Ленд-лизовские. Lend-leasing

Оказалось, что главным действующим лицом нынче тут выступает друг младости их мятежной, еще довоенный «костя-капитан», гражданин Шранин. Позвольте напомнить, что вместе со своим корешком Бобой Савочко были они по приказу генерал-майора Мясопьянова задержаны и препровождены для зачисления в летную спецшколу. Савочко давно уже трудился и сражался на фронтовых аэродромах, а вот Шранину повезло по части легочного туберкулеза. Обнаруженные в верхушках дырки, а в слюне немецкие бациллы вернули его туда, где он начал свою трудовую деятельность, в кинобудку «Вузовца». Там он, накручивая аппарат, вспоминал младших друзей, а верней, подчиненных по Средиземнодворью, и, конечно, впускал их в жаркую будку, а оттуда в прохладный зал бесплатно, в последний ряд, прямо под туманный луч, в котором, он был уверен, парит множество бацилл.

В тот день крутил он то ли американский, то ли английский фильм «Тетушка Чарли». Конечно, не в том смысле, что комедийную актрису звали Чарли, а в том, что она приходилась тетушкой некоему Чарлею.

«Вот это комедия! Вот это штука! – ахали ребята. – Еще почище, чем «Антон Иваныч сердится!» «А я не согласна. Мне кажется, что наша школа комедий сильнее, – проговорила Вольсон и повернула свой носик к Холмскому. – А вы как считаете, Сергей?» «Знаете, Стелла, – как-то по-взрослому повернулся к ней внучатый племянник какого-то Хлебникова, всезнайка Холмский. – Такие фильмы надо показывать парашютистам за день до высадки».

Девочка восторженно поаплодировала юнцу. А сейчас меня, наверное, спросит, подумал Акси-Вакси. Чтобы унизить. Посадить в лужу. А я и не знаю, что сказать. Не могу же я сказать, что мне нечего сказать о таком смешном и симпатичном, сугубо британском фильме. Но она его не спросила, а только посмотрела исподлобья.

Боже мой, как она посмотрела на меня на этой «Тетушке Чарли»! Какое глубокое чувство она испытала! И какое в ответ возникало вдохновение и какой мощный полет! А когда открыли большую, сродни воротам, дверь в этом зассанном и даже подкаканном «Вузовце», пахнуло талым снегом и сухими листьями, как это бывает на грани осени и зимы, повеяло дальнейшим юношеством, хоть оно пока еще и не наступило.

Лето 1945 года, несмотря на победу над Германией, принесло Акси-Вакси серьезное разочарование. Тете Коте тогда не удалось достать новую путевку в романтические «Пустые Моркваши». Вместо этого его и младших детей послали в восточную часть Татарии, в деревню Саломыково.

Там было миловидное озеро с плакучими ивами на берегах. Неподалеку, на холме, стояло двухэтажное бревенчатое здание сельской школы. В нем разместили отряд младших октябрят. Между этим зданием и озером располагались несколько брезентовых палаток для старших. Ну и столовая, конечно. Везде вокруг коровьи розы указывали прохождение стад. Говно какое, думал приближающийся к тринадцати годам Акси-Вакси. Экая глухомань! Разве можно это сравнить с берегами Волги? Особенно в те дни, когда на простор крутой волны выходит для демонстрации силы Волжско-Каспийская военная флотилия? Ну а двухэтажные колесные плавающие дачи, по палубам которых гуляют дочери ответработников и конструкторов?

Он лежал на спине, на зачуханном футбольном поле, где паслись козы и носились с визгом октябрята; многие из них с самодельными луками и стрелами. Стрелы, увенчанные какой-нибудь тяжеленькой штукой, ну, скажем, вырезанной из мягкого дерева гайкой, взлетали в зенит – на спор, чья выше? Он лежал и пытался себе представить Европу, полную освобожденных из-за колючей проволоки толп, двигающихся в разных направлениях, в сторону победоносных армий. Вдруг подумалось: вот наши узники, очевидно, никогда не смогут идти, куда захотят, в сторону победоносных армий. Еще одно «вдруг» – он почувствовал приближение взрослой жизни. Детство мелькает назад, надвигается страшноватая взрослость.

Недавно он стал регулярно переписываться с матерью и отцом. Его письма с адресом п/я (почтовый ящик) без помех доходили до родителей. Ответы тоже достигали мальчика без каких-либо ограничений. Признаться, он не жаждал этой корреспонденции. Ему казалось, что и мать, и отец, разделенные друг от друга десятью тысячами километров, пишут ему довольно формальные, одинаковые письма: «Напиши, как ты живешь… не огорчаешь ли ты своих самоотверженных родственников… какие у тебя отметки в школе…» Да он и сам ограничивался формальными писульками: «Дорогая мамочка (Дорогой папочка), я живу хорошо. Сыт, обут, одет… По большинству предметов у меня хорошие оценки…»

Однажды тетка подошла к нему как раз тогда, когда он писал подобное письмо отцу: «У меня к тебе просьба, Ваксик. Вложи, пожалуйста, среди своих страниц записку твоей матери твоему отцу. Ты им поможешь в переписке».

Он взял, конечно, без всяких объяснений одну страничку, исписанную чернильным карандашом, а когда вкладывал страницы в конверт, бросил взгляд на отчетливый почерк Жени Гинз и увидел слова, полные отчаяния: «…Павлюкан, годы с тобой были самыми счастливыми страницами моей жизни. Я люблю тебя так, что сердце стонет, но в отличие от тебя я не верю, что мы вернемся друг к другу и восстановим семью. Боюсь, что наши дети, особенно Ваксик, станут для нас чужими людьми. Единственное, о чем я молю Провидение, это дать мне возможность умереть поближе к тебе, мой Павлюкан…»

Пронзенный и потрясенный этими трагическими строками, я долго сидел, глядя на висящую у нас карту великого, могучего Советского Союза. Бесконечные пути смерти предстали передо мной. Они расширялись на Западе по мере наступления армии и флота, а на Востоке, в ледяном застое, они сужались по мере сокращения «долгосрочных командировок». Кто подсчитает, сколько людей погибает и сколько спасается и что определяет их судьбы?

Вот он лежит на заброшенном футбольном поле и смотрит в безоблачные небеса нищего Саломыкова, куда взлетают десятки самодельных стрел, пущенных октябрятами нашего лагеря. Набирая скорость, они летят к земле, ведомые их утяжеленными кончиками. Лишь одна из десятков коз оказалась задета стрелой, заблеяла и дрыгнула задними ножками. Остальные безучастны. Я смотрю точно в зенит и вижу приближающуюся ко мне, прямо ко мне, точно ко мне стрелу. Она бьет меня прямо в лоб. Не особенно больно, но обидно до слез, едва ли не до рыданий. Почему именно в меня, почему именно в лоб попадает паршивая стрелка? Никто из октябрят ничего особенного не замечает.

Однажды весь пионерлагерь был выпущен в большое колхозное поле. Там среди репейников и осоки росли многочисленные кусты черной смородины. В колхозе некому было собирать вполне пристойный урожай, и потому местное начальство решило на корню скормить пионерам этот великолепный источник витаминов. Мы ничего не собирали, а только лишь ели, жрали, рубали, шамали, штевкали и несколько часов, счастливые, бродили по полю с размазанными черными ртами. Потом поскакали по палаткам – дрыхнуть со своим черносмородинным, витаминизированным кровообращением.

В саломыкинском лагере на столбе был прикреплен громкоговоритель. Он разносил в округе полукилометра бесконечный восторг и восхищение товарищем Сталиным, однако изредка начинала звучать и классическая музыка: больше Чайковского, но меньше Моцарта, но все равно какая-то прелесть человеческая, и Акси-Вакси тогда старался отъединиться от разных мудил и посидеть на берегу в одиночестве.

В этот раз во внеурочное время вдруг стали передавать сообщение ТАСС. В голосе Левитана звучали какие-то неожиданные нотки. Он говорил, что сегодня, 6 августа 1945 года, самолет ВВС США «летающая крепость» нанес удар по японскому городу Хиросима. В бомбардировке впервые использовано новое взрывное устройство исключительной разрушительной и убойной силы, именуемое атомной бомбой. Город Хиросима уничтожен. По предварительным оценкам погибло триста тысяч человек…

Без комментариев.

Летом 1946-го он снова ликовал: получена путевка в «Пустые Моркваши». Ему шел уже четырнадцатый год. Он надеялся на развитие дружбы со Стеллой Вольсман. Будет ли она там в этот сезон? Еще на пристани он повстречал Нэлку Гибайдуллину, и та подтвердила его надежды: Стеллка приедет. Если уже не приехала.

В городе дружба оставляла желать много лучшего. Ну, кинопоходы в «Вузовец» почти всегда были классными! Всей компанией, а то и вдвоем – самые сокровенные мгновения, соединения рук – они посмотрели «Сестру его дворецкого», «Полярную звезду», «Миссию в Москву», «Небесный тихоход», «Три мушкетера», где переодетые повара плясали в тавернах и пели что-то вроде:

Били, били, били, били, билиВо вторник и в четверг.Бомбили-били-били-билиБерлин и Кёнигсберг!Тревогу бом-бом-билиЗа каждых два часа,А Геббельс в это время брил на опе волоса…

А также видели и нашу комедию «Близнецы», в которой Людмила Целиковская с припухлыми глазками (это заметила наблюдательная Вольсман) сидела на столбе в американских брюках и напевала американскую песенку, из тех, что, кажется, называются «плюз», на русском языке:

Друг мой ласковый, где ты в этот час?Где ты. Я жду тебя…

В этот момент он даже осмеливался погладить ее локоть, отчего она дергалась, словно лягушка под током.

А все-таки дружба со Стеллкой начинала буксовать. В частности, поставлен был под вопрос самый, можно сказать, священный обычай дружбы: кто носит ее портфель? Однажды он заметил, что Вольсман прячется после уроков. Быстренько как-то проскальзывает от садика школы № 3 до аптеки на Б. Галактионовской. А из аптеки выходит крупный и солидный пионер, мой одноклассник Юрочка Ратгер. Она по-хозяйски, как леди Гиневра Ланселоту, передает ему свой портфель, и они начинают степенно удаляться в сторону Лядского сада.

Глупо, конечно, предъявлять права на чей-то девичий портфель, и он даже разговора не заводит о сопернике из профессорской семьи. Он был, между прочим, в наследственном доме Ратгеров. Слово «наследственный» совсем не означает, что это собственность Ратгеров. Просто это значит, что дом у этой семьи никогда не отберут, если и Юрочка станет профессором, а он им непременно станет. Елки-палки, можно себе представить восторг Стеллочки в доме Ратгеров! Большие просторные помещения, где ходят три кота, сами происходящие из Ратгеров.

Еще один серьезный случай подтвердил, что их дружба пребывает в курьезном состоянии. Однажды тетю Котю возле Радиокомитета остановил солидный товарищ в тесном двубортном пальто и в стареньком кепи импортного покроя. Он представился как инженер Вольсман из Авиапрома и поинтересовался, не является ли симпатичная дама известной сотрудницей Радиокомитета и не в ее ли семье воспитывается мальчик, известный как Акси-Вакси, лишившийся своих родителей?

Между нами говоря, я знал его отца и к тому же ходил на лекции его матери. Иногда я даже думаю, что с ними произошла какая-то юридическая ошибка. Но дело сейчас не в этом, а в том, что ваш мальчик постоянно выслеживает нашу дочь. Мы были бы вам весьма благодарны, если бы вы сделали своему воспитаннику соответствующее внушение. Ведь она еще ребенок, маленький цветок, взращенный в оранжерее.

Так выглядела эта встреча в пересказе тети Коти в ходе соответствующего внушения. Акси-Вакси ничего не ответил, стиснув зубы в манере юнги Билла, покинул помещение. Блуждал до полуночи и думал, как сбежать на Валаам или в город Ленинград, где погиб его сводный брат во время страшной блокады и где сейчас живет его двоюродный брат Димка с его мамой, сестрой моей мамы. Ну, в общем, пришлось смириться, чтобы завершить класс. Прошли все эти мучительные месяцы, когда делаешь вид, что встречаешься совершенно случайно. Юнга Билл кривил с досадой губы, а сам, страдая, думал, какой был брошен на него взгляд: равнодушный или нежный, мятежно-страдальческий или мещанский по литеру А.

Наконец настало раннее лето. Высокий берег Волги с его Услоном и разными Морквашами расцвел сиренью и черемухой. Дети с родителями собирались на дебаркадерах, чтобы следовать веселым походом в недалекие пионерлагери. Котельники во главе с тетей Ксеней направлялись на пристань «Набережные Моркваши», чтобы проследовать в Пустые. На пароходике семилетний Шуршурчик изображал из себя одновременно и рыбака, и военного «наводчика орудий» вроде его папы. Галетка, не отрываясь, читала книжечку Мирры Лохвицкой петроградского издания 1918 года. Совсем недавно чтение стихов стало ее страстью. Она познакомилась с двумя ее сверстницами, сестрами Розановыми, которые горделиво и все-таки осторожно намекали на их родство с какой-то поэтессой Розановой. Вот именно из их библиотеки получала Галетка увядшие пожелтевшие книжицы и наполнялась каким-то особым пиететом и восторгом.

Юнга Билл делал вид, что он имеет только косвенное отношение к этой компании. Будто бы он такой уже самостоятельный соседский юноша, которого попросили присмотреть за детьми. И вдруг он увидел Натэллу с мамой, на которую оборачивались все инвалидные мужчины. Девочка, ближайшая товарка Стеллы, сделала ему знак, что сейчас подойдет. Дождавшись момента, когда к мамочке пришвартовался слегка прихрамывающий капитан третьего ранга, Натэлка подбежала к Акси-Вакси.

«Она частенько спрашивает о тебе и даже плачет», – выпалила она подготовленную фразу. Но он был тверд, как его прототип. И ничего не сказал в ответ. Не нужен был ему ее привет. И тормозил он ей отправку мадригалов.

С первого дня в лагере он стал играть левым полузащитником в футбольной сборной. Играли по системе «Дубль-Вэ», то есть по «W», то есть ему не светили совсем голевые моменты. Он должен был посылать пассы по краям и в центр, а также останавливать мячи, прибывающие с враждебной территории. Что касается голевых ситуаций, ему отводилась, и то изредка, подача «корнер». Короче говоря, шумной славы в таких обстоятельствах не стяжаешь. Акси-Вакси носился по полю и всюду старался просунуть досужую ногу или снять снабаш только лишь ради престижа «Пустых» и для торжества над «Набережными». И вдруг забил два гола нахальным соперникам, у которых капитан Гром (Громов) носил на майке эмблему ВКФ. И вот благодаря неожиданным прорывам хавбека наша команда стала чемпионом подросткового турнира. Никто не мог понять секрета этого юнца, за исключением девочки Стеллы Вольсман: она и была секретом.

Воодушевленный Акси, храня в душе образ этой тонконогой и узкоплечей девчонки, ходил теперь на стадион и на беговой дорожке отрабатывал бешеный спурт, нужный для неожиданных прорывов. Эля Крутоярова и ее помощник Равиль Мухаметзянов по прозвищу Муха пришли однажды на стадион с секундомером. Недалеко от них на траве расположились две девочки из третьего отряда, Стелла и Нэлла.

«Эй, Вакси-Акси, хочешь, я тебе замерю стометровку?» – крикнул Равиль. «Ну давай», – пожал плечами мальчик-юнец и принял стартовую позицию.

Старт! Рывок. Мелькание локтей и колен. Финиш! Равиль показал Эле секундомер. Та присвистнула. Похоже на то, что наш Акси-Вакси побил рекорд Джесси Оуэнса! Замерили еще несколько стартов. Стабильный результат: 10,1!

«Вакси, ты побил мировой рекорд!» – крикнула Эсфирь. А Стелла, сжав кулачки на груди, молча сияла.

Пацан мрачновато усмехнулся: «Издеваетесь?» – и ушел со стадиона.

Однажды в лагерь приперся скандальный герой прежних сезонов Вовк Оссинский. Теперь он был на два года старше самых старших ребят, то есть ему было уже шестнадцать лет. Значит, он в этот 1946 год был уже не пионером, а комсомольцем и пионервожатым в лагере текстильного предприятия «Льнокомбинат». Вокруг него собрались ребята старшего отряда, с которыми когда-то тонули, а уж хохотали-то за милую душу.

«Ну как, Вовк?» – спросили ребята.

Кто-то бдительный, а именно Юрочка Ратгер, пошел и плотно запер дверь домика, где происходила встреча. Все ждали от Вовка дальнейших откровений по части эротики (слово «секс» тогда еще не бытовало). Солидно-хамоватый Вовк с некоторыми гримасами открыл свой планшет – он в этом сезоне носил на кожаном ремешке этот плоский офицерский предмет, купленный у бедолаги старшего лейтенанта. На койку Тареева посыпались многочисленные фотографии нагих женщин, как в одиночку, так и с мужчинами. Среди них мелькнули и снимки позапрошлого года, и даже того донжуана из штаба ВКФ, который за одну краткую ночь («Взвейтесь кострами, синие ночи, мы пионеры, дети рабочих») умудрился склонить к приключениям трех наших пионервожатых.

«Вот эта моя самая любимая. – Вовк поднял левой рукой снимок коленно-локтевого соития и, немного повозившись, правой рукой извлек из штанов весьма раздутый вожделением член. – Учитесь, набирайтесь опыта, пацаны! Иду на побитие рекорда!» – сказал он с придыханием.

В тот сезон, в предпоследний день, он уже демонстрировал фонтанную мощь своего органа. Магма взлетела тогда выше дурацкого декоративного бордюра и там повисла, в то время как ребята умирали со смеху. Ну, все улеглись, кто на койки, кто прямо на пол, и стали подражать движениям Вовка.

«Не торопитесь, пацаны, – командовал тот. – Секрет самой пышной эротики состоит в замедленности действий. Всем дрочилам советую не доводить сразу до фонтана, а сделать перерыв. Не бойтесь, если яйца начнут ныть и пылать, повремените и тогда получите высший восторг вместе с упоением. Сегодня ночью предлагаю вам всем совершить налет на девчачью террасу. Одна девчонка обещала мне открыть дверь, когда весь отряд задрыхнет. Мы проходим неслышно, как могикане, внутрь, крадемся по рядам и делаем выбор. Потом каждый из смельчаков залезает к своей красотке под одеяло. Там, под одеялом, каждый обнимает выбранную киску как хочет, а потом бесшумно улепетывает на лужайку под свет луны. Кстати, сегодня мы насладимся полнолунием, о сеньоры!»

Мы все ужасно дрейфили, пока пробирались через олуненную территорию лагеря и изредка припадали к земле, растворяясь в траве, а иногда и в цветниках анютиных глазок. В отдаленном административном корпусе светились три окна директорской квартиры. Там напевал сладкий голосок патефона: «Too many tears, and not without a reason…» Кружились две пары, физручка Крутоярова с голой спиной и директор, положивший ей на плечо свою культю, похожую на раздутую перчатку, а также пара в военно-морской форме, он и она – то ли бостон, то ли слоу-фокс.

Нас было семеро, и мы пробрались на край лагерной главной поляны. На краю этого пространства отсвечивала луну девчачья терраса. Ни одна лампочка не горела; уже давно царствовал отбой. Минут десять мы лежали недвижно под кустами чайных роз. Дурманным образом пахли цветы-табаки. Вдруг на верхушке лестницы тихо открылась террасная дверь и проскользнула какая-то неведомая тень.

Вовк Оссиновский встал на одно колено и поднял руку, как перед атакой. Не больше трех минут мы потратили, чтобы войти в дортуар на тридцать юниц. И тут Акси-Вакси растерялся: ну что мне тут делать, ведь это какой-то парадокс, ужасная нелепость – лежать под одним одеялом с девочкой. Уже в разных местах большой спальни таинственно поскрипывали пружины – это укладывались под одеяла счастливые смельчаки. И вдруг я увидел глаза Вольсман – огромные! Похоже на то, что она не спала совсем, а ждала. Хилое ее одеяло было натянуто вровень с подбородком, а под ним были очерчены нежные линии девчонки. В ужасе она смотрела на Акси-Вакси и видела, как ему показалось, его собственный ужас. Выпростала из-под одеяла указательный палец и запечатала им свои губы. Нет, нельзя упускать этот момент, подумал он. Нужно познать ее тело. Всей длиной своего тела почувствовать длину ее тела. Всей мускулистостью живота почувствовать ее живота нежность. Губы мои, сомкнитесь с ее губами! Наши соски, впечатайтесь друг в дружку!

Она оттянула край одеяла, а он его отвернул. Она лежала перед ним в самодельной домашней комбинашке и вся просвечивала сквозь мелкие цветочки. А он был в футбольных трусах и под ними несусветно торчал. Он склонился над ней и некоторое время висел, а потом опустился и разрешил ей повиснуть на нем. Нежность и сладость, несоразмерные возрасту, одолели ими, и они стонали, не понимая, что происходит. Ни единого членораздельного слова не было сказано, но стон открывал все.

Трудно сказать, чем бы все это кончилось, если бы они были одни, но звуки какой-то борьбы стали доходить до них, и она начала стрелять глазами, как испуганная зайчиха.

Стратегия Вовка Оссиновского оказалась неверной. Для тишайшего варианта нужны были равные числа мальчиков и девочек. В данном случае большинство девочек остались без кавалеров. А семеро мальчиков, блуждая в лунной прозрачной тьме, не знали, какую дщерь пионерского лагеря выбрать. Иные шли как будто с завязанными глазами, как будто на ощупь; Нансен Тареев щептал волшебные имена – где моя Зухра, где Сурия, где Алсу? Иногда возникало что-то подобное начинающимся потасовкам. Тяжеловесный Гарик Ратгер, явно разыскивая Стеллу Вольсман, наскочил на Садовского с его Эсфирью. Он [Гарик] был близорук и очки прятал. А та [Стелла], оказывается, уже была повязана с Оссинским. Ну а Сержик Холмский, найдя свою фабричную пацанку Светку, сидел, накрывшись с ней одеялом, и рассказывал ей книгу «Тайна профессора Бураго». Ну а Муха стоял в дверях будто на шухере, а на самом деле взирая в далекое освещенное окошечко, где извивалась своей спиной неотразимая физручка.

И тут разыгрался в ночи бунт обделенных девиц, то есть двадцати трех, кому не хватило гостей. Председательница совета отряда толстуха Колендра пронеслась с двумя подушками в руках по проходу между коечками.

«Убирайтесь вон, свинтусы!» – вопила она и въезжала подухами по башкам мальчуганов. Крошечные сестренки-двойняшки Дашка и Кашка, похожие на лягушат, оседлали огромного мальчика Ратгера и гнали его на выход. Все остальные пацаны спасались бегством и кувырком вылетали на ступени под ударами подух. И только лишь Вовк тромбоном гудел: «Да чё вы, девахи? Да чё вы, целки, что ли, целки, что ли?»

И только лишь Акси-Вакси никак не мог отцепиться от магнитного тельца своей коханой. Хоть бы кто-нибудь застрелил бы меня в этот момент, думал он, а она лишь шептала ему в соединившееся с губами ухо: «Не губи меня, прошу тебя, не губи».

Тут разрезал ночь вопль помощника вожатого Рената Мухаметзянова: «Атанда! Атанда!»

И все пацаны при виде идущих к террасе танцоров – руководства вместе с их военно-морскими гостями – грянули с лестницы и уползли в кусты. Пробравшись в свою фанеру, они залезли под одеяла – увы, поодиночке – и захрапели, как взвод солдат. Директор лагеря ходил с фонарем по всем домикам, но так и не нашел никаких злоумышленников.

Вот интересно, думал Акси-Вакси, почему из всех дней лагерного срока запоминаются только ослепительно-солнечные? Те дни, когда корабельные сосны, перегретые в такой день, источают смолу и встречают закат золотыми завитушками своей отслоившейся от стволов шелухи? Почему не запоминаются зарядившие на неделю дожди, хлюпающие сандалеты, непросыхающие майки, сопливые носы? Почему после ночного набега на девчачью спальню вываливается из памяти все неуклюжее и постыдное, а остается в памяти незабываемое прикосновение, нежнейшее и самое сладостное чувство прерванной близости? Может быть, потому, что та ночь была кристально чистой, как будто очистилась над Морквашами стратосфера, как будто все пропиталось запахами чистого леса и парка с его метиолами и табаками?

Уходя на время от нашего персонажа, мы думаем о парадоксах лагерных структур. Советский Союз в те времена был страной сплошных лагерей. Параллельно детским летним прибежищам, направленным на улучшение здоровья младшего поколения, повышение калорийности и витаминизации еды, внедрение спорта вкупе с высококачественным патриотизмом как родины, так и идеологии, в общем, наряду с этим прекрасным смыслом роста и воспитания, ну, в общем, наряду со всем этим существовали внесезонные лагеря смерти, где миллионы рабов умирали в шахтах, рудниках и на лесоповалах; обледенение фигур, бетонные дамбы Коммунизма, статуи Вождя! И все эти лагеря имели в своем названии краткую аббревиатуру ОЛП – отдельный лагерный пункт. Прикрытые почтовым индексом – «п/я», они скрывали несметные страдания отсеченных человеческих масс.

Как ни странно, эти дурацкие хитрости власти достигали своей цели: мало кто вокруг связывал слово «лагерь» со словом «заключенный». Лагерь – это веселые горны, лихие барабаны, красные галстуки, костры и походы. Только лишь к концу войны это слово стало пробираться в советский быт вместе со словом «военнопленный». Влекомые ваньками-стражами в нагольных тулупах, со штыкастыми старомодными ружьями за спиной, с немецкими овчарками, готовыми в любой момент броситься вслед за пытающимся найти волю и смерть, свалить его в снегу или в грязи и рвать без разбора остатки униформы и жалкое, полностью обнищавшее тело бывшего гренадера Третьего рейха; влекомые этими силами советской империи тащились колонны призраков на виду у всех по улицам городов, на восток, мимо тех самых славян, которых они еще недавно волокли колоннами на запад.

Представить себе, что основной состав лагерников – это те же самые славяне, вчерашние граждане социалистического государства, то есть рабы рабовладельческого общества, было для тех, оставшихся на свободе, невозможным.

Вот, например, подросток Акси-Вакси; к своим тринадцати годам он уже знал о тюрьмах и о тех муках, через которые отец там прошел, однако он никак не мог представить себе, что отец его и мать стали лагерниками, работягами многомиллионной армии советских рабов. Слово «лагерь» вызывало у него совсем другие ассоциации. Лагерь – это площадка, где каждое утро ряды мальчишек смотрят на ряды девчонок, а девчонки усмиряют свои летящие под ветром гривы; где баянист постоянно наигрывает «Дунайские волны»; где на стадионе под влиянием лирических чувств можно побить рекорд Джесси Оуэнса; где можно шагать по серым глыбам высокого берега Волги и разгонять гадюк, и набирать себе полную чаплашку малины и ежевики, и видеть вдали идущую по фарватеру эскадру Волжско-Каспийской военной флотилии, и воображать себя флагманом этой флотилии.

Повсюду в лагерях была развешана пропаганда: «Да здравствует вождь советского народа и главнокомандующий нашими вооруженными силами Иосиф Виссарионович Сталин!», «Да здравствует реконструкция народного хозяйства СССР!», «Пионеры и октябрята, будте достойной сменой в борьбе за дело Ленина-Сталина!». Старший пионервожатый, сизощекий Зайтулла Мусаевич Умаров, иногда зачитывал эти лозунги в жестяной мегафон. Отряды повторяли прочитанное хором. Многие мальчики повторяли лозунги в сопровождении какой-то дурацкой мимики: то язык вывалит какой-нибудь неслух, то начинает гулко щелкать тем же языком внутри полости рта, то начинают считать: «В этой маленькой компаньи кто-то сильно нафунял, раз-два-три, это верно ты», – и тогда свежевыявленному вредителю воздуха ближайшие к нему дают коленкой под зад.

Интересно отметить, что в этих военных и послевоенных лет пионерлагерях ребят гораздо больше интересовали и волновали кафешантанные куплеты времен коротенького нэповского капитализма. Летние пионерлагеря считались вполне уместной сценой для шантанных припевок. Быть может, огромные волжские закаты и планеты в зеленеющем небе воодушевляли юнцов и юниц, звали их на Запад, откуда в голодные годы шли к нам корабли ленд-лиза. Атлантика кружила головы нескольким поколениям красногалстучной пионерии. Официальные патриотические песни недавней войны оставались каким-то нейтральным фоном. По-настоящему их увлекало то, что пробиралось к ним вслед за тревожными закатами, то, что соединяло их с другой, неведомой эпохой.

Вот несколько песенок тех времен:

На корабле матросы ходят хмуро.Кричит им в рупор старый капитан.А юнга Билл тоскует по лазуриИ проклинает дьявольский туман.На берегу осталась крошка Мэри,Она стоит с сосисочным лотком,И вот в разлуку до конца не верит,И закрывает глазки локотком.Вернулся Билл из северной Канады.Он научился там хлестать вино.Служа в охотничьем своем отряде,Он позабыл про девичье окно.К нам в гавань заходили корабли,Стальные корабли, владыки мира.Матросы на вельботах к нам гребли,Провозглашая доблесть канонира.Был стол накрыт волшебный, будто сон,Богат вином и полон смачной снеди.Там появилась Линда Сильверстон,И канонир назвал ее Май Лэди.Вот тут ворвались, опрокинув грилл,Шесть богачей, свирепых, как атиллы,Но канонир сражался у перил,И Линда в этот миг его любила.Девушку из маленькой таверныПолюбил суровый капитан,Девушку с глазами дикой серны,У которой гибкий нежный стан.И с тех пор с весенними ветрамиИз далеких и богатых странГрузный бриг с богатыми дарамиПриводил суровый капитан.И она с улыбкой величавойПринимала ласку и привет,Но однажды дерзко и лукавоБросила безжалостное «Нет!».В Кейптаунском портуС какао на борту«Джульетта» свой чинила такелаж.Но прежде чем уйтиВ далекие пути,На берег был отпущен экипаж.Идут, сутулятсяПо узким улицам,И клёши синие колышет бриз.Они ушли туда,Где можно без трудаНайти себе матросский парадиз.Пора рассеять сплин:Ведь с нами Мэрилин,Стройнейшая из стройных диких серн!Она куда ни кинь,Богиня из богинь!Вались в любую из ночных таверн!Течет толпа фланёров,Показывает норов,Дымит ночной угар.И что б ни говорилиО баре «Пикадилли»,Но это славный бар.Но ад ли это, рай ли?Сигары, и коктайли,И кокаин подчасРазносит Джонни кроткий,И денди, и кокоткиС него не сводят глаз.Но Джонни, он спокоен,Никто не удостоен.Невинен алый рот.В рожденном им пожареНа Пикадилли, в баре,Он холоден как лед.Но тонки льдинки эти,Однажды на рассвете,Тоску ночей гоня,Бессонницей томима,Усталая от грима,Сюда явилась я…В стране далекой Юга,Там, где не злится вьюга,Жил-был когда-тоДжон Грей Богатый.Он был силач, повеса,Сильнее Геркулеса,Храбрый, как Дон Жуан.При свете лунном кружатся пары,Бьют тамбурины, звенят гитары.Денег у Джона хватит,Граф Грей за все заплатит,Граф Грей играть умеет!Нет, он не побледнеет!Граф Грей всегда румян!Рита и Крошка НэллиПленить его сумели.Часто в любви он клялся двум доннам,Часто порой вечернейС ними он открывал в тавернеБал до утра бессонныйВ ритме неугомонном,В танго вращая донн.В бананово-лимонном СингапуреВ бурю,Когда под ветром клонится банан,Вы грезите всю ночь на волчьей шкуреПод вопли обезьян.И нежно вспоминаяИное небо мая,Глаза твои, и жесты, и мечты…Вы плачете, что песня не допета,Что это, это, этоУнеслось в бездну…Когда в море горит бирюза,Моряк, бойся дурного поступка…У нее голубые глазаИ дорожная серая юбка.

(завершение отступления о пионерлагерях)

После войны, возвращаясь из лагерей, загорелый и промытый волжской водой, Акси-Вакси с унынием ощущал тесноту семейного жилья. Появление, вернее, возвращение большого мужского тела, казалось, уменьшило квадратуру и кубатуру. Рост детских тел, и в первую очередь самого нашего героя, тоже способствовал этому процессу. Конечно, в годы войны шли и обратные события: дядю Фелю, как мы знаем, увезли на Дальний Восток, бабушку Евдокию Власьевну в 1942-м после перелома шейки бедра и последовавшей «круппозной пневмонии» проводили туда, где никому не тесно, однако в те времена, когда чуть ли не каждую неделю под все ту же кровлю подселяли эвакуированных, трудно было считать квадратуру и кубатуру. Плюс ко всем этим людям следует, разумеется, присоединить внезапно появившуюся сводную сестру Маечку Шапиро.

Одна сцена, связанная с ней, навсегда укоренилась в памяти Акси-Вакси. Вечер, тлеет вполнакала лампочка над накренившимся круглым столом. Разные люди утвердились каждый за собственным уголком, если можно так сказать о площади круглизны. Акси-Вакси рисует в тетрадке корабли очередного «северного конвоя». Они похожи на большие дома, хотя и с пушками. Однако немного горят. Впрочем, «фрицы» тоже горят, падая с неба в ледяную голубизну. Майка зубрит анатомию, кости. Бормочет: «Как на лямина криброза поселился кристом галли, впереди форамен цекум, сзади ос горизонтале…» Ленинградка тетя Ната разложила перед собой свое спасительное вязанье. Рядом с ней и напротив Майки сидит недавно и ненадолго подселенный энкавэдэшник лейтенант Виктор Кторый. Подстелив руководящий орган, он разбирает пролетарское оружие, пистолет «макаров». Вещь почти такая же ударная и хитрая, как изучение скелета. На газете в сальных лужицах лежат разные бойки, пружины, предохранители и четвертинка подсолнечного масла. Собрав все это в обратном порядке и протерев оружие тряпицей, Виктор засовывает шпалер в кобуру. Сам он довольно долго сидит без движения и смотрит на оголенный локоть первокурсницы. Потом встает и заходит за спину девушки Шапиро. Смотрит теперь на ее золотистый затылок. Нежная шея от некоторой подбритости вверх стала еще нежнее. Майка уже задницу отсидела от зубрежки. То и дело меняет изгиб спины. Кторый наблюдает эти движения, отдаленно напоминающие раздевание. Наконец не выдерживает, сгибается и впивается в девичью шею своими красными губенциями, ну и заодно красненьким носопырой, через который, спрятавшись за штору, втягивает он какой-то белый порошок. Майка испускает вопль и пытается вырваться, но он ее не выпускает, держит за плечи – ну что вы ждете от энкавэдэшника, который через день выходит на суточное дежурство с применением «активного следствия»?

«Кторый, сукин сын, отпусти!» – отчаянно визжит наша москвичка.

Тот мычит, не желая расстаться с ее шеей.

Из-за своих перегородочек выскакивают старшая тетка Ксеня и ее дочь, тетя Котя. Первая, ни слова не говоря, начинает хлестать полотенцем портупейную спину. Вторая с партийным чувством делает гаду выговор: «Что же вы, товарищ Кторый, так распоясались?»

Тетя Ната, зажав уши, выкрикивает: «Позор! «Позор!», с каждым повтором этого слова все больше уподобляясь ленинградской сирене.

Акси-Вакси, забежав со спины, тянет позорника за поясной ремень. Его влечет к себе кобура, в которой исчезло командирское оружие. Вот сейчас бы тяпнуть у него пушку и закопать где-нибудь во дворе. Пацаны во дворе говорят, что за потерю табельного оружия командирам полагается расстрел. Вот пусть расстреляют этого Кторого, тогда поймет, чем занимался в семье.

Тут Майка, которая не переставала лягаться, угодила насильнику пяткой в определенное место. Тут тот уже не смог не выпустить ее шею из своего рта и не взвыть на манер своей круглосуточной клиентуры. Зажавшись в согбенной позиции, он отчимчиковал к своему тюфяку, рухнул и сразу заснул.

Кажется, через месяц лейтенант получил какую-то жилплощадь и растворился в толпе трамвайных пассажиров.

К концу войны эвакуированные разъехались по своим освобожденным и разблокированным городам. Квартира № 1 в доме № 55 по Карла Маркса более или менее отстоялась и устоялась. Спальные места у всех утвердились, за исключением раскладушки Акси-Вакси, которая по воле своего хозяина частенько перемещалась по комнате: то вплотную к диванчику Галетки, чтобы поговорить с ней о романах Алексея Толстого, то поближе к радиоточке, чтобы послушать передачу «Клуб знаменитых капитанов», то просто так, головой под стол, то наоборот – головой наружу.

Что касается общей гигиены, то она, в общем-то можно сказать, пребывала на опрятном уровне. Когда были маленькими, купались или в эмалированных тазах, или в цинковых ванночках. Труженица тетка кипятила большие кастрюли воды на двух семейных примусах и двух электроплитках. Кипяток сливался в тазы и ванночки и разводился водой из-под крана, которая считалась в городе едва ли не второй в СССР по качеству чистоты. В эту смешанную воду загонялся, скажем, маленький Акси-Вакси. Тетка начинала мочалкой тереть ему одну ногу. Помыв одну, отступала на шаг: «Ну, Ваксик, скажи, какая нога тебе больше нравится?» Он показывал на несравнимо более чистую ногу. Тетка счастливо смеялась. Похоже было, что она относилась к нему как к собственному сынишке.

Повзрослев, он стал иногда посещать баню. Городская баня № 4 была в получасе ходьбы, за площадью Свободы, на улице Красная. Построенная на дерьмовом цементе в манере конструктивизма с широкими квадратами окон, закрытых непрозрачными стеклянными кирпичиками, она производила весьма сумрачное впечатление. При подходе к этому сумрачному впечатлению иной раз никого не было видно, что означало, что очередь в достаточной степени невелика, чтобы поместиться в зале ожидания и на лестнице четырех этажей. Мерзейшим потом и слежавшейся в складках телес гнильцой попахивало по всем извивам этой внутренней очереди. Потом, впрочем, всякий сочлен очереди привыкал, особенно если книжка была припасена захватывающая, ну, скажем, «Аэлита» или «Гиперболоид инженера Гарина». В другой раз уже на площади Свободы стыдливо торчал хвостик очереди, стоящей на Красной, и это означало, что простоишь там в два раза больше часов, чем в первом варианте. Зато очереди во внешней части были не столь вонючи. Особенно в прохладную ветреную погоду.

Полный кобздец для очереди наступал тогда, когда в баню пригоняли воинскую команду. Еще издали раздавался мерный чугунный шаг, потом доносилась чуть менее чугунная песня: