Сентябрь

— Майор, — зевнул Фридеберг, — наведите порядок.

Балай неохотно вылез и вскоре возвратился.

— Дороги нет, мост сгорел после налета.

— Где мы находимся? — вздрогнул Фридеберг.

— Проехали Сандомир.

Фридеберг вздохнул, испугавшись того, что они застряли у самой Вислы. Минейко с виноватым видом заглядывает в машину.

— Надо возвращаться, в объезд на Завихост. Что делать?

Балай нервно ерзает. Висла у Сандомира ярко сверкает на солнце. Над городом дым. Балай объясняет, что перед самым их приездом была сильная бомбежка. Они сворачивают влево, машина тащится медленно, останавливается, пропускает фургоны; пыль над дорогой висит неподвижно, хочется пить.

В три часа их снова задерживают: не помогает генеральский мундир. Впрочем, Фридеберг сам видит: за лесом дым, самолеты, тяжело разрываются бомбы.

— Островец, — говорит Балай. — Заедем в лес…

— Какой там лес! — негодует Фридеберг. — Поворачивай назад!

За шумом мотора ничего не слышно. Только с горки виден паром, мостик, длинный ряд подвод, люди, разбегающиеся в поле, как мухи, которых вспугнули, хлопнув в ладоши, и дым, взвивающийся над землей. На высоте двадцати метров дым собирается в черную кудреватую тучку, а потом снова и снова возникает множество клубов. И с опозданием в четверть минуты следуют удары грома.

Визжат покрышки, дверцы машины открываются на обе стороны, все выскакивают — Фридеберг и сам не понимает, что его заставило вылезть и карабкаться в гору, хватаясь за колючие корни, ползти между кустами следом за резво мелькающими подметками Балая.

Вечером они сидели в лесной сторожке, в штабе одной из дивизий армии «Пруссия». В двадцати километрах к северу горел Островец. Командир дивизии полковник Закжевский метался между полевым телефоном, стоявшим у окна, и дверью; подбегали связные, а с мансарды по лестнице топал тучный подполковник, начальник штаба.

— Я сказал, черт подери! — кричал Закжевский. — Сегодня в двадцать два ноль-ноль выйти в район Келец. Приказ главнокомандующего, черт подери!..

— Обозы увязли у Опатува, пан полковник! Майор Тыманек со своим полком не вышел из Сандомира…

— Плевал я на Сандомир, у меня приказ главнокомандующего… Тыманека отдам под суд… Что с переправой под Михалувом?

— Наводят, пан полковник, наводят…

— Наводят! — Фридеберг ловил каждое слово, потирая руки, нетерпеливо подтягивая пояс, слизывая с губ соленый и горький вкус выкуренных сигарет «Силезия». Переправа через речонку шириной не более пяти метров держала их здесь уже почти десять часов. Закжевский сперва рассыпался в любезностях и заверениях, потом Некоторое время держался спокойно, ровно, а теперь шипел и ворчал, глядя на них с такой злобой, словно табурет, на котором сидел Фридеберг, был самым важным препятствием на разбитой дороге из Опатува на Кельцы, тем самым препятствием, которое не позволяло ему выполнить приказ главнокомандующего.

Фридеберг не выдержал наконец и, когда Закжевский выдавал в телефон очередную порцию «всех чертей», вышел из комнаты и пробрался через забитый бричками двор к своему богом данному главному штабу на колесах. Он приказал Валаю стеречь машину как зеницу ока, а сам с Минейко двинулся пешком, чтобы проверить, как обстоят дела на переправе.

Дорогу наводнили обозы и пехотные части. Солдаты разлеглись в придорожных рвах, спали с винтовками и ранцами под мышкой, разглядывали вспотевшие ноги, лениво переругивались. Два ряда обозов заняли всю дорогу, лошади стояли, повесив морды, то один, то другой жалостливый повозочный кидал им охапку сена, но, вероятно, общая нервозность заразила и лошадей: они перебирали ногами, громко тянули воздух, ржали, трясли гривами.

Фридеберг и Минейко шли по узенькой обочинке, оставшейся свободной с левой стороны дороги, и каждые несколько шагов прыгали в ров: навстречу бежал очередной связной. «Какой огромный механизм — пехотная дивизия, — думал Фридеберг, изо всех сил выискивая разумный смысл в сложившейся ситуации. — Мы идем, идем, а это ведь все еще один батальон, таких батальонов девять, и артиллерия, и орудийная прислуга…» Он бранился, натыкаясь на дышла, и снова возвращался к своему: «Какая махина, у меня в руках будут две такие махины, а может быть, и больше».

С трудом они добрались до переправы. Уже совсем стемнело. Саперы, колотившие топорами по сваям, работали при свете смоляных факелов, мокрые от пота спины блестели, как полированная медь. Несколько человек шли вброд по речушке, огненные пятна, дрожавшие вокруг них на поверхности быстро текущей воды, распадались на мелкие красноватые чешуйки: создавалось впечатление, будто бесчисленные стаи карасей дробили воду хвостами или падали плашмя. На противоположном берегу две ели, вырванные взрывом бомбы, наклонили над речушкой косматые метелки ветвей; можно было рукой дотянуться до их верхушек.

Фридеберг окинул взглядом эту пеструю картину, с минуту праздно глазел на нее, бессознательно очарованный ее простой и дикой красотой. Но, услышав настойчивые окрики сержанта, он понял, что переправа наведена. Его машина находится в нескольких километрах отсюда, в нескольких километрах пути, забитого повозками в два ряда… Переправа узкая… прежде чем двинется этот поток и повозки по одной протиснутся на противоположный берег… Все эти разумные доводы мало на него подействовали; его пугала мысль, что, пока он добежит до лесной сторожки, пока его машина вольется в общее медленное движение, повозки уже тронутся с места; его пугало, что снова на какое-то время от него отдалится группа «Любуш», и, повернувшись на каблуках, он бегом пустился назад, перепрыгивая через разлегшихся во рву пехотинцев, спотыкаясь о них.

Когда Фридеберг и Минейко подходили к лесной сторожке, застывший на дороге поток тронулся; крики, бренчание судков, команда, брань повозочных подгоняли их; вспотевший, разгоряченный Фридеберг добежал до машины, а на дороге зацокали копыта, заскрипели колеса и двинулись тысячи солдатских сапог.

Закжевский снова стал почти любезен: начальник штаба только что доставил ему сообщение о полке Тыманека, который наконец вышел из Сандомира. Дивизионная артиллерия выбралась из Опатува. Из штаба армии приехал офицер связи, чтобы ускорить их марш на Кельцы.

— Генерал, — Закжевский потирал руки, — пожалуйста, скромная офицерская закуска… Знаю, знаю, вы спешите, я прикажу, чтобы освободили дорогу… Но вы сами понимаете, пока они протиснутся… не могу же я сбросить обозы в ров.

Капитан, прибывший из штаба армии, был настроен мрачно. Когда Закжевский, обрадованный тем, что обозы двинулись с места, очень благоприятно прокомментировал сводку Верховного командования, капитан улыбнулся с оттенком превосходства. У Фридеберга екнуло сердце. Ему была знакома эта улыбка. Сколько раз он видел ее на лицах своих коллег еще в ту войну. Улыбка фронтовика, разбирающегося в сложности событий, перед лицом тыловиков, почти по-штатски наивных.

Закжевский возмутился:

— Говорите же!

Капитан заставил долго себя просить, прежде чем произнес наконец:

— Ченстохов потерян, немецкие танки прорвались на Радомско. Армия «Лодзь» отступает на Видавку.

Закжевский возразил:

— Это невозможно! Главный штаб сообщает об успехах под Ченстоховой, об уничтожении…

Капитан улыбнулся еще более презрительно и замолчал. Он ничего не смог ответить на вопросы Фридеберга относительно группы «Любуш». Подтвердил только, что штаб армии «Пруссия» должен находиться в Кельцах. Командующий в ярости: дивизии опаздывают.

Закжевский присмирел. Выпили несколько стопок. Могучий нос Балая покраснел; неожиданно майор начал цитировать Клаузевица. Как ни странно, это почему-то успокоило Фридеберга. «Интеллигент, — подумал он, расчувствовавшись, — троих таких я бы не вынес, но один для престижа необходим». Балай пялил глаза на собравшееся за столом общество, он что-то, видимо, перепутал, потому что начал подлаживаться не к своему генералу, а к Закжевскому. Приятную хозяйскую гордость Фридеберга как рукой сняло! Он больше не радовался: «У меня одного на всю гмину такой прыткий баран». Зато вспомнил несколько мелких фактов, связанных с тем же Балаем. «Интеллигент» обладал небывалым нюхом на «конъюнктуру» в отношении начальства. После возвращения Фридеберга из Варшавы Балай начал к нему подлизываться, а неделю спустя охладел до последней допустимой границы, после которой уже остается только гауптвахта или суд чести. Чувствует, сволочь, кто ползет вверх, а кто вниз, как морская свинка чует дождь или другие животные еще что-нибудь чуют. Что же он тут пронюхал?

Балай вылакал еще одну стопку и теперь подлизывался уже к капитану связи. «Погоди, баран, — с ревнивой радостью подумал Фридеберг, — дай только выберемся из затора». Закжевский пил и отдавал приказы. Начальника штаба он послал на дорогу — ускорить передвижение. Снова выпил и направил полк Тыманека по боковому тракту к югу от Опатува. Наконец все вышли на дорогу. К Фридебергу подбежал Минейко и доложил:

— Машина, возможно, через полчаса доберется до мостика.

Прохладная ночь, красные звездочки сигарет над повозками, ржание лошадей. Надежда, вспыхнувшая в душе Фридеберга — то ли от свежего ветерка, то ли от запаха елок, принесенного им, — окрылила его, он хлопнул Балая по плечу и подумал: «Пес тебя возьми, я знаю, что ты стервец, на твое сердце я не рассчитываю. Но твой носище пригодится вместо барометра. Посмотрю на тебя и буду знать: в милости ли я у главнокомандующего, качусь ли медленно вниз или лечу стремглав». Балай зашмыгал носом, отодвинулся. «Ой, нехорошо», — решил Фридеберг.

Закжевский оправдывался перед капитаном:

— Хуже всего, что участок лесистый, сыроватый, холмистый. От Опатува вплоть до Михалува нет ни одной параллельной дороги, хотя бы тропинки. И даже если бы я хотел, то с этой проклятой дороги не могу свернуть; только вперед или назад, через Опатув. А дорога разбита, пробки на каждом шагу, за нами еще кто-то там выгружается.

Капитан угрюмо молчал. До этого он жаловался, что получил от Домб-Бернацкого оперативный приказ, составленный так, словно он может запихнуть эту дивизию к себе в карман и поскакать галопом.

— Ну, опоздаем, — хлопал себя по животу Закжевский. — Будем на месте не в двадцать два часа, а, предположим, в шесть. Важнее всего то, что мы двинулись, что артиллерия выбралась из Опатува. — Он кашлянул от волнения. — Я предпочел бы чистить отхожие места, чем второй раз пролезать через эту дыру…

— Пан полковник! — заскулил за его спиной начальник штаба. — На минуточку, ставка…

Фридеберг уже вышел на дорогу, но крик Закжевского заставил его вернуться. Он побежал, Минейко опередил его. Перед сторожкой схватились две фигуры.

— Полковник, полковник! — пищал начальник штаба.

— Пан полковник! — покрикивал капитан, пытаясь оттащить жирную тушу Закжевского. А Закжевский вцепился в полу мундира начальника штаба и шипел теперь что-то совершенно невнятное.

Фридеберг одно мгновение смотрел на них, ничего не понимая, потом где-то глубоко внутри в нем вспыхнула ярость, он шагнул вперед и рявкнул:

— Встать, смирно! Черт вас возьми, вы кто — полковник или дерьмо собачье!

Даже капитан отскочил и выпятил грудь. Закжевский выпустил полу мундира своей жертвы и, разинув рот, повернулся к Фридебергу.

— Смирно! — снова прорычал Фридеберг. — Это называется смирно? Живот убрать, сомкнуть каблуки!

Закжевский вытянулся.

— Докладывайте!

Закжевский доложил. Фридеберг слушал, что говорит полковник, и вдруг ему самому захотелось выть и лезть на стенку. Оказывается, ставка изменила приказ и назначила районом концентрации не Кельцы, а Вежбник.

— Понимаете, пан генерал, — бормотал Закжевский, — на этой зас… узкой дороге нет никаких объездов, снова через Опатув… И срок… выдержать нельзя… завтра, восемь утра, сорок километров по прямой линии, дорогами все семьдесят…

— В штаб! — Собрав остатки авторитета, Фридеберг загнал всех в комнату. Наскоро прибрали на столе и разложили карту. Веселенькая местность: лысогурская горная цепь, ручейки, заливные луга, туристские тропинки. Одна верная дорога — назад через Опатув и на Островец. А потом несколько мостов на Каменной.

— Безумие! — Закжевский снова бесновался, хотя тон у него теперь был плаксивый. — Мы же не группа велосипедистов на воскресной прогулке…

Тут в разговор вмешался капитан:

— Командующий армией строжайше мне приказал; Кельцы. Именно в свете сообщений о действиях неприятеля — минувшей ночью и сегодня с утра. Южный фланг армии без вашей дивизии может оказаться…

— Приказ есть приказ. Главнокомандующий лучше видит всю обстановку… — Балай почувствовал на себе взгляд Фридеберга, и глаза у него сразу забегали. — Может быть, доложить главнокомандующему ситуацию и ждать результата донесения…

— А тем временем вся дивизия пропихнется через михалувский мостик! Благодарю!

— Действительно, это дело командующего армией «Пруссия». Он должен договориться с главнокомандующим. — Фридеберг представил себе, в каком положении он будет завтра, и неосмотрительно заметил: — С каких пор ставка дает приказы дивизиям, минуя штаб армии?

Закжевский махнул рукой, и Фридеберг почувствовал, что потерял весь моральный капитал, добытый недавним криком. Начальник штаба тоже полуснисходительно объяснил:

— Мы все еще находимся в распоряжении ставки. Только от Келец мы должны были…

— Ничего не поделаешь, поворачиваем! — заключил Закжевский. — Подполковник, послать связного, задержать артиллерию, поворачиваем на Опатув.

Звезды смотрели на них, в предосеннем холодке они казались особенно лучистыми. На дороге уже окликали командиров колонн. «Стоять, стоять!» — неслось во все концы; просыпались дремавшие повозочные, лошади беспомощно тыкались в застрявшие впереди повозки, задирали морды, ржали, лягались, ничего не понимая в этой бессмыслице, утверждаемой людьми. Пехота, втиснутая между обозами, сердито ворчала, капралы отчитывали строптивых солдат. Мощный поток с трудом тормозил.

— Поворачивай! — надрывался какой-то сержант. — Ну, слезай с воза, разиня, бери лошадей под уздцы, не видишь, дорога узкая, гляди, сейчас тебя опрокинут…

Далеко в сторону Опатува по ночной горной росе гулко неслась шумная волна проклятий и команд. Пехоту сбрасывали во рвы, чтобы расчистить место для нелёгкого маневра обозов — поворота назад. Скрипели дышла, колеса с визгом терлись о дощатые днища телег. Замешательство росло.

Зато Фридеберг успокоился. Бессмысленность приказа на какое-то время заставила его забыть о собственном трудном положении. Дивизия, повернув назад, очистит ему дорогу. Фридеберг велел Минейко ждать в машине, чтобы, упаси боже, и его не заставили повернуть. Он сидел в лесной сторожке и слушал, как Закжевский препирается с командирами полков, в особенности с артиллеристом, которого пришлось припугнуть чуть ли не полевым судом: ни за что на свете он не хотел снова пробиваться через Опатув.

Уже брезжил рассвет, когда колонна наконец вновь двинулась — монотонно, не спеша, неудержимо, на этот раз назад, на восток. Дрожа от холода, Фридеберг с Балаем дошли до машины. Ее столкнули в сторону, заднее правое колесо повисло над рвом. Шофер храпел, обхватив руками баранку и опустив на нее голову. Минейко мрачно смотрел на повозки, по-прежнему ползшие впереди них. Переправа была всего в двухстах метрах.

Светало медленно. Сперва было видно только нижние ветви елок, потом деревья словно выросли, на все еще темном небе стали вырисовываться черные шпили их верхушек. Пулеметная рота на тачанках: уже можно распознать горбы дул, обернутых в брезент.

— Вздремните, майор, — Фридеберг толкнул Балая, — еще с полчаса по крайней мере…

Балай нервно вертелся во все стороны.

— Светает, — пробормотал он и с беспокойством уставился в небо. Фридеберг не сразу уловил ход его мысли. Только когда Балай начал мямлить насчет того, что не лучше ли свернуть в лес, Фридеберг вспомнил, как майор днем карабкался из рва и как упруго подскакивали внизу на дороге клубы дыма. Теперь он тоже с беспокойством и отвращением смотрел на небо.

Когда проходили последние повозки, было уже совсем светло. Минейко вылез на дорогу и подгонял отстающих. Несколько стрелковых рот топало сапогами на переправе. Фридеберг разбудил шофера — разогреть мотор.

Из-за рокота мотора генерал не сразу расслышал конский галоп и брань. Он выскочил на шоссе, к ним приближался капитан, громко вопивший:

— Стой, стой, назад!

Капитан остановил коня возле автомобиля, его недавняя холодная сдержанность сменилась ликованием:

— Я связался с командующим армией! Он переговорил с главнокомандующим, только что пришло согласие на Кельцы! Молниеносно! За два часа! О, со Стариком еще считаются в Варшаве!

Он небрежно отдал честь, галопом поскакал вперед, заставляя поворачивать последние повозки. Фридеберг сел в машину, в бешенстве хлопнул дверцей.

— Поехали!

Мотор и клаксон автомобиля взвыли одновременно. Стоявшая рядом лошадь взвилась на дыбы, свернула в сторону, наскочила на соседнюю повозку.

— Поехали! — ревел Фридеберг.

Они протиснулись мимо лягающихся лошадей, мимо повозочных, которые натягивали вожжи, размахивали кнутами, орали. Обозы уже кончились, шофер посигналил пехоте, и солдаты рассыпались по рвам, только офицеры грозили вслед машине кулаками.

Возле мостика машина затормозила, какой-то человек, подбежав сзади, схватился за ручку дверцы. Фридеберг полез было за пистолетом, но вдруг понял: Минейко.

Колеса машины застучали по бревнам переправы. Капитан помахал им рукой.

— Бордель! — расценил ситуацию Фридеберг. — В моей армии…

— Вы правы, пан генерал, командующего дивизией действительно надо отправить чистить отхожие места! — Балай поджал губы, процитировал Фридриха Великого и добавил: — Такая простая вещь — дистанция между колоннами. И во-вторых, обозы сзади. Они задерживают пехоту. А теперь дождались, всю ночь проволынили.

— Почему вы им этого не сказали? — Фридеберг не без удивления посмотрел на своего барана.

— Это вне моей компетенции. — Балай скромно опустил глаза за стеклами очков. — Я нахожусь в вашем распоряжении…

Фридеберг гордо выпрямился. Ели убегали от них, теперь уже темно-зеленые на фоне голубого утреннего неба. А сзади все заслонило густое облако желтоватой пыли. Минут десять спустя они расслышали тупые удары бомб. Балай с мольбой глянул на Фридеберга, но тот только бросил шоферу: «Газу!»

6

К вечеру они добрались до конечного пункта маршрута, намеченного по карте. Маркевич наудачу обозначил направление: приблизительно на северо-восток, на Варшаву. В течение дня они трижды приближались к шоссе и столько же раз должны были отсиживаться в кустах или на картофельном поле: по шоссе непрерывной лентой передвигались немецкие автомашины.

Ночью тропинка вывела их влево, к северу, а шоссе с отвратительным воем моторов, от которого у них гудело в ушах, осталось где-то в темноте. Они шли усталые, двое или трое отстали где-то в пути. Деревни молчали. Темные хаты напоминали стаи куропаток, присевших у межи от страха перед далеким лаем легавой.

Однако Маркевича ходьба успокоила. Теперь, после того как он отмахал мучительный путь от самой границы, утреннее потрясение несколько улеглось. Не сила немцев, не бегство капитана Потаялло, не банкротство майора Нетачко с его запоздалыми инструкциями занимали мысли Маркевича — его тревожило одно: как вывести отсюда горстку людей, доверившихся ему? По временам он думал, что участь седьмой роты постигла всю польскую армию, что они убегают в пустоту, а его единственная задача — спасти этих шестерых людей от смерти или плена.

Около полуночи они остановили проезжавшую мимо телегу. Крестьянин пытался увильнуть, но Цебуля нашел способ воздействовать на него. Телега была хорошая, запряженная парой лошадей, солдатам даже удалось вздремнуть часок на соломе, невзирая на скрип колес и толчки на ухабах.

Под утро их задержали военные посты: они наткнулись на еще не обстрелянную часть, довольно сильную, что называется, застегнутую на все пуговки. Приняли их недоверчиво, отняли оружие, а Маркевича какой-то офицер отвел к командиру полка.

Здесь опять, как и во время разговора с Низёлеком, у Маркевича появилось ощущение, будто он живет в далеком позавчерашнем дне. Двое старших офицеров допрашивали его, задавали перекрестные вопросы. Несколько раз ему пришлось показывать на карте позиции под Бабицами, направление немецкого удара, путь своего отступления. Офицеры расспрашивали его про шоссе, качали головами, услышав о непрерывном движении немцев, пожимали плечами, когда он утверждал, что через позиции его роты прошло несколько сотен танков.

В конце концов его оставили в распоряжении командира полка, оружие не вернули, но и не посадили под арест. Цебуля разыскал Маркевича спустя несколько часов — солдатами начальство не интересовалось. Полк был расположен в местности, заросшей кустарником; для командиров раскинули палатки под приземистыми соснами, а солдаты Маркевича нашли укромный уголок в ста метрах от сосен, расстелили в кустах можжевельника шинели и заснули.

Разбудили их крики и беготня. Снова была ночь. Безоружные, с одними только рюкзаками, они топтались по перелеску, не зная, к кому обратиться и о чем спрашивать. Палатку командира уже свернули, тюки погружали на повозки. Маркевич услышал разговор, догадался, что это офицеры, кинулся в их сторону. Но неясность его положения не позволила ему сделать последние несколько шагов, он остановился, опасаясь, что на него станут подозрительно коситься и снова обрушат град перекрестных вопросов. Однако Маркевич и не отошел в сторону: мысль, что он снова затеряется в потоке отступления, пугала его теперь еще сильнее — он убедился, что вчерашние мысли о крахе всей польской армии оказались неверными.