Ленд-лизовские. Lend-leasing

Там, где пехота не пройдет,Где бронепоезд не промчится,Тяжелый танк не проползет,Там пролетит стальная птица.Пропеллер, громче песню пой,Неся распластанные крылья!За вечный мир на смертный бойЛетит стальная эскадрилья.

С этой песней бухали батальоны всех родов войск, не обязательно ВВС. Но все-таки преобладали летуны из расположенных в центре города спецучилищ. В их строю однажды Акси-Вакси заметил бывшего соседа Бобу Савочко. Даже и в форме тот старался подчеркнуть особенность своих вкусов: пилоточка сбита набок, ворот гимнастерки расстегнут, рукава подкатаны. Не обращая внимания на скопление людей, команда проходила в баню без очереди.

Однажды в конце банного дня, совсем уже измаявшись от желания помыться, мы, наконец, с двумя дворовыми пацанами ворвались в моечный зал и помчались с шайками к источникам воды. Оставалось не больше получаса до закрытия почтенного заведения, а надо было хотя бы дважды с мылом помыть башку, чтобы ликвидировать всякую опаску со стороны ползучих паразитов.

К душевому сектору лучше было не приближаться. Там под шестью сосками собралась толпа здоровенных парней с одинаковыми наколками на всех ягодицах. Там фигурировали кошка с мышкой. При малейшем движении дорогих каждому военнослужащему кругляшей получалось, что кошка хватает мышку, а та, в свою очередь, от нее убегает.

Парни гоготали над чем-то очень сальным, что находилось в центре их круга. Там происходило что-то недоступное для постороннего взгляда, тем более взгляда штатских подростков. Сквозь гогот слышались возгласы: «Дави его, хлопцы! Тяни его на кутак!» Оттуда доносилось какое-то кудахтанье, перемежающееся чувственными возгласами непонятного нам типа.

Под влиянием типичного дворового любопытства мы подошли поближе, однако один из ребят, а именно Валеев, сказал, что надо подальше от этих воинов держаться, а то затащат в свой круг невинных мальчуганов и употребят. Вообще, ребя, надо поосторожнее держаться в городских банях массового предназначения.

С приездом дяди Фели мы стали посещать горбаню почаще и всей семьей. Тетя Котя и дядя Феля по-комсомольски хохотали, называя это «культпоходом». Надо сказать, что этот поход проходил в стороне от массовой помывки, а как раз напротив бронировался отдельный довольно-таки просторный семейный номер. Таких номеров было, кажется, двенадцать в бане № 4; все одинаковые, с серыми стенами, то ли украшенными, то ли обезображенными повсеместными подтеками и даже с некоторым количеством плесени по углам. В предбаннике там стояли табуретки и торчали крючки для одежды. В моечной половине имелись два лежака, порыжелая ванна и один сосок душа; вот так, в общем, неплохо.

Обычно за билетами в эти «семейные номера» стояла очередь, не столь длинная, как в массовку, но еще более продолжительная. Вперед семейство высылало Акси-Вакси, и он шел туда с Алексеем Толстым. Поскольку двумя самыми любимыми авторами были Лев и Алексей Т., у меня иногда возникало ощущение, что все писатели в нашей стране имеют какое-то отношение к Толстым.

Сначала появлялись Котя и Феля. Не глядя друг на дружку, они деловито проверяли, все ли на месте: мочало для грубого моряка, губка для нежной дамы, куб бельевого мыла и малый слизнячок клубничного, березовый веник и вафельное полотенце со штампом ТФ – все было на месте, но они все это медленно проверяли, чтобы показать, что они идут именно мыться, а вовсе не жаждут остаться вдвоем. Однако каждую минуту им становилось все больше невтерпеж – до дрожи! Не успевала уборщица со шваброй выкатиться из номера, как они устремлялись внутрь и захлопывали оцинкованные двери. В первые минуты еще могла прозвучать лирическая песня в кошачьем исполнении:

Милый друг, наконец-то мы вместе…Ты плыви, моя лодка, плыви…Сердцу хочется ласковой песни…И любезной, большой любви…

Не совсем уверен, что правильно разобрал все слова этой большой лирики – иногда казалось, что вместо «лодки» плывет «пилотка», а «вместе» рифмуется с «местью», – во всяком случае, песня вскоре гасла, и под рев отвернутых кранов разгоралось что-то невероятное.

Через некоторое время подгребала остальная часть семьи Котельников: тетя Ксеня Ваксонова с Галеткой и Шуршурчиком. Женщины размещались рядом со мной на скамье ожидания, и втроем начинали обсуждать сложный вопрос: кто важней для современной литературы – Лев или Алексей. Шуршурчик с его постоянным напыщенным видом уходил в глубину и там на выбор подходил к калекам Великой Отечественной войны. Доносился его басовитый детский голосок, обращенный к инвалиду: «Товарищ, вы на каком фронте сражались?»

Через несколько десятков минут дверь номера отворилась и оттуда вырвался клубок пара, похожий на угловой персонаж с гравюры XVI века, – мгновенно испарился. Послышался веселый голос дяди Фели: «Заходи, команда!»

Заходим все. Тетя Котя, поглядывая на подростка, заправляет свои грудки в бюстгальтер. Сотрудник Верховного Совета не спешит облачаться в свою военно-морскую одежду. Уподобляясь атлетической фигуре с античной вазы, он передвигался по предбаннику и пружинил мускулатуру. Делал вид, что вовсе не демонстрирует свой до чрезвычайности крупный и до сих пор еще полунапряженный член, то есть, как Акси-Вакси недавно прочел в энциклопедии, фаллос. Это слово в фонетическом смысле представлялось мальчику каким-то мощным волосатиком с задумчивым лицом. В прямом смысле он, фаллос, или фуллюс (в старинной энциклопедии это слово было немножко закапано свечой), представлял из себя мощное оружие вчерашнего воина, что-то вроде береговой артиллерии. Мальчику в такие моменты иногда казалось, что фигура дяди Фели представляет из себя некоторую преувеличенную диспропорцию. Вот посмотрите на мраморного Аполлона: его пупис свисает между стройных бедер, представляя вполне умеренные пропорции. То же самое мы видим в гениальной фигуре Давида из Флоренции. В тысячах других античных или библейских фигур. Акси-Вакси был весьма озадачен этими несоответствиями: если бы у этих героев фаллосы соответствовали размерам дяди Фелиного, то есть феллиниевского калибра, они никогда бы не смогли спрятаться за фиговым листом; что же это значит, товарищи? Вдруг осенило: да ведь наш-то герой предстает перед семьей после часа упорной и вдохновенной работы, он еще не остыл, он весь еще полон мужества, вот пройдет какое-то время, какая-то ночь, и все успокоится, и, когда заведующий отделом информации займет свое место в огромном кабинете, примет вполне скромные античные или библейские размеры и очертания – с мечтой о последующем подъеме, конечно. В каком-то смысле эта последовательность напоминала мальчику стишок из «Кондуита и Швамбрании»:

Ура! Ура! Закричали тут швамбраны все!И упали: Ту Ба Риба Се!Но никто из них не умер! Они все спаслись!Они всех вдруг победили и поднялись ввысь!

Продолжая двигаться по предбаннику, дядя Феля упорядочивал березовый веник. Потом провозглашал в адрес подростка: «Ну, орел, пошли постегаемся!»

Я очень не любил это слово – «орел», оно мне всегда казалось каким-то фальшивым и неестественным в адрес пацана. Вот недавно мы возвращались всей котельниковской семьей из бани, вошли в сад и увидели кучку пацанов во главе со старшим киномехаником Шраней. Они оттопыривались вокруг турника. Иной раз по трое там подвешивались и принимали обезьяньи позы. Дядя Феля им тогда крикнул: «Ну, орлы! Вот орлы! Посмотрите, какое орло!»

Он явно хотел, чтобы его пригласили покувыркаться. Вместо этого вся пацанва спрыгнула с железного лома, ощерилась и со свистом, издевательски заголосила:

Мама, я летчика люблю!Мама, за летчика пойду!Летчик делает зарядкиИ трендит без пересадки.Мама, я летчика люблю!Мама, наш летчик генерал!Мама, он Котьку доставал!Он себе устроил жёнкуИ поставил на снабженку.Мама, он «дуглас» оседлал!Мама, наш летчик Мясопьян,У него подвеска как наган!Он герой страны могучей,Он меня прикроет тучей!Мама, он Котьку под баян!

«Орлы» кружили вокруг нашей семьи, а особенно вокруг дяди Фели, с похабными жестами и с уханьем, а тот стоял, покачиваясь, заткнув глаза бугорками ладоней и бормотал безадресно и отчаянно: «Какое кощунство! Экое ехидство! Я утону в пузырях клеветы! Котя исчезнет в сливах нечестивости!»

Тетя Котя громко рыдала, неспособная оправдаться. Тетя Ксеня, одолжив у «флигельских» метлу, налетела на хулиганье. Акси-Вакси как обладатель мирового рекорда в спринте готовился к скоростной атаке на подзуживателя Шраню. Пускай он закроет предо мной двери «Вузовца», скоро я получу секретную стипендию ЦК комсомола и тогда буду водить Стеллку Вольсман в «Электро». В это время во дворе появилась чета Чечельницких с помойными ведерочками на выброс. С большой симпатией они подошли к Феликсу Котельнику и пообещали распорядиться об аресте всех провокаторов и хулиганов.

Это был первый удар по гармонии нашей семьи. Впоследствии тучи стали сгущаться. Увы, так бывает: подонческая кодла может расшевелить мнимых ревнителей морали. Во дворах стали, поджимая губы, говорить о романе Констанции с Мясопьяновым. Вспоминали, как генерал с лампасами подъезжал на «Виллисе» к нашему дому и увозил Констанцию к себе. Какая беспринципная особа, ее муж сражался на тихоокеанском бассейне, а она, вертихвостка, употребляла американское виски.

Дядя Феля крепко страдал: ведь он был моногамом и не представлял себе, что его любимая и законная уединялась со здоровенным мужланом, к тому же еще героем «воздушного океана». Они почти перестали разговаривать друг с другом, а панцирная сетка скрипела в ночи с некоторой остервенелостью. Он часто думал о канве своего будущего поведения. Иногда мелькали мысли о дуэли с Мясопьяновым, но он со стыдом их отвергал: коммунистам неслед даже думать о дворянщине. Однажды он пошел посоветоваться с четой Чечельницких. Дверь ему открыл слуга и тут же выставил на лестничную площадку: приказано не принимать.

Акси-Вакси почти постоянно сопровождал дядю Фелю, потому что боялся, что тот бросится под трамвай. В то же время он глубоко сочувствовал генералу Мясопьянову. Потерять такую женщину, как Констанция Котельник! Это почти все равно, что для д'Артаньяна потерять Констанцию Бонасье! А может быть, в этом деле таится и драма более крупного калибра? Этот славный авиатор и драматург, который по долгу службы приземляется на всех театрах военных действий и везде с горечью вспоминает наш город, где его посетила такая исключительная любовь! Должно быть, на каждом из этих театров он пересаживается с транспортного самолета на боевую «кобру» или «спитфайер» и, словно Лермонтов на Кавказской войне, играет со смертью, бросаясь в гущу «мессершмиттов» и «фокке-вульфов». Держитесь, Иван Аскольдович, ведь победа не за горами, это говорит вам сын невинно пострадавших родителей, которого вы когда-то покачивали на своем стальном колене! Постой, постой, пацан, что за странные бамбасы ты нафантазировал, ведь война-то давно уже закончилась!

Интересно отметить, что эти «бамбасы» были не так уж далеки от реальных событий в жизни Ивана Аскольдовича. Не так давно генерал был вызван на закрытое заседание парторганизации штаба ВВС СССР. Там при всем честном народе, то есть при коммунистах родины, была оглашена докладная записка отставного лейтенанта Тихоокеанского флота, ныне заведующего отделом информации ТАССР Феликса Котельника. Он писал: «Родина, мать моя, стальные рыцари коммунизма, сердце мое изнывает от горечи и тоски! Не могу себе представить, что герой моей юности, первый Герой Советского Союза, мог посягнуть на честь моей супруги, вдохновенной комсомолки и преданной коммунистки Констанции Котельник…»

Собрание предложило Мясопьянову высказаться по существу. Тот взгромоздился, седоватый, с горькой линией вдоль щеки.

«Друзья мои, экипажи Второй мировой, – сказал он, и все участники собрания затрепетали от такого некоммунистического обращения; ведь все в этих экипажах любили Мясопьяна и не желали ему беды, все, кроме генерала Заплечненко, который мечтал занять его позицию. – Я знаю, что мне грозит развенчание за аморалку, – продолжал он. – Однако позвольте мне сказать, что мои отношения с Котей Котельник не имели отношения к аморалке. Пилоты и наземный персонал, ребята, они имели отношение только к любви, к любви и любви! Я хочу протянуть руку канониру Феликсу Котельнику как мальчику, влюбленному в Констанцию, урожденную Ваксон! Только зануда и балбес может остаться равнодушным к ее великолепной прелести. Все члены любого поэта, патриота и авантюриста содрогнутся пред этой прелестью. И даже если меня на рассвете комендантский взвод выведет на расстрел, я, глубоко вдыхая последние порывы ветра в моей жизни, буду беспрестанно повторять: «Котя Котельник, Котя Котельник, Котя Котельник, ты – моя звезда!»

Говорят, что его исключили из партии, но зато наградили второй «Золотой Звездой», говорят, что он также получил медаль «Пурпурное сердце» от Конгресса США, Рыцарские подвески от Букингемского дворца и орден Почетного легиона от Пятой республики. Далее нечеткий текст: говорят, что он все-таки был расстрелян комендантским взводом дивизии имени Дзержинского, но, с другой стороны, говорят, что он угнал дюралевый многомоторник времен первой пятилетки и приземлил его вместе со своей семьей, то есть с шестью медвежатами Мясопьяновыми и медведицей Люхтерзак Иоанной Генриховной, на территории неприступной Лапландии, где ему выделили фиорд для проживания жизни и сочинения драм.

Дядя Феля взялся выпивать. Акси-Вакси, Галеточка и Шуршурчик стали за ним приглядывать: нельзя допустить, чтобы такой великолепный человек стал жертвой обыкновенного алкоголя. Частенько в конце рабочего дня они приходили в Верховный Совет, чтобы сопровождать отца семьи под видом познавательной прогулки. Так, один раз они зашли в краеведческий музей, в котором директорствовал одноклассник и друг Жени Гинз (в 1937 году на очных ставках в НКВД он играл активную роль свидетеля). И вот так получилось, что, когда явилась сюда котельниковская гурьба, с ними энергично столкнулся директор-свидетель. Дядя Феля сделал вид, что не узнал его, хотя когда-то они были вместе инициаторами норм БГТО. Директор, однако, дружески замкнул его локоть на свой замок, чуть-чуть прижался, дохнув приторным ликерчиком, и повлек всю компанию по пустынным залам, в одном из которых стояла огромная, как «Студебеккер», подлинная карета Матушки Екатерины Великой. Акси-Вакси вообразил, какой длины был весь экипаж, то есть вкупе с упряжкой из шести лошадей, – тут и двумя «Студебеккерами» не измеришь!

Гигантизм был, очевидно, коньком казанских коллекционеров. В соседнем с каретным зале была вознесена на подпорках не вполне даже вероятная Царь-рыба, отчасти напоминающая больших волжских белуг, но во много крат их превосходящая. Директор тут конфиденциально поведал Феликсу, что эта особь была найдена на плесе у острова Маркиз почти одновременно с обнаружением царской кареты. В этот момент один из его глаз сверкнул каким-то странным огоньком.

Прощаясь, он спросил с еще большей конфиденциальностью, шепотком: «Как там Женечка, пишет? – И, не дождавшись ответа, проговорил уже громко: – Привет товарищу Динмухамедову!» Уходя, дядя Феля еще долго тер рукав своего кителька, как будто измазался в сладчайшем ликерчике. Акси-Вакси никакой подоплеки в этой встрече не почувствовал, хотя и ему показалось, что он в чем-то измазался.

Между тем, пока они шли по улице Чернышевского к Лобачевскому, чтобы в конце концов достичь Карла Маркса, сложные мысли посещали его сознание. Ну почему два таких отличных человека, как дядя Феля и генерал Мясопьянов, не могут жить в дружбе совместно с тетей Котей? Не решаясь задать такой вопрос, он все-таки осторожно спросил, сколько друзей было у императрицы Екатерины Второй.

В этот момент они приближались к дому. Еще издали они все заметили странного человека. Они заметили на нем немецкие обуцкие обноски и яркие трехсторонние штиблеты, а вслед за этим трехкратные пиджаки и двухсторонние гольф-кепи.

«У императрицы Екатерины Второй были… – и дядя Феля схватил за руку равнодушную руку Акси-Вакси. – Боже мой, да ведь это же мой племянник из Большой Анти! Кажется, Сережа коки-маки!»

И тот заплясал посреди улицы.

И вот пошли мы всем семейством в баню. И вот сим мифом заплясали в коки-маки! Они пошли уже всем дядинским кругоераком, заплясали перед большим-антинским запрозаком; ну, что бы вы хотели, – танцуйте, как бы вы хотели! Дядюшка Феля и племянничек Серега клялись друг другу похмельем. Феликс Неугомонный клялся тому впотьмах, что Констанция клялась ему во всеуслышание в любви, а вот подвернулся генерал, и разрушилась вся его любовь. Серега, который прошел всю Германию под лозунгом «Мстить!», рассказывал одному, как они врывались в маленький городок и как в женском семействе командовали старшей: «Ду, фрау, воук!», а той, помоложе: «Фрау, стан авэк муа!» И как они обе царапались. Ну а девчонок потащили за собой, вот так-то, вот так-то, вот так, в общем-то! Ну а потом перегоняли его танковую бригаду на Дальний Восток. Там в город Дайрен была введена его танковая бригада. Пошли с офицерами вечером погулять по улице красных фонарей. На каждом доме висели вывески: «Гуй гогогой пыйзду малэнки бутту асторожнааа!» Затем входили в большие магазины, осторожные продавщицы стояли вдоль рядов как привычные, их тягали, тащили, тянули их по одной, закрывали двери; потом открывали и тряпки шифонные затаскивали в рот; ну, чего там втискивали тама, они там бегали, испускали вопли, вот это так все устроено – тащи вперед! Потом выходили с огромными портфелями, с чемоданами, запихивали в танки…

Вот в кабинетах отцы-пространщики привязывали к ногам табели-о-рангах, а ребята бухались, и дрожали, и отвлекались понемногу. Гляжу, на ногах по три пары часов, а на ногах по две пары часов, а на часах на брошюретах – одна сплошная комбинация в духовно-борческих комбинационно-благодеятельных, а ноги у них дрожат в духовно-борческих, и все там у них дрожит, и все там у них дрожит, как будто никогда не ведали они ночных канделябров.

Акси-Вакси не пошел в банный зал и ждал, когда выйдут мужчины. Дядя Феля вытащил оттуда дядю Сережу, и тот потащился вперед, влепляясь в стенки и размазываясь по полу. Отцы-пространщики хватали его за руки и за ноги и втаскивали его в пустую комнату. Там он оттаивал, блевал, что-то неясное созерцал, игогошно что-то блеял, и мы оставили его там: иначе он не дойдет.

Дядю Фелю я еле тащил на себе, пробираясь через площадь Свободы. Он останавливался возле каждой водопроводной трубы-раздробления и подолгу стоял там, то запевая песню, то затыкаясь встык. Вдруг навстречу нам со свистом прилетела тетя Котя, она схватила дядю Фелю за руку, закинула ее себе на спину и повлекла его назад в свою квартиру. Дядя Феля отпихивался от всех, а потом вдруг запел что-то вдохновенное, что-то патриотическое о любви, отгоняя от себя что-то фосфорическое и вдохновенное о тете Коте.

Наконец все уклонилось, все, что связано с любовью к тете Коте. Дядя Сергей уехал в Большую Атню, а оттуда один раз приехал в лапсердаке, и больше уже ни о чем не увиливая, а также в галошах и в жалком портфеле, а также в многонациональном гольф-кепи, уже дважды перепаханном сапожищами трактористов. Уже дважды в Верховном Совете ТАССР состоялись танцы по случаю Октябрьской революции. Дядя Феля и тетя Котя нежно скользили под звуки танго. Ах, Котька, нашептывал ей на ухо супруг, у меня уже на обеих туфлях нарастают значительные заскорузлости. Ах, Фелька, нашептывала ему супруга, подожди еще малость, и Майка нагрянет на нас с большущим запасом репараций.

Майка писала им из Германии, как получилось, что все так получилось. В 1943 году она вернулась из Казани-Булгар в Москву. В Трехпрудном переулке ее комнату-коммуналку захватили уже какие-то коммуналы, успевшие оформить документы на неслыханные вольности. Так пошла она по Арбату, не зная, куда сунуться, и натолкнулась на объявление Химико-технологического института. Приемный пункт находился за углом. Она повернула за угол и тут же оказалась в химико-технологическом общежитии. Прошло еще несколько месяцев, и в 1944 году она по соседству нашла там объявление: «Срочный набор в Военный институт военных переводчиков. Срок обучения год с половиной».

Сразу после обучения была объявлена капитуляция Германии. Юную девицу отправили в оккупационные силы, а именно в город Штальке, в районе Дрездена, где старший лейтенант Костомаркин получил задание создать комендантский пункт. Младший лейтенант Майя Шапиро была назначена переводчиком при коменданте Костомаркине.

Ну, конечно, все немцы охотно тянулись при виде молодых русских офицеров. Переводчица Шапиро была похожа на голубоглазую немецкую актрису кино. Омич Костомаркин с его двухметровым ростом тоже был похож на немецкого офицера. Вскоре они поженились. И дальше этот омич пошел собирать огромное имущество из числа опустошенных вилл.

Однажды в Казань пришло письмо: «Прибываем втроем – Майя, Алла и Алевтин Кастомаркин». Все прибыли на вокзал – Тетя Ксеня, тетя Котя, дядя Феля, Акси-Вакси, Галетка, Шуршурчик. Подошел поезд. В узком окне стояли трое: Майка, Алла (с голой попой) и фриц немецкого городка Алевтин Кастомаркин из омичского селения.

За застольем на Карла Маркса Кастомаркин и Феликс Котельник основательно поддали. «Понравилась тебе наша красавица?» – спросил Феликс. «Хо-хо! – воскликнул Кастомаркин. – Она меня так за палец ухватила, что чуть не отгрызла!» «Да ну вас к чертовой матери!» – махнула на них Майка и тут же вспомнила Борю Бухмистрова.

Ну, в общем, ну как тут расположиться? Ну, в общем, ну как тут со всеми не обмишулиться? На бабушкин сундук, ну, с двумя стульями, уложили Майку и Алевтина. В отдаленный сосуд из двух стульев уложили Аллочку и навьючили на нее два всевозможных одеяния. «Коточка, я тебе обещаю, что репарации прибудут вскорости», – обещала тете Майка. Ну, в общем, было, что Алевтин Кастомаркин в ночную мглу несколько раз вскакивал, прыгал в сапоги и бухал через весь общий коридор, тра-та-та!

По прошествии четырех недель Алевтин Кастомаров в одночасье пропал. С тех пор он исчез из Ваксоновской, Котельниковской и Шапировской, и Гинзов жизни насовсем. Алименты он никогда не платил. Через каких-то омичей или томичей Майка получила сведения о том, что огромное поместье было прибыльно доставлено в те края, где оно и возникло как достояние омичских партизан. Маечка и Аллочка остались вдвоем под эгидой либералов; их в течение летней поры перевели в школьное ненастье в поселке Хорошенское-Настье. Там им выделили шесть комнат, которые надо было скрести от коровьих узлов и козьих горушек. Никто с этим нехорошеньким ненастьем никогда не совладал.

Однажды в самом начале 1947 года у заведующего информационным отделом Верховного Совета ТАССР Феликса Зиннуровича Котельника полностью развалились его флотские ботинки. Полгода назад в глубине Междудворья найден был сапожник, бывший директор обувной фабрики Фахыт Тукаевич, который только что отсидел свой срок за расхищение поверхностного кроя. Феликс Котельник взял тогда больничный лист на несколько дней, а Фахыт Тукаевич взялся за изготовление кожимитовых подошв. Он долго жаловался на недостачу суровых ниток. В конце концов он все-таки обеспечил преодоление недостачи, и дядя Феля отправился на работу веселеньким аллюром.

И вот через полгода срока одним махом отвалились кожимитовые подошвы и скособочились каблуки. Конечно, он мог бы обратиться за помощью к зампотылу Волжско-Каспийской военной флотилии контр-адмиралу Миронову, однако гражданским органам категорическим образом воспрещалось обращение за помощью к военным. Дядя Феля посредством помощи со стороны доктора Шалмана снова взял больничный лист и лег на койку, утеху своих надежд, положив себе на лицо первый том Малой советской энциклопедии.

Все семейство собралось вокруг круглого стола в столовой. Все смотрели друг на друга с вопросом: что будем делать? Все смотрели на тетю Ксеню: что будем делать? Та разводила руками: Сорочку[2] закрыли. Да и продать нам нечего на предмет обувки. Тетя Котя возводила кисти рук к потолку. Что делать? Ленд-лизовские поставки были давно закрыты. Комитеты по распределению поставок со стороны граждан атлантических стран тоже были закрыты. И вдруг тетя Ксеня ринулась за печку, к бабушкиному сундуку, на котором еще недавно ночевали германские молодожены.

Она разбросала до самого дна и извлекла оттуда тяжеловесные ботинки с канадской начинкой. Все ботинки были покрыты толстым слоем смазки. Тетя Ксеня начала снимать с них этот слой и оставлять его на цинковой миске. Потом она стала извлекать двубортными чертами и протирать их до мельчайших качеств все эти свойства. Потом принялась отчищать великолепные качества этих сапог. Наконец она положила их набок и стала их тем же образом отчищать и освобождать огромнейшие печати Британской империи на поверхности подошв. Итак, крупнейшие и прочищенные свойства обуви свисали по обе стороны венского стула. Тетка, пожертвовав одним пикейным полотенцем, облицевала воротники.

Мы все вышли из-за перегородки в их спальню. Акси-Вакси внес стул. Дядя Феля оставил ватную бумагу Четырнадцатого съезда ВКП(б). Мы увидели большущие темные глаза Котельника. А он, не веря глазам своим, не поверил ничему. Где они, эти качества ног? Он отшвырнул эту Малую советскую энциклопедию. Он обхватил эти предметы питания. Он нырнул всеми десятью предметами внутрь. Он быстро опоясал все эти запястья. Он тут же в зеркале увидел огромные красавцы гербов, и тут же он вскочил. С тех пор, по крайней мере около двух лет, акси-ваксоновские предметы обуви стали нести офицера в отставке, а также этнически смешанного героя пролетария, заведующего отделом информации Верховного Совета ТАССР, два этих славных и доставленных через моря предмета ленд-лиза.

Часть вторая

Была когда-то славная школьная книга «Кондуит и Швамбрания», написанная советским писателем Львом Кассилем совместно с его младшим братом Осей. Там на картах, напоминающих очертания здоровых и больных зубов, возникала вымышленная страна Швамбрания.

Очень мало чего осталось в памяти от этой книги, однако кое-что зиждилось в ходе военных действий Первой мировой войны и революционных боев. Вот, например, остатки песенки, сочиненной младшим братом Осей:

Ура! Ура! Закричали тут швамбраны все!И упали – туба, рыба, се!Но никто из них не умер,Они все спаслись!Они все вдруг поднялисяИ помчались ввысь!

Позднее, в годы великих сталинских пятилеток, Ося Кассиль угодил в тюрьму – и без возврата. Но книга все-таки уцелела.

Нам было по пятнадцать лет, когда мы влились в стальные ряды Краснознаменной Волжско-Каспийской речной флотилии. На борту сторожевого охотника мы думали одолеть нелегкое морское ремесло и подготовить себя к школе юнг на суровом острове Валаам. В дальнейшем оказалось, что наш отряд надолго застрял в бухте штаб-квартиры в Зеленодольске. Мы слонялись вокруг построения кораблей, щелкали на ветру брезентовыми робами, напевали полублатные песенки какой-то морской шпаны и думали, что всем нам здесь может прийти крышка.

И вдруг разразились неслыханные бои по всему периметру всех вражеских действий. Обо всех этих атаках и оборонах будет рассказано далее, равно как и о наших группах, возникших на тысячные километры боев, и идущих за ними боевых конгломератах.

«Эдакую плеяду юнцов взрастили мы в зоне Чувашских Моркваш!» – думал не без восторга капитан второго ранга Сверчков. Он стоял на верхней палубе катера «Знаменательный». Экипаж судна занимал посты по расписанию: кто сидел у зенитной пушечки, кто стоял у главного калибра на носу, кто на корме возлежал на захваченных персидских коврах возле ящика стремительного сброса глубинных бомб, а часть экипажа на одном из подобных ковров отрабатывала приемы самбо. Временами от одного поста до другого проносились вспышки юмора и освежающего смеха.

Кавторанг внимательно приглядывался к юнцам. Все они достигли возраста, когда, можно сказать, забрасывают детство и соприкасаются с юностью; недокормленное комплотство, перекормленное флотство, уплотненный шоковздор! Вот Марик Ратгер, чьи полупудовые гири не сносились еще во все эпохи WW2, и всякий раз они влекут его мускулы к дальнейшим достижениям, а он берет всякую выдержку и даже приседает попеременно на каждой из ног попеременно – вот он каков! Теперь берем Фитьофа Сагбеева с его промороженным взглядом проникающего голубоглазия, где он располагает шахматные фигуры своей игры, – таков Фитьоф! А где же Сережка Холмцев, наш мастер «морского боя» и еще больший мастер радиотехники, способный прослушивать многоступенчатую клавиатуру европейских и атлантических радиовещаний? Вот он – в наушниках – насвистывает тромбоны on the woodchopers' ball! А вот Валера Садовский, у которого с возмужанием прорезался удивительный баритон! Однажды мы все большой компанией смотрели захваченную в трофеях испанскую мелодраму. Там были субтитры, передающие смысл танцоров и певцов, поющих вперемешку с ослом. И вдруг Садовский стал мощно вторить ослу.

Вовк Осиновский, основной стрелок «Знаменательного», с той поры подружился с Валерой. Они вместе ходили на свидания к Оксане, словно Сирано де Бержерак вместе с юношей, в кого влюблена была Роксана. Спрятавшись во мгле, Садовский пел под видом Сирано. Оксана-Роксана задыхалась во мгле: это поет его любовь!

Садовский, сокрытый в трепетании лунного света, до самого конца наблюдал завершение встречи. Ему хотелось почерпнуть до финала смысл их страстей и стонов. По завершении в тени пионерских террас возникали звуки расшатанных панцирных сеток.

Кавторанг Сверчков – между прочим, родной брат инвалида войны – подмечал, что особый восторг вызывала Оксана Крутоярова – между прочим, родная сестра Ольги Крутояровой – в стихотворном чтении бывшего пионера Акси-Вакси. Этот юнец, у которого нередко на лице появлялись блики неумолимого завершения забега, иной раз позволял себе вольность прочесть что-нибудь вроде:

Окси, Катаваксия,Вспышки огня!Карабан Галаксии,Пламя дня!Ты приближаешься, моя фигня!Подходишь, Кваксия!

Кавторанг Сверчков специально отобрал для себя такой экипаж: он знал, что попрут напролом ради одной только девичьей рожи. У него и у самого совсем еще недавно был на грани сумерек хаотический кошмар и бред, когда всем казалось, что подходит конец, и только тогда присутствие Оксаны их всех спасло.

Теперь, когда в междуречье Волги и Свияги разыгралась междоусобица, когда повсюду вились ищейки мощной державы Юга, готовой прервать упорные попытки Севера удержать снабжение, он знал, что следует ополчиться на тех, кто еще не познал войны.

Итак, они мчались прямым курсом на Юг, если следовать по течению Волги. В рулевой будке за штурвалом, слегка приплясывая, несла свою вахту босоногая Оксана Крутоярова. Лихая ритмика охватывала всю команду и прежде всего породнившихся волгарей, готовых вести свой экипаж в глубину расщепительных столкновений.

К нам цеппелин летел с авансом,Гудел надменною персоной,Жевал дорогой персимфанцы,Плевал слюнявостью особой.

И все ребята, с хохотом вообразив надменное чучело, которых немало посшибали, теперь наращивали обороты. Мы перли, чтобы влиться в кильватерный строй Миронова-младшего и подойти к становищу за островом КС-99. Нам важно было доложить командованию, как проходил недавний ленд-лизовский конвой. Несколько наших сторожевиков, включая и «Знаменатель», отметили, что отряд огромных лихтеров и транспортов «блу карго» благополучно преодолел систему Беломора и дальше прошел по «старой гравитации». Днями эти конвои отстаивались в торговых точках под заранее подготовленным камуфляжем. Шли – в темноте.

Сторожевики выполняли свои индивидуальные задания. Они, и мы в их числе, гнали во весь опор по крутому накату водяного потока. В этот раз вокруг нас не было ни единого судна. «Знаменателю» был отдан приказ подвергать обстрелу остатки недавно прорванной паутины дирижаблей. Мы должны были как можно скорее влиться в становище десятков плавединиц ВКФ, включая наши отряды, а также канонерские лодки и мониторы, которые в настоящее время бдительно несли охрану на всю высоту и ширину воздушного столба, вздымающегося над пространством за известняковыми скалами острова КС-99.

Пока что «Знаменательный» мчал на полных оборотах посреди волжской пустыни. Вдруг с капитанского мостика последовал приказ вооружиться дальнозоркими биноклями. Мы внимательно стали созерцать единственный воздушный аппарат, который появился на огромной высоте и начал медлительную циркуляцию и снижение.

Через некоторое время можно было узнать в этом аппарате преогромнейший гидроплан. Все юнцы, сгрудившиеся вокруг капитанского мостика, пялились в свои линзы, пока вдруг кто-то, кажется, Холмский, не воскликнул: «Капитан, мне кажется, что это не кто иной, как сама «Святая Корова»!»

Еще один круг. Над стремниной Волги с диким посвистом четырех турбореактивных моторов прошел гидроплан с множеством иллюминаторов. Он прошел над сторожевиком и исчез за горами Верхнего Услона. Через десять минут, совершив огромный поворот, он вышел из-за гор и стал заходить на приводнение. Еще несколько минут, и он сел на Волгу.

Он был теперь в полукилометре от сторожевика и полностью отстранял от себя элементарное несходство с Holy Cow; несходство в сторону, перед нами слегка покачивался Air Flight № One, личный самолет Президента Соединенных Штатов Америки. По трапам его опускались группы отрядов «морских котиков», и вскоре он стал похож на окруженный прихвостнями приморский замок. Открылось днище корабля, и изнутри выдвинулась платформа. Главный пассажир, сопровождаемый Генеральным штабом, вышел на помост – высоченный, энергетический и враскачку Дуайт Солю Солюкс.

Он что-то пробормотал одному из своих офицеров и помахал рукой в нашу сторону. Офицер извлек из парусиновых брюк пару сигнальных флажков. Акси-Вакси и Холмский переглянулись – в порхании флажков угадывалась Международная декларация морской стражи. Два друга тут же доложили своему кавторангу: «Они приглашают нас причалить к платформе. Встреча пройдет в неформальных обстоятельствах».

Катер бойко двинулся в сторону причала и в два счета забросил пару канатов. Несколько морских пехотинцев обеспечили быструю швартовку, и катер левым бортом притерся к «Святой Корове». Экипаж сторожевика спрыгнул на платформу и выстроился вдоль причала: Ратгер Марк, Фитьоф Сагбеев, Валера Садовский, Вовк Осиновский, Акси-Вакси-Наш-Поэт, Сережка Холмский, Большие Уши, Оксана и Люда Крутояровы, кок Сверчков и его брат, командир-кавторанг Сверчков, – все выстроились, в общем, в количестве девяти человек; кое-кто в морских тельниках, в штанах из «чертовой кожи», один или двое в боксерских трусах, две девчонки в волейбольных шортиках, кок в фартуке и кэп в белом кителе с прежней заслугой в виде звезды «Пурпурное сердце».