможно, Воронцов.

Но вышло не по-лондонски... Когда Тревенен прибыл в Россию, все отставилось из-за Русско-шведской войны. Тревенену пришлось не торговать, а воевать со шведами и погибнуть за Россию под Выборгом.

Чего он хотел — не знаю, но знаю, чем он кончил... И поэтому — честь его ратным трудам и светлая память ему за славную кончину...

Мне же остается рассказать тут еще и о несостоявшейся экспедиции Григория Ивановича Муловского.

У поэта Феликса Чуева есть отличное стихотворение об Анатолии Васильевиче Ляпидевском, «у которого Звездочка номер один», со строками:

И когда за него прозвенели стаканы, «Каюсь, хлопцы, — сказал он, вздохнув тяжело, — Самым первым Героем был Федя Куканов, Быть бы должен... Не стал... Просто не повезло, Валька Чкалов, Байдук — имена-то какие! А о самых о первых — что знаем о них»... И когда за него прозвенели стаканы,

Это — о советском полярном летчике 20-х годов Федоре Куканове, но это же — и о Григории Муловском, отважном и образованном русском моряке...

Все мы заслуженно знаем первого русского кругосветчика Ивана Федоровича Крузенштерна, но лишь стечение обстоятельств (хотя оно ли одно?) не позволило носить славное звание первопроходца Григорию Ивановичу...

Это он еще в 1781 году, будучи лейтенантом и генеральс-адьютантом вице-президента Адмиралтейств-коллегии графа Ивана Григорьевича Чернышева, был назначен Чернышевым командиром корабля, снаряженного за счет графа в кругосветное путешествие. Но тот корабль так в него и не отправился...

Это на «Мстиславе» Муловского служил будущий соратник Крузенштерна украинец Лисянский.

И на «Мстиславе» же служил и воевал сам Крузенштерн, от Муловского узнавший о сорвавшихся планах обойти, наконец, и русским вокруг «шарика»...

Да и не просто так обойти, а в интересах Русской Америки.

Да и в каких интересах!

С какими задачами и целями!

Эх, каким первым русским кругосветчиком — и по праву — должен был стать капитан Муловский!

Ему ведь предстояло не более и не менее, как совершить дело, по своему потенциалу огромное... Еще более значительное, чем то, какое должен был совершить и какое сорвал Биллингс!

Я тут, уважаемый читатель, и сам озадачен, но сообщаю, что факт остается фактом: вроде бы осторожничающая в тихоокеанских делах Екатерина 22 декабря 1786 года издала важнейший в потенциале указ об отправке кораблей из Балтийского моря в Тихий океан. А 2 января 1787 года вышло и конкретное предписание снарядить эскадру капитана 1 ранга Муловского — два фрегата и два вооруженных шлюпа.

Григорий Иванович был выбран за образованность, разносторонность знаний (владел, к слову, четырьмя языками) и за морской опыт, делавший его одним из лучших русских моряков.

И ему ставилась грандиозная задача — закрепить права России на земли, открытые русскими в Тихом океане. А проект экспедиции основывался на проекте... Шелихова, составленном по совету Сарычева.

Непростые, знать, «штормы» качали русский государственный корабль на канцелярских петербургских просторах, и его бросало то вверх, то вниз...

Была разработана инструкция из 27 пунктов. Экспедиция, в частности, должна была пройти между 40 и 50 градусом северной широты до залива Нутка на острове Ванкувер (тогда еще, впрочем, так не называвшемся), проверить, нет ли там чьих поселений (а их там не было) и все земли до Аляски «формально взять во владение»...

В поход предполагалось назначить фрегаты «Холмогоры», «Соловки» и шлюпы «Турухан» и «Сокол».

Испанский посол в России Нормандес сообщал в феврале 1787 года в Мадрид и большее! Императрица была намерена провозгласить свой суверенитет над частью Американского континента от побережья, лежащего напротив Камчатки, до Гудзонова залива (а это фактически огромное внутреннее море на севере континента!) и горы Святого Ильи в середине залива Аляска. И это — кроме того, что уже осваивалось русскими к северу от горы Ильи — то есть Алеутских островов, островов Берингова моря и непосредственно Аляски!

Затем Екатерина предполагала объявить европейским державам, что задача Муловского — не только закрепить права русских, но и защитить их при необходимости вооруженной силой.

И тогда это была не просто фраза!

Россия тогда была отнюдь не слаба как в военном, так и в экономическом и промышленном отношении. У академика Евгения Викторовича Тарле (безусловного умницы, хотя историка и неоднозначного) есть ранняя работа 1910 года с выразительным названием «Была ли екатерининская Россия отсталою страною?», в котором, собственно, уже и содержался ответ — «Нет!».

Такая вот важная деталь: положительный баланс нашей внешней торговли составлял не менее 5 миллионов рублей (а может, и в три-четыре раза большую сумму). Так что было чем наше право весомо подкрепить. И свинец был, и золото!

Но тут вновь подгадила «англичанка»... Лондону становились поперек горла и новый торговый русско-французский договор 1786 года, и русские успехи на Юге, и русские планы в Америке... Лондон и спровоцировал на новую войну с нами Турцию, а затем — и Швецию. Не по-скандинавскому сумасбродный шведский король Густав III вознамерился вернуть утраченные при Петре земли и даже овладеть Петербургом (!).

Не только Тревенену, но и Муловскому пришлось воевать. Указом императрицы от 28 октября 1787 года экспедиция была отменена, Муловский на «Мстиславе» начал боевую кампанию, участвовал в 1788 году в сражении у Гогланда, а 17 июля 1789 года в сражении у острова Эланд (у южных берегов Швеции) погиб в чине капитана-бригадира.

Через год война закончилась Верельским миром, по которому русские и шведы остались «при своих»... В явном выигрыше оказалась лишь Англия. И, хотя ее недоброжелательство к России было очевидным, негласные ее позиции в Петербурге укреплялись...

Не поэтому ли в том числе запущенность дел все более поощрялась, а люди дела задвигались в дальний угол?

Не потому ли Биллингса ценили выше Сарычева, а эпигонские прожекты Тревенена подавались императрице так, что они ставились выше оригинальных проектов Шелихова?

Екатерина старела, запустение нарастало...

Что-то могло изменить новое царствование нового императора Павла, начавшееся 6 ноября 1796 года...

Однако Шелихов умер в 1795 году, еще до воцарения Павла. И умер молодым — сорока восьми лет, в Иркутске, скоропостижно.

И вот что интересно, уважаемый мой читатель!

Тот же барон Штейнгель (декабрист) сибирско-дальневосточную ситуацию знал прекрасно уже в силу того, что немало в тех краях послужил, с 1802 по 1806 год командовал в Охотском море транспортом «Святой Иоанн Богослов», сделал две навигации.

Еще в 1812 году — задолго до Невельского, Владимир Иванович, как он позднее вспоминал, «имел возможность сообщить адмиралу Мордвинову свою мысль о возможности разведать Амур, не подав повода китайцам к подозрению и неудовольствиям». Мордвинов признал эту мысль «удобоисполнимою», хотя претворилась она в дело лишь через тридцать с лишком лет.

Хорошо зная Сибирь и Дальний Восток, Штейнгель был хорошо знаком и с историей Шелихова, а также с многими близкими к нему людьми.

Так вот, от многолетнего сотрудника Григория Ивановича, занимавшегося его «американскими» делами в качестве правителя русских поселений Северо-Восточной компании (позднее — одного из директоров Российско-Американской компании), Евстратия Ивановича Деларова Штейнгель услыхал следующий, по его определению, «анекдот» (в то время этим словом обозначался, впрочем, вполне реальный рассказ о каком-то занятном событии)...

В восьмидесятых годах Шелихов отправился в свои американские «вотчины», оставив жену дома. Она тут же закрутила роман с неким чиновником, собралась идти за него замуж и распустила слух, что муж, «вышед из Америки в Камчатку, умер». Брат Шелихова Василий этому намерению невестки и слуху способствовал.

«Но вдруг, — повествовал со слов Деларова Штейнгель, — вовсе некстати получено было письмо, что Шелихов жив и вслед за оным едет из Камчатки в Охотск. В сем-то критическом положении жена решилась по приезде его отравить...»

Шелихов ситуацию упредил и хотел расправиться с виновными круто. В передаче Штейнгеля, отговорил Шелихова другой близкий его сотрудник — приказчик Баранов (мы еще с ним познакомимся поближе).

Баранов-де убедил хозяина «пощадить свое имя».

Интерпретация Деларова (или Штейнгеля) в каких-то частностях неточна. Так, Баранов стал работать у Шелихова лишь с августа 1790 года, а не с 80-х годов. Но купечествовал он в Иркутске с 1780 года, с Шелиховым был, естественно, хорошо знаком, и отношения у них были, конечно же, доверительными. Поэтому датировка Деларова может быть признана, в общем, верной.

Штейнгель заключал: «Может быть, сие происшествие, которое не могло укрыться от иркутской публики, было причиною, что внезапная смерть Шелихова, последовавшая в Иркутске в 1795 году, была многими приписываема искусству жены его, которая потом, ознаменовав себя распутством, кончила жизнь несчастным образом, будучи доведена до крайности одним своим обожателем...»

Я не историк, но и не романист. Я не раб фактов, однако и не слуга своего воображения. Моя цель, по возможности, реконструкция прошлого. Но предположение я высказать могу...

«Ищите, кому выгодно», — советовали древние римляне. А кому была выгодна смерть Шелихова?

Жене? Иркутские кумушки иной причины видеть не могли — тем более что прецедент, так сказать, имел место быть... Но с тех пор прошло несколько лет. Многое отгорело, да и раз уличенная, неверная жена попадала бы под подозрение в случае внезапной смерти мужа первой. Но ни Баранов, ни Деларов ей кончину своего шефа в вину не ставили.

Брату Василию? Но он прямым наследником не был.

А вот как насчет тех, кому деятельная фигура Шелихова была поперек горла? То есть насчет могущественных и тайных внешних сил? Их ведь абсолютно не устраивал тот вариант развития геополитической ситуации на Тихом океане, который был «символом веры» Шелихова?

У них ведь уже тогда были в России и руки длинные, и агенты неглупые не то что со времен Екатерины, а намного более ранних... Через пять лет эти руки дотянулись до самого самодержца всероссийского!

Я уже говорил о последнем плавании Джеймса Кука как о миссии стратегической разведки русской ситуации. Но если это верно, то в такое плавание и людей подбирают не с бору по сосенке (хоть тогда до нынешних проверок было и далеко), то есть и умеющих язык за зубами держать, и соображение имеющих. И такие люди — это уже не просто экипаж. Это — кадры!

Так вот, на кораблях Кука плавали не только известные нам Биллингс и Тревенен, потом попавшие в Россию, но еще и капрал морской пехоты Джон Ледьярд, о котором современный публикатор дневников Кука — Биглехол коротко сообщает: «совершил путешествие в Сибирь в 1787—1789 годах»... В Россию Ледьярд отправился во вполне зрелом возрасте — в тридцать шесть лет. И за каким, пардон, чертом его туда понесло — в русские-то снега, в сибирскую-то глушь... А морская пехота на английских кораблях в то время была чем-то вроде спецслужбы...

Показательно, что когда корабли Кука подошли к русскому аляскинскому острову Уналашка, то первым на берег Кук отправил как раз «смышленого американца» Ледьярда.

Да, этот Джон был сыном дяди Сэма. И его сибирская «ледьярдиада» выглядит при ближайшем рассмотрении чистой воды разведывательной акцией — даром что знаток русско-американских отношений академик Болховитинов в 1997 году изобразил его просто любознательным путешественником.

Но пусть читатель решает сам...

Янки Ледьярду в 80-е годы вдруг вздумалось пропутешествовать через Сибирь и Русскую Америку в США. Разрешение ему у Екатерины пытались получить Джефферсон, маркиз Лафайет и барон Гримм.

85

Что им было в каком-то капрале?

Екатерина ответила: «Ледиард поступит правильно, если выберет иной путь, а не через Камчатку».

Тем не менее американец приезжает в марте 1787 года в Петербург без разрешения, и уже в мае он через какого-то офицера из окружения цесаревича Павла получает бумаги сомнительного характера: паспорт от губернского столичного правления на имя «американского дворянина (! — С.К.) Ледиарда» и подорожную от почтамта. Понятно, что без взяток не обошлось.

История — в духе развесистой голливудской клюквы, но вот же — реальная.

18 августа 1787 года он уже в Иркутске и ищет встречи не с кем-нибудь, а с Шелиховым. Они увиделись, и сразу после беседы Григорий Иванович представляет иркутскому и колыванскому генерал-губернатору Ивану Варфоломеевичу Якоби «Замечания из разговоров бывшего иркутского вояжира аглицкой нации Левдара».

Шелихов сообщал: «С жарким любопытством спрашивал он меня, где и в каких местах я был, далеко ли с российской стороны промыслы и торги по Северо-Восточному океану и по матерой Американской земле распространены, в каких местах и под которыми градусами северной широты есть наши заведения и поставлены знаки государственные...»

Ледьярда также интересовало:

— «много ли наших судов в промысле»;

— каковы есть карты;

— сколько в Русской Америке русских поселений;

— сколько там русских;

— каковы планы Шелихова и еще много чего...

Столкнувшись с ливнем явно разведывательных вопросов, Григорий Иванович был внешне вежлив, но осторожен. Начал сам расспрашивать Ледьярда о плавании Кука, но шелиховские вопросы его собеседник «темными отводил доводами».

Шелихов насторожился еще больше, был внешне откровенен — показал карты, но масштабы русского проникновения в Америку на всякий случай преувеличил. А чтобы выглядеть перед англосаксом простаком, пригласил его на следующее лето с собой в плавание. Сам же известил Якоби.

Генерал-поручик Якоби (Якобий) был личностью сильной (в 1805 году Лисянский назвал в его честь остров в архипелаге Александра) и был, как и Шелихов, убежден в необходимости укрепления России в северной зоне Тихого океана. С Шелиховым они друг друга понимали очень хорошо. И в ноябре 1787 года Якоби отправляет обширное донесение графу Безбородко о «фокусах» Ледьярда и прямо предполагает, что тот «послан сюда для разведывания о положении здешних мест со стороны аглинской державы».

Пожалуй, иркутский генерал-губернатор ошибся лишь в одном — бывший капрал морской пехоты был, надо полагать, агентом не столько английской короны или Джефферсона, сколько агентом наднациональных сил (что, впрочем, уже тогда различалось мало).

Якоби сам вскрывать почту «американского дворянина» не решился, но рекомендовал это Безбородко. Ледьярд тем временем беспрепятственно перемещался по Сибири. Думаю, что он просто обязан был при этом заниматься тем, что сейчас называется вербовкой, созданием резидентур и насаждением агентуры.

Похоже, письма его перлюстрированы не были (они благополучно добрались до Англии), но приказ об аресте и высылке Екатерина отдала, и он был получен в Иркутске в январе 1788 года. Ледьярд как раз вернулся в Иркутск из Якутска со своим приятелем по плаванию Кука — хорошо знакомым нам Биллингсом (!!!).

Вот как!

А далее — как сообщил Якоби императрице в письме от 1 февраля — был в «сей день выслан отсель без всякого причинения ему оскорбления за присмотром в Москву при письме моем к главнокомандующему в оной генерал-аншефу и кавалеру Еропкину». А оттуда англосаксонского шпиона выслали к западным границам империи — на Кенигсберг.

Так что имелись у англосаксов еще до Лоуренсов Аравийских и Ледьярды Сибирские... А кроме них, надо полагать, был кто и другой — из русских агентов типа безымянного павловского офицера, столичных почтовых клерков и прочей «пятиколонной» шушеры...

И масштаб значения Шелихова англосаксы понимали отлично. Понимали они и значение его устранения.

Ориентировать свою сибирскую агентуру на ликвидацию Шелихова мог уже Ледьярд. А почему бы и нет? Он-то уж на личном опыте понял, каков Григорий Иванович и как он для англосаксов опасен.

Обставить смерть русского дельца с государственным умом как случайность... Для подстраховки запустить слух о «изменщице»... А потом — для той же подстраховки — ловко убрать и саму «изменщицу», благо ее образ жизни был таков, что никто не удивился и ее смерти...

Не была ли такой подоплека смерти Григория Ивановича?

«Ну, а еще открещивался от склонностей романиста!» — может ухмыльнуться читатель.

Что ж, я на своей версии не настаиваю, хотя, повторяю, предположение высказать право имею... Тем более что в нашей «американской» истории это была первая, но, увы, не последняя значительная «неожиданная» смерть, изменявшая возможные перспективы Русской Америки коренным образом. Я потом скажу и об этом...

Так или иначе, дела Шелихова перешли к вдове Наталье Алексеевне. Однако истинным продолжателем его дела стал зять — Николай Петрович Резанов.

Свела Шелихова и Резанова, хотя и не зная о том, Екатерина, направившая молодого способного чиновника, правителя канцелярии у Гаврилы Романовича Державина (!), в Восточную Сибирь «для заведения морского дела и судостроения».

Имея такое поручение, не познакомиться с Шелиховым было невозможно, а за год до смерти Григория Ивановича они и породнились — Резанов женился на его дочери.

6 ноября 1796 года умерла и Екатерина. На престол взошел Павел. В русской историографии его фигура отсутствует — ее заменяет карикатура. Однако честно реабилитировать его — задача не только сложная ввиду сложности натуры Павла, но и не моя...

Я же просто напомню, что с 1762 года, на протяжении тридцати четырех лет, Павел был российским генерал-адмиралом и главой Адмиралтейств-коллегии. Так что его отношение к флоту и к идее широкого развития Русской Америки оказалось не только подлинно государственным, но еще и основывалось на хорошем знании предмета. То, что флот был в том небрежении, о котором рассказал Штейнгель, вины генерал-адмирала не было, потому что мать-императрица сына чаще всего просто игнорировала.

А он еще мальчиком, после прочтения книги Ломоносова (!), запальчиво требовал отыскать проход через север к Америке!

В письмах к графу Николаю Петровичу Румянцеву (он нам еще встретится дальше) цесаревич писал: «Тридцать лет без всякого дела!» Для деятельной натуры — даже не пытка, а нечто большее!

А теперь хозяином державы был он, Павел... И сразу же, замечу, обратил свое «высочайшее» внимание на живое будущее российского флота — воспитанников Морского корпуса!

Он, между прочим, и о живом прошлом флота заботился! Еще в бытность цесаревичем выстроил на Каменном острове инвалидный дом для старых моряков и отдал на его содержание свое генерал-адмиральское жалованье.