Туманы Эвернесса

— Нет необходимости говорить дальше, — сказал Питер. — Ты описываешь дом, в котором я вырос. Я помню все эти украшения. Отец заставлял меня с закрытыми глазами описывать каждый предмет в каждой комнате.

— Очень хорошо, сэр. Тогда, если вы хотите запомнить какую-нибудь новую вещь, просто добавьте ее в одну из комнат особняка.

— Ух… Ну хорошо. Есть пара маленьких медных крыс в зале за мраморным Аполлоном.

— Мышей, сэр. Аполлон Сминтий — бог мышей.

— Какая разница. От этой статуи ты спускаешься вниз на два пролета, и в западном крыле, рядом с каминной, есть кухня с кладовкой. А в кладовке стол, под которым я часто прятался, когда был маленьким. Иногда на этом столе стоял ящик с кругами сыра. Давай скажем, что в ящике живет мышь, на шее которой висит ключик от цепи. И этот ключ освобождает мои руки. Да. Ну как, хорошо? Мне кажется, что уж это я запомню.

— Сэр, вы сказали, что жили в Высоком Доме Вечности? — спросил Луговой Мышонок, все еще стоявший на груди Питера. — Тогда, я полагаю, вы должны знать Галена Амадея Уэйлока?

— Конечно. Он мой сын.

— Ого! Это, должен я сказать, великая честь! Еще какая великая! Отец Галена Уэйлока! Вы должны гордиться им, сэр, очень годиться! Эхо его имени звучит повсюду. И, гм, как вы сказали ваше имя?

— Пит.

— О. И что за сны вам снятся?

— Кому какая разница? Лучше скажи мне, что делать дальше. Какой у тебя план?

Луговой Мышонок удивленно дернул усы.

— План? Не имею ни малейшего понятия о каких-то планах.

— Что? Я-то думал что вы, магические животные, всегда знаете, что делать. Ну, ты их знаешь, всякие Коты в Сапогах, животные — тотемы шаманов, фамилиары ведьм, и прочий хлам.

Усы Лугового Мышонка опустились.

— О, прошу прощения. Но, видите ли, мне ничего не сказали толком. И, на самом деле, в этом моя вина. Я знаю только то, что есть кто-то, кто должен спасти Принцессу; и вы должны его спасти.

— У тебя есть идея, кто это может быть?

— Ну, откровенно говоря, э… нет.

— Раса? Цвет? В какой стране живет? На какой планете? Может быть, я должен спасти всю вселенную, прежде чем спасу его.

— Он в ловушке где-то под водой.

— О, спасибо, здорово помог! Сейчас я позову береговую стражу, и они обыщут каждую опрокинутую лодку и каждую затонувшую яхту. После чего я пройду по коридору на руках и зубами разорву горло каждому стражнику.

Луговой Мышонок пожал плечами.

— Простите, сэр.

— А твой командир, ну, офицер, который тебя послал сюда, разве он не дал тебе четкого приказа?

— Нет, на самом деле нет. Наша главнокомандующая, как вы назвали ее, танцует под светом луны и плачет, потому что не помнит своего имени. Видите ли, там, откуда я, мы все делаем иначе.

— Значит я сам. — Питер вздохнул и оглядел свою тюрьму. Ничего, ну буквально ничего, чтобы дало ему хоть малейшую идею. Кроме того, ведь это сон, так что форма камней, положение цепей и дабе паутина на потолке время от времени изменялись.

Он опять поглядел на Лугового Мышонка, стоящего у него на груди. Мышонок нервно теребил усы.

— И как, черт побери, делают дела в стране эльфов?

Луговой Мышонок мигнул черными блестящими глазами-пуговками.

— Ну, сэр, мы все делаем неожиданно. Не думая, доверяясь инстинкту.

— Инстинкт. Великолепно.

— Ну, я же мышь, в конце концов. У нас инстинкт работает совершенно замечательно.

— Дай мне пример.

— Пример… — Луговой Мышонок задумался, потом спросил. — Из всех людей на Земле, кого бы вам хотелось спасти больше всего?

— Мне? Отца, конечно… — Голос Питера помрачнел, — Я просто ненавижу себя за то, что не успел ему сказать… ну, ты знаешь. Рассказать ему все, что у меня на уме.

— И где ваш отец сейчас?

— Болен. В коме.

— А его рассудок?

— Ворон сказал, что в Ахероне…

— Никогда не произносите вслух это имя! — Луговой Мышонок в тревоге уронил трость и хлопнул лапками по круглым ушам.

Питер сел, и Луговой Мышонок прыгнул ему на колено. И тут Питер возбужденно воскликнул:

— Ну конечно! Он и есть тот парень, которого я должен спасти. Он в Ахероне, а Ахерон под водой!

Снаружи раздался чудовищный голос:

— Ты трижды назвал имя самой черной беды! Я, слуга этого имени, пришел. И каждый раз, когда меня освобождают, я расту! Придет время, и я вырасту настолько, что сожру все на Земле!

Дверь камеры слетела с петель. Там, в дверном проеме, на задних лапах стоял ревущий Зверь, пальто каким-то образом упало с его головы и покрыло плечи, так что Зверь казался существом, одетым в плащ, существом, больше любой вещи вокруг, и больше любой вещи снаружи. Темнота и дым струились с его черного меха, кровь капала с чудовищных когтей. На темной треугольной голове сверкали ослепительно белые глаза и клыки.

Далекий колокол пробил ровно шесть раз, и Зверь вошел в комнату.

4

Лицо Зверя

I

Когда темная тварь неуклюже ввалилась в комнату, Луговой Мышонок перепрыгнул с груди Питера на лопатку, и прошептал в ухо Питера:

— Назови его по имени!

— Я не знаю его чертово имя, — в ответ прошипел Питер.

— Там, откуда я пришел, распознают людей не по внешнему виду. Внешность может измениться.

Монстр шагнул вперед, в полутьме его желтые глаза сверкали как зеркала. Питер как-то слышал, что животные не выдерживают человеческий взгляд, и он уставился в глаза огромного зверя.

Тварь выпрямилась, расправила плечи и подняла запятнанный кровавыми пятнами подбородок. Ее глаза оказались мудрее и глубже, чем любые человеческие, и так наполнены величием и ужасом, что Питеру, а не Зверю, пришлось сражаться с собой, чтобы не опустить взгляд. Каким-то образом, он сам не понял как, Питер сообразил, что создание только выглядит, как зверь, но пришло не с человеческого уровня, а с другого, намного более высокого.

Питер глядел в глаза Зверя, и его живот скрутило старым страхом, а горло наполнилось желчью. Мех твари вонял напалмом и жженой травой из каких-то буйных, гниющих и перезрелых джунглей. А еще порохом, газолином, человеческим потом, кровью и закопченным мясом.

— Я знаю тебя, — сказал Питер, потому что вспомнил и этот запах и эти узлы в животе, которые появлялись у него только в то время. — Я знаю тебя…

— Мало кто может глядеть без страха на мое обнаженное лицо, — сказала тварь мяукающим голосом, но в эхе, отразившемся от стен, прозвучали слабые крики тысяч и тысяч далеких людей, крики победы и крики ужаса. — Но я вижу, что мои следы еще на тебе. — Зверь поднял огромный согнутый коготь и указал на шрамы, пересекавшие ноги и живот Питера.

— Война, — сказал Питер. — Ты и я опять повстречались. Черт бы тебя побрал, держись от меня подальше.

В то же мгновение его кровать окружила стена из белого кирпича, и он почувствовал запах соли.

Питер слышал, как Зверь бродит по другую сторону соляной стены, фыркает и царапает когтями каменный пол.

— Смертный, — замяукал ужасный голос, — тысячи лет твой род приносит ваших лучших молодых людей на мои алтари. Руки, ноги и глаза, невинность и надежды, сами жизни этих молодых людей щедро навалены на моих кроваво-красных каменных алтарях. И ты, тоже, отдал мне свою кровь и свои ноги. Нет ни малейшей надежды, что ты опять сможешь ходить. Мне жаль тебя. Проси моего покровительства.

— Ты работаешь на моего врага, — сказал Питер. — Почему ты предлагаешь мне помощь?

— Слушай, — сказал Зверь и послышался грохот массивных звеньев огромной цепи, надетой на него. — Падший архангел, ныне я раб и служу всем остальным монархам. Каждый король и каждая республика, которые призывают меня, разрешают этой цепи соскользнуть еще немного, и всегда обещают опять связать меня, когда придет время, и усеять землю лавровыми венками, а не огнями пожаров. Ни от какого обещания не отрекались чаще, чем от этого. Защищаясь, каждый человек приносит мне жертву, и еще на немного ослабляет цепь. Придет день, цепь лопнет, я освобожусь, и опять люди всего мира будут поклоняться мне, никто не будет даже мечтать о мире, каждый незнакомец станет врагом. В тот день даже ангелы устрашатся меня; весь космос содрогнется, когда прозвучит последний призыв рога на битву конца времени. — Зверь говорил звучным и мелодичным голосом, но в эхе, отражавшемся от стен, звучали тысячи воплей умирающих в муках людей.

— Ну и что? Что, черт побери, все это должно значить? — буркнул Питер.

— Ах, сэр, — тихонько прошептал ему в ухо Луговой Мышонок, — мне не подобает говорить, но я не думаю, что разговаривать с таким созданием хорошая идея…

— Смотри! — сказал Зверь. — Вот что я имею в виду!

Сон изменился. Теперь Питер лежал на увядшей траве, обвивавшей корни высокого голого дерева. Цепь Зверя была прикреплена к кроне дерева таким образом, что он мог ходить по земле вокруг, но не мог подойти к самим корням, тем более что цепь перепуталась, зацепилась за переплетшиеся ветки и держала Зверя на коротком поводке.

— Смотри, где твое оружие, смертный, — прорычал Зверь, указывая вверх.

Цепь крепилась к двум веткам дерева при помощи Мьёлльнира, магического молота. Мьёлльнир лежал поперек обеих веток, его рукоятка был продета в звено цепи таким образом, что, если бы рукоятка выскользнула, цепь могла бы освободиться.

— Позови, и оружие упадет тебе в руки, смертный человек, — сказал Зверь. В твоих руках будет столько силы, что ты, возможно, убьешь всех своих тюремщиков, их кровь зальет пол башни.

— Это трюк Азраила!

— Конечно. Но кто жертва? Я или ты? Почему он закрыл мне глаза, когда хотел поговорить с тобой? Он думает, что у него одного в руках все концы, глупец: я беспристрастный бог, которому в высшей степени безразличны характеры людей: с удовольствием принимаю жертвы как от тех, кто меня ненавидит, так и от тех, кто мне поклоняется. — Пока он говорил, Питер слышал слабый крик миллионов умирающих в муках.

— Эта проклятая штуковина опять парализует мои руки!

— Только руки труса, боящегося взглянуть в лицо войны! — Зверь опять встал на четыре лапы и принялся расхаживать взад и вперед перед деревом, не останавливаясь ни на мгновение, как лев в клетке. — Давай! Вперед! Неужели ты хочешь вымаливать себе свободу у врагов? Обещаю тебе, что в битве сам убью первого же бросившегося на тебя. А потом…

— Да, потом?

— Потом дам тебе в жены одну из моих дочерей. Слушай, и я расскажу тебе о них.

— Одна одета в лохмотья и покрыта шрамами, потому что ее дом сожгли, ее саму изнасиловали пьяные солдаты, и она видела, как мозги ее любимых детей размазывают на пробитых городских стенах; сейчас она оплакивает своего погибшего мужа, лежащего в безвестной могиле где-то далеко за границей.

— Вторая одета в золото, на голове корона с дубовыми листьями, весь мир ждет, когда она милостиво кивнет им. Дети убитых врагов — ее рабы и толкают ее повозку. В одной руке она держит оливковую ветку, в другой — железный скипетр, и никто не осмеливается возразить ей или помешать ее покою.

— Ты можешь жениться на одной из них, если освободишь меня, но они близнецы, и все короли наивно считают, что женились на второй, открывают ворота храма Януса и обнаруживают, что женились на первой.

Луговой Мышонок спрыгнул с лопатки Питера и помчался к Зверю, пища тонким высоким голосом:

— Тебя выгонят из наших стран! Выгонят!

Гигантский Зверь зарычал и поднял одну из своих задних ног, когда мышонок прыгнул на нее. Глаза Зверя превратились в два желтых огненных шара, его страшные когти вспыхивали как молнии; но, по какой-то причине, когда огромный Зверь оказался лицом к лицу с маленькой мышью, в его ужасных глазах появился страх, а поднятая лапа задрожала от нерешительности…

Тут сон закончился и Питер проснулся.

II

Питер лежал в кровати, его руки слегка кололо. Медленно, очень медленно, он начал сгибать пальцы.

Долгое время он лежал, дыша открытым ртом, закрыв глаза и дав чувству победы завладеть телом. Руки. У него опять есть руки.

Внезапно он сообразил, что может почесаться. С большим трудом Питер заставил руки не двигаться. Как же лучше всего использовать свое преимущество? Быть может у него не так много времени…

Он оглядел комнату. Ничего не изменилось. Камера наблюдения над головой; маленькое зарешеченное окно; тележка на колесах с медицинскими инструментами, некоторые на верхней полке, некоторые на нижней. За открытой дверью стражник с тупым выражением на лице.

Позвать молот? Не очень-то хочется. Только если он не сумеет придумать ничего другого.

Питер скрестил средний и безымянный пальцы. Медленно-медленно он переместил запястье влево, так что пальцы глядели на стражника.

— Аполлон! Гиперион! Гелион! — прошептал Питер, не шевеля губами.

Взгляд стражника сразу прояснился. Он стал выглядеть живым, как если за его глазами появилась душа.

И больше ничего, никакой реакции.

— Эй, солдат, подойди, — позвал Питер.

Стражник повернул голову, посмотрел на него, потом опять отвернулся. И все.

— Морфеус! Сомнус! Гипнос! Возьмите его! — прошептал Питер.

И опять ничего не произошло.

— Солдат, — сказал Питер, — я никогда не рассказывал тебе о том, как праздновал Новый Год во Вьетнаме? Целый год мы были в поле, и там не было ничего, кроме грязи, крови и грязной воды. Месяцами не видели теплого мяса и сигареты. Однажды получаем приказ: надо за два дня пересечь двадцать пять миль очень плохой территории и встретиться с отрядами из Кхесана. Так и случилось, было четыре часа и четыре сотни градусов, по меньшей мере, и мы слышали только стук капель, падавших с листьев. Кап, кап, кап, как будто шаги вьетконговцев…

Не раньше чем через полчаса стражник подошел к двери.

— …снаряды нашей собственной долбаной артиллерии. «Дружественный огонь», так они называют его. Тут встает Джефферсон со своим дурацким флагом, который он все это время таскал с собой, начинает размахивать им над головой и кричать. «Эй, мы американцы!». Совсем с ума спрыгнул. Как если бы кто-нибудь мог его услышать. Бамс. Шрапнель шарахнула его по голове, мы схватили его и утянули в грязную воду, потому что не знали, жив он или уже покойник. И тут как раз Рамирес получает радио… — Питер остановился.