Кровавые игры

– Сен-Жермен Франциск? – Тихий, немного дрожащий голос был, без сомнения, женским.

Он кивнул, близоруко щуря еще не привыкшие к мраку глаза. – Да.

– Я многое слышала о тебе.- Тень придвинулась ближе.- Почему бы нам не узнать друг друга получше?

– Получше? – Сен-Жермен был озадачен. Где же он видел этот испуганный, исполненный тайного отчаяния взгляд. Он напряг память и с изумлением узнал в незнакомке Оливию – жену Юста Силия. Вот так встреча! Интересно, что же ее сюда привело?

Она пояснила – что.

– Я хочу… я хочу, чтобы ты… навестил меня. Как-нибудь. Ближе к ночи.- Лицо женщины запылало, она явно смутилась и опустила глаза.

Представительниц прекрасного пола Сен-Жермен отнюдь не чурался, он охотно шел на контакты и умел поддерживать подобные разговоры, но сейчас все помыслы его были сосредоточены на Кошроде, и ответ его прозвучал много резче, чем диктовал амурный неписаный кодекс.

– Мне жаль, госпожа Чужестранцу вроде меня неблагоразумно принимать подобные предложения.- Он придал лицу жесткое выражение.- Я должен идти.

– Нет, нет.- Она задрожала,- Прошу, не отказывай мне. Если я буду отвергнута.- Губы ее искривились, глаза потускнели, и от всего облика аристократки вдруг пахнуло такой безнадежностью, что Сен-Жермену стало не по себе. Странно, ему назначали свидание, совсем не пытаясь его обольстить, в повадках бледного, растерянного существа, стоящего перед ним, не было и намека на чувственность. Сен-Жермен нахмурился и покачал головой. Он припомнил ходившие об этой женщине слухи, но то, что он видел воочию, совсем не вязалось с образом ненасытной распутницы, совратившей пол-Рима и помешанной на плотских утехах.

– Когда, госпожа? – услышал он собственный хриплый голос.

Она облегченно вздохнула.

– Через три дня. После полуночи. Дверь черного хода со стороны сада будет открыта. Тебя впустит раб.- уголки ее рта болезненно дрогнули.- Я буду в спальне.- Этта Оливия Клеменс, молодая супруга сенатора Силия, порывисто повернулась и побежала прочь, нервно взмахивая руками, словно пытаясь что-то от себя оттолкнуть.

С арены доносились деловитые стуки, там устанавливали бассейн. По разноголосице на трибунах можно было понять, что объявлен обеденный перерыв. Столбом стоящего господина задевали спешащие к цирку разносчики пищи. Но Сен-Жермен едва ли что-либо замечал – он провожал Оливию взглядом. В дальнем конце коридора худенькая фигурка пересекла пятно света, потом вновь нырнула во тьму, потом опять, как мотылек, мелькнула на светлом фоне. Ему вдруг показалось, что эта женщина пытается убежать от ужасов жестокого мира. В таком случае зачем ей усугублять свое положение, ловя в подворотнях мужчин? И что заставило его самого согласиться на встречу? Связь с ней опасна, она – знатная римлянка и жена влиятельного сенатора, а он, Сен-Жермен, не более чем не имеющий в Риме особенных прав чужестранец.

Вопросы накапливались, но вывод получался один: он не мог ей отказать, ибо его сочувствие было продиктовано жалостью к мечущемуся в поисках выхода человеку.

Письмо Нимфидия Сабина, второго префекта преторианской гвардии, к римскому генералу Гнею Домицию Корбулону.

«Привет тебе, досточтимый и прославленный Гней Домиций!

Коль скоро длань императора и фортуна поставили меня вместе с Офонием Тшеллином над доблестными преторианцами, полагаю, что эта честь заключает в себе и возможность коротко к тебе обратиться.

Наш император многое претерпел в этом году. Его не столь глубоко задел сам заговор Гая Кальпур-ния Пизона, как то, что среди заговорщиков оказались дорогие его сердцу люди. Сенека и Лукан 22 умертвили себя. Некоторым утешением может служить то, что они приняли свою участь с достоинством, присущим истинным римлянам.

Вторым жестоким ударом для августейшего явилась трагическая гибель его супруги Поппеи. Это случилось, когда она уже готовилась подарить Нерону ребенка. Император скорбит, обвиняя в ее кончине себя.

Ты не раз выражал настоятельное желание вернуться к своим легионам, мы сочувственно относились к тому. Однако наряду с этим сочувствием нам приходилось проявлять осмотрительность к человеку, чей зять замышлял убийство порфироносца, и тем не менее в последние месяцы многое переменилось. Теперь император не станет препятствовать твоему возвращению в строй.

Ты славен как талантливый полководец, завоевавший любовь солдат и превыше всего ставящий императора, сенат и отечество. Мы просим тебя найти время обсудить с нами возможность твоего участия в укреплении римских границ. Негоже бравому генералу попусту посиживать в Риме, когда империю окружают ревнивые и завистливые враги.

Позволь заверить тебя, что, буде мы придем к соглашению, Нерон не преминет упрочить твое положение и даст возможность навсегда смыть клеймо предательства, которым ныне отмечен твой дом.

Пришли мне ответ через гонца, который доставит тебе это письмо, и укажи в нем время и место встречи.

Уверенный в твоем неизбывном энтузиазме и почитающий себя твоим другом

Нимфидий Сабин,

префект преторианской гвардии,

совместно с Таем Офонием Тигсллином».

ГЛАВА 7

В северном атриуме виллы Ракоци горели огни, хотя было уже далеко за полночь. Эта часть здания включала в себя не только личные апартаменты хозяина, но и особые комнаты, куда допускался лишь сумрачный египтянин Аумтехотеп. Рабы, проживавшие в бараках, примыкавших к конюшням, часами гадали, что может там находиться.

Сейчас в одной из этих комнат стоял Сен-Жермен, склонившись над мертвенно-бледным телом

Кошрода Он с сумрачным видом осматривал его воспаленные раны.

– Ты уверен, что удалены все осколки костей?

– Все, что я смог найти,- ответствовал египтянин.

– Пойми, я вовсе тебя не корю. Ты и так практически сотворил чудо. Однако-.- Сен-Жермен безнадежно махнул рукой.- Дыхание поверхностное, пульс частый и слабый. И хотя кровотечение остановлено…

– Существует предел умению и искусству,- голос Аумтехотепа звучал ровно.- Господин это знает не хуже, чем я. Сейчас ему не помог бы и сам Сенистис.

В темных глазах вспыхнула боль.

– Как думаешь, сколько ему лет?

– Семнадцать, восемнадцать – наверняка не больше двадцати.- Аумтехотеп подошел к угловому шкафчику.- Может быть… достать инструменты?

– Такой молодой,- размышлял Сен-Жермен.- Не могу вспомнить свои семнадцать.- Он положил на лоб юноши маленькую ладонь.- Лихорадка усиливается.

– Она продлится недолго.- Аумтехотеп открыл шкафчик.- У нас есть и сердечные, и болеутоляющие средства.

– Они бы понадобились только в том случае, если бы нам вздумалось привести его в чувство.- Сен-Жермен выпрямился и потер глаза.- Незачем его мучить. Он умирает. Жаль.

– Да.- Голос Аумтехотепа ничего не выражал, но он старательно избегал взгляда хозяина.

– Ты полагаешь, нам нужно решиться на крайние меры? – спросил Сен-Жермен холодно.- Так или нет? Отвечай!

Повисла напряженная пауза Аумтехотеп изучал дверцу шкафчика, потом, не оборачиваясь, сказал;

– У него бы срослись кости. И он мог бы опять участвовать в скачках.

– О да! И как же потом это все объяснить? – Сен-Жермен в раздражении потряс головой.- Почему ты на меня не смотришь?

Аумтехотеп оставил второй вопрос без ответа.

– Мужчины переживают и не такое – и возвращаются к любимому делу.

– Только не возницы,- возразил Сен-Жермен.

– Возможно. Но, господин, ты говорил, что хирург осмотрел его вскользь. Никто ведь не знает, насколько тяжело он был ранен. Иногда легкие повреждения выглядят хуже смертельных.- Египтянин наконец закрыл дверцу шкафчика и посмотрел Сен-Жермену в глаза.- Он не готов к смерти.

– Никто не готов,- парировал Сен-Жермен, но в лице его что-то дрогнуло.- Да и примет ли он перемену?

Аумтехотеп шевельнулся.

– Примет, если узнает, кто за него все решил. Ты ведь не спрашивал того ассирийца…

Боль в глазах Сен-Жермена не вязалась с ледяным сарказмом его улыбки.

– Это было очень давно, и условия были другими.

– Возможно, но этот мальчик влюблен.- Сен-Жермен вздрогнул при этих словах.- В тебя. Он влюблен в человека с каменным сердцем.

Темные глаза помрачнели.

– Ты никогда ни о чем таком не просил. Что случилось сейчас?

– Господин одинок.

– Одинок? – Сен-Жермен попытался рассмеяться, но ему это не удалось.- Прекрасно, я одинок. И что же?

Аумтехотеп помолчал.

– Привязанность многое значит.

– Привязанность? – эхом откликнулся Сен-Жермен.- уж не полагаешь ли ты, что этот мальчик, узнав всю правду, испытает ко мне что-либо, кроме сильнейшего отвращения? – В его голосе было больше печали, чем гнева.- Этот молодой дуралей,- он указал на недвижное тело юноши,- предложил мне себя, не понимая, с кем его сводит случай.

– Когда в Луксоре случилась чума, господин забрал меня из храма Тога. Господин пожалел меня, и я выжил. Почему же сейчас в его сердце нет жалости?

– Аумтехотеп…

– Почему? – Египтянин не повышал голоса, но чувствовалось, что напряжение в нем достигло предела.

– Потому,- медленно и внятно произнес Сен-Жермен,- что я должен соблюдать осторожность. Эти славные и беспечные римляне терпят мои странности, ибо не сознают их природу. Они любят кровь и купаются в ней, но вряд ли одобрят мои… вкусы.

– Тем не менее господин не раз говорил, что одной крови для насыщения мало.- Раб скрестил на груди руки, не собираясь сдаваться.

– Разумеется, необходимы и какие-то чувства. Лучше – сильные, например такие, как ужас. Но достаточно и симпатии… как в случае с Тиштри. Мне с ней легко. Ей со мной, я думаю, тоже.- Под самоиронией скрывалась растерянность, но выказывать ее ему совсем не хотелось.- Завтра у меня свидание с одной римской аристократкой. Мне придется нагнать на нее жути, ибо взаимной приязни между нами, похоже что, нет.

– И господина устраивает все это? Сен-Жермен опустил глаза.

– Прекрати меня доставать.- Он поморщился и спросил будничным тоном; – Нет ли у нас персидской земли?

Аумтехотеп понял, что победил, в уголках его глаз залучились морщинки.

– Есть немного… в лаборатории. Господин собирался извлечь из нее какие-то элементы.

– Позже мы закажем еще.

Решение было принято, и Сен-Жермен обрел прежнюю властность.

– Набей этой землей тюфяк, приготовь постель и уложи его на нее. Мне понадобятся усыпляющие и сердечные средства, нюхательная соль, чистое полотно, паста, снимающая воспаление и настойка из мака. Прокипяти инструменты и найди два чистых хитона. Я не хочу предстать перед ним в крови. Кажется, все.- Он направился к двери.- Мне надо выкупаться. Ожидай меня через час. Не забудь про воду и мыло.

Аумтехотеп поклонился и принялся за работу. Хозяйское сердце вовсе не камень, и он это знал.

Ко времени возвращения Сен-Жермена все было готово. Рядом с постелью, на которой лежал юноша курилась ароматическая жаровня, на ней побулькивал котелок. Тут же стоял небольшой столик, на котором располагались необходимые инструменты, прикрытые сверху длинными полосами чистого полотна

– Одежда готова?

– Она в боковой комнате. Там два хитона – белый и черный. Ему будет привычнее увидеть вас в черном.- Аумтехотеп наклонился и сполоснул руки в ведре с мыльной водой.

– Разумеется,- кивнул Сен-Жермен и удалился в смежную комнату, чтобы переодеться.

– Может быть, привязать его? – крикнул раб.

– Нет, не стоит. Он очень ослаб.- Сен-Жермен накинул на себя белый хитон и вернулся к Кошро-ду.- Где прутья для прижигания?

– Я думал, будет достаточно полотна.

В темных глазах мелькнуло легкое раздражение.

– Если кровотечение усилится, раны придется прижечь. Он и так потерял много крови.

Пристыженный Аумтехотеп вернулся к шкафчику и достал из него три тонких железных прута.

– Я положу их на угли. Этого хватит

– Если не хватит, его уже ничто не спасет.- Сен-Жермен обошел тахту, прикидывая, все ли в порядке.- Здесь мало света. Установи еще несколько ламп. Ты давал ему что-нибудь усыпляющее?

– Да. Кувшинчик на полке. Там же стоят и другие снадобья.- Раб выждал с минуту, ожидая других вопросов, потом повернулся и побежал за светильниками.

Сен-Жермен поглядел на юношу и вздохнул, подавляя в себе внутренний трепет. Он так и не научился относиться к этой работе бесстрастно, хотя за двадцать столетий через его руки прошло немало израненных и искалеченных тел.

Он вправлял кости более часа, потом уступил место Аумтехотепу, а сам занялся ранами на бедре. Египтянин тщательно и плотно перебинтовал больное плечо юноши и чуть позже проделал то же с его ногой. Удовлетворенный, он выпрямился и посмотрел на хозяина.

– Думаю, все хорошо,- кивнул Сен-Жермен.- Через какое-то время он будет совершенно здоров… если согласится на перемену.

Аумтехотеп склонился к ведру. Вода окрасилась кровью.

– Вы дадите ему отдохнуть?

– С час, хотя надо бы больше. Однако ночь на исходе, а до следующей ему не дожить. Придется поторопиться.- Сен-Жермен оглядел себя.- Мне надо вымыться. Дай ему болеутоляющее, но только не мак – мак его одурманит. Возьми настой ивовой коры и смешай с отваром из анютиных глазок. Влей в него это прямо сейчас. Средство сильное, но воздействие оказывает не сразу.

– Хорошо, господин.- Аумтехотеп собрал окровавленные инструменты и опустил их в ведро.- Я займусь этим, как только прокипячу ножи и щипцы.

– Вот и прекрасно.- Сен-Жермен приостановился в дверях.- Скоро я отпущу тебя… поглядывай на бинты. У него все же может начаться кровотечение.