Ледяные небеса

— Откуда свинья? — спрашивает кэп за столом. Никто не отвечает, поэтому Шеклтон дает пояснения лично:

— Боцман, Сонгстер и еще пара собак сбежали сегодня утром из клетки и загрызли одну из хрюшек Якобсена. Приятного аппетита, джентльмены.

В некоторые дни нам с Грином приходилось кормить не больше десяти голодных ртов, потому что остальные разбредались кто куда. Мы используем это время, чтобы навести порядок в старых запасах и заложить новые. Засаливается пингвинье и тюленье мясо, я закладываю в хлебную кладовую новые сухари. Тем временем Боцман, Сонгстер, Сью и Рой убивают еще трех норвежских свиней. Не проходит и трех часов, как они уже засолены. В охотничьих угодьях Миссис Чиппи — кладовых на нижней палубе — так же прохладно, как в семь утра зимой в спальне моих родителей, когда я спускался вниз, чтобы позавтракать и идти в школу. При этом на ящике со стеариновыми свечами от Белмонта написано «Специально для жаркого климата»; на упаковке красуется вождь племени, который готовит на костре на заросшем пальмами пляже какие-то яства. При взгляде на стоящие на полках банки и ящики меня охватывает ностальгия. Я вырос с оранжево-синими банками печенья «Хантли и Палмер», золотисто-зелеными банками сиропа «Лайлс» и бутылочками кетчупа «Хайнц». Моя мать знает про дрожжи с солнцем на упаковке: «Они всегда хорошо подходят».

Это знает и Грин, хотя он и не владеет магическими внутренними часами Гвендолин Блэкборо. Но он помогает себе по-другому. В своем деле Грин фантастически изобретателен. Он кладет на дрожжи маленький металлический кружочек. Когда тесто поднимается, насколько нужно, кружок соприкасается с другим куском металла, из-за чего замыкается электрическая цепь, и звенит колокольчик, укрепленный в камбузе, где Грин дремлет или читает прошлогодний выпуск «Иллюстрейтед Лондон ньюс».

Войны не будет… —

гласит заголовок рекламного объявления, под рисунком к которому мелким шрифтом напечатано:

А если война все же будет, своевременно запаситесь мукой от «Стингер»!

Едва ли есть что-либо более важное для моряков, чем еда. Узберд считает, что это объясняется тем, что только еда может хоть немного заменить секс. Об этом я должен еще подумать. Дело в том, что изобретательность кока получила признание на корабле. Грина по-настоящему уважают, потому что ему удается придавать гороху легкий привкус мяты. Мне же известно, что он подмешивает в кастрюлю с горохом немного зубной пасты.

— Увидишь, скоро они снова начнут игру «Чья это порция?» — говорит он мне.

Когда еду делят во время долгих недель во льдах, каждый по очереди закрывает глаза и получает в руки тарелку. Не зная, сколько на ней лежит, он должен назвать того, кому причитается эта порция.

— Так они не смогут упрекнуть меня или тебя в несправедливости, ясно? Эх! Держи ухо востро, когда придется урезать порции. Потом все начнут мечтать о еде, поднимется вой, и многие начнут жаловаться, что они в свое время, даже если это было десять лет тому назад, отказались от добавки.

Невозможно представить себе, что такие люди, как Том Крин и Альфред Читхэм, могут делать что-то подобное, а кроме того, мне кажется примечательным, что Грин все время говорит «они». Почему он выделяет себя? И меня? Я ведь не в счет. Слова Грина напоминают мне маму. «Дождетесь у меня — не получите в свои тарелки ничего, кроме воздуха», — сказала бы она.

— Подумаешь, благородные господа, — продолжает ворчать Грин. — Скоро они начнут обрызгивать себя одеколоном и прятать от самих себя шоколад, чтобы не поправиться.

А ведь ты что-то знаешь, Грин, старая ты жаба. Ведь недаром о любом значительном событии сначала становится известно на камбузе.

Утром я занят тем, что перекладываю белый зельц из кастрюли в бочку. В это время в дверях появляется Гринстрит и с неподражаемой деловитостью человека-машины требует, чтобы я через двадцать минут явился на палубу причесанный, умытый и без остатков еды на пуловере. Я должен отвезти Шеклтона в Гритвикен.

— Сэра? Я, сэр? Почему?

— Не задавайте вопросов, мистер Блэкборо, просто делайте, что вам говорят. В этом нет ничего страшного.

— Точно, сэр?

Совершенно невозможно добиться у старшего помощника капитана «Эндьюранса» хотя бы намека на улыбку. Он пристально смотрит на собеседника до тех пор, пока тот не отводит взгляд.

Стол в «Ритце» напоминает сегодня утром прилавок на блошином рынке. Уорди разложил обломки породы рядом с серо-зелеными клочками мха и лишайника, которые Кларк изучает с помощью лупы, с аппетитом поедая намазанный мармеладом хлеб. Свирепый Марстон приводит в порядок и надписывает свой блокнот для рисования, и Хёрли, которого не напрасно прозвали «Принцем», распространяя запах одеколона, чистит одновременно одну, две или три фотокамеры, разобранные на детали. Фрэнк Хёрли был выбрит до блеска. Норвежцы хотят взять его с собой на охоту на финвала. Я ставлю перед ним четвертую чашку кофе.

Неожиданно компания приходит в движение. Кларк обнаружил что-то на одном из темно-серых камней Уорди, на мой взгляд совершенно непримечательных.

— Где ты его взял? — спрашивает он так невинно, как будто речь идет о галстуке. При этом отчетливо видно, как он волнуется. Мох ли, лишайник ли — все, что Кларк много дней искал в черных валунах Южной Георгии, находилось на этом обломке, который принадлежит Уорди.

Он переходит к делу.

— В этом камне, — медленно говорит он, — сосредоточена вся история Антарктиды. Микроорганизмы лежат на нем слой за слоем, как в салями. Чтобы образовать один слой, уходит десять тысяч лет. Здесь хорошо видно, как накладываются друг на друга биологические и геологические периоды. Фантастика! Можно мне его взять себе?

— Нет, — говорит Уорди, не поднимая взгляда. — Ты можешь только его посмотреть.

Кларк кладет камень обратно на стол, и Марстон с Хёрли смеются.

— Ударьте по нему молотком, вот и получите каждый по куску, — предлагает кто-то из них.

— Нет, нет, все нормально.

Боб Кларк обижен. Он снимает свои очки. Почти слепой и беззащитный, он дышит на стекла и протирает их с таким усердием, как будто рад тому, что может не смотреть на нас достаточно долго. Затем осторожно собирает свои похожие на ветошь лишайники.

— Возможно, я даже ошибаюсь, — говорит он. — Но этим я живу. Наука всегда должна быть оптимистичной? Я считаю это в корне неправильным. Правильно понятое исследование строится на ошибках.

— Послушай, послушай, — усмехается Марстон. — Еще один шаг, и ты ринешься сломя голову в пучину искусства, Бобби. И окажешься среди нас, скептиков!

— Он просто не должен так преувеличивать, — заявляет Уорди, который убрал все камни в ящик, кроме одного, того самого, которым так интересовался Кларк. — Вот, возьми его, Боб. У меня есть еще несколько таких же.

— Сомнение не есть неотъемлемое свойство искусства, Джордж, — спокойно говорит Хёрли, обращаясь к Марстону. С удивительной быстротой он вновь соединил все лежавшие перед ним на столе детали. Теперь там лежат три готовые фотокамеры. — Нужно умело обыгрывать сомнения, не так ли? Это как у эскимосов: они мастера преуменьшения. Чем больше тюленей они ловят и складывают на нарты, тем больше уныния изображают.

— Но я не эскимос, — ворчит Марстон.

Кларк забирает камень, хлопает Уорди по плечу и говорит Марстону:

— Нет, но ты похож на эскимоса.

Когда я убираю посуду, крохотный клочок лишайника Кларка лежит на столе как кучка зеленого песка. Девиз моего отца звучит: «Уменьшай всегда на двадцать процентов». — «На сорок, — обычно говорит на это мама, — сорок лучше».

Мне следует помыться и идти переодеваться.

Прогулка

Когда я выскакиваю на палубу, над Камберлендской бухтой светит солнце. Блестит лед на молчащих уже несколько дней глетчерах, воздух вдалеке колеблется и мерцает, словно от зноя. По воде пробегают маленькие серебристые волны, в которых плавают причудливые обломки льда.

Кругом так тихо, что я слышу, как шумит кровь у меня в голове, и чувствую, что погружаюсь в другой мир, словно при нырянии. Но что это за мир? Я несколько раз громко топаю по настилу палубы, чтобы прогнать ощущение, что я уже в нем. Это безмолвие и покой для меня воплощают всю историю Антарктиды намного лучше, чем микроорганизмы Кларка, историю, где одно столетие одиночества сменялось другим. Над склонами Дьюс-Фелл парит альбатрос, он находится слишком далеко, чтобы можно было услышать его крики. Над верхушками мачт плавучей фабрики по переработке китов, пришвартованной к причалу Якобсена, носится стая крачек, так же отчаянно и безмолвно, как по ночам носятся летучие мыши над Липовым шоссе возле Уска. У фалрепа стоит Фрэнк Хёрли со своей фотокамерой-пауком на спине и знаками призывает меня поторопиться.

— Живее, господин старший стюард!

Две шлюпки уже спущены на воду. В одной сидят викинги, пощипывая свои бороды, в другой ждет Шеклтон. Я спускаюсь вниз по веревочной лестнице. Едва я усаживаюсь перед ним на банку, Сэр безмолвно поднимает палец и указывает им в направлении Гритвикена:

— На юг, хоу!

Я гребу. Это занятие не принадлежит к числу моих любимых. Есть гребцы, способные загнать напарника, и есть гребцы, которые загоняют самих себя. Я — один из них. Когда я гребу, всегда побеждает вода.

Рядом норвежцы везут к причалу Хёрли. Их всего двое. Они сидят на веслах перед Принцем и гребут, и двигаются они вдвое быстрее, чем я на своем ялике.

Между их и нашей лодками появляется разделочная платформа. Толпа раздельщиков в свисающих до самых щиколоток кожаных фартуках режет на куски двух небольших китообразных и приветствует нас, когда мы проплываем мимо.

— Не смотри туда, — спокойно говорит Шеклтон.

Но его предупреждение запаздывает. Не бывает полутораметровых и белоснежных нарвалов. То, что разделывают люди на платформе, — это вполне сформировавшиеся, но неродившиеся детеныши-нарвалы, и хотя я тут же отвернулся и перевел взгляд на Шеклтона, который смотрел на меня озабоченно, меня едва не стошнило.

— Все в порядке?

— Спасибо, сэр.

— Смотрите, Мерс. «Сэр Джеймс Кларк Росс»[8] нанес визит в старый Гритвикен. То, что обычно перерабатывают за месяц, на этом судне успевают сделать в один день. Но это прогресс… иначе он не был бы прогрессом.

Шеклтон внимательно рассматривает отвратительную плавучую фабрику с носа до кормы; он похож на мальчишку, который в первый раз видит оживленную гавань.

— Странно, что мы всегда даем этим новым монстрам имена наших пионеров. Если бы Росс знал, что такую посудину назовут в его честь… Известна вам фамилия Росс?

Я не знаю сэра Джеймса Кларка Росса, но высказываю предположение, что речь может идти о том же Россе, в честь которого названы море Росса и шельф Росса.

— Браво, — одобряет Шеклтон, — вы действительно не дурак. Вы, несомненно, сможете мне сказать, как называются высочайшие вершины, расположенные около моря Росса.

— Вынужден сдаться, сэр.

— Гора Эребус и гора Террор. И почему они так называются?

— Вероятно, потому что кто-то их так окрестил. Неужели Росс, сэр?

— Черт побери, Мерс, верно! «Эребус» и «Террор» — так назывались корабли Росса. — Он хмурится: — А это что такое?

Мы проплываем под кормой. В нее вставлена огромная стальная пластина с щелью. В ней время от времени появляется голова матроса. Из щели вылетают отбросы и шлепаются в отвратительно вонючую воду бухты прямо рядом с нашей лодкой.

— Эй! — кричит Шеклтон, сложив руки рупором. — Погоди, я доберусь до тебя! Тогда я тебе уши-то отрежу!

Пока я, высунув язык, стараюсь как можно плавнее подвести ялик к причалу, Сэр дает волю своему негодованию. То, что он не смог бы сделать перед Якобсеном и его гарпунером Ларсеном, он делает передо мной: он ругает китобоев, которые не имеют права так называться, поскольку нанимаются на такое судно, как «Росс». Охотники на тюленей, говорит он, все же честнее, позволяя называть себя забойщиками тюленей, потому что они убивают этих зверей сотнями тысяч.

Всего со второй попытки я подплываю к причалу и выпрыгиваю на него.

— Какое название этой профессии предлагаете вы, сэр?

— Китозабойщик, — говорит он так серьезно, что я сожалею о своей идиотской иронии.

Мы идем к домам наверху. В небе над разделочной площадкой мечутся сотни птиц. Поморники, буревестники и капские голубки вырывают друг у друга куски мяса и описывают круги над платформой, куда как раз затаскивают тушу кита-горбача, у которой уже отсутствуют хвостовые плавники.

— Белолобые буревестники, — говорит на ходу Шеклтон. — Здесь их нечасто увидишь. — И, не дождавшись моей реакции, добавляет: — У них действительно белый лоб, поверьте мне.

За «Сэром Джеймсом Кларком Россом» появляется китобойное судно, на котором плывет Хёрли. Он стоит на палубе рядом с гарпунером Ларсеном. Корабль называется «Стар Икс». Ревет гудок, и мы слышим гул машин и видим, как забурлила взбитая винтами вода. Белолобые буревестники кричат недовольно и оставляют бухту уходящему кораблю.

Вокруг стола в библиотеке, на котором капитан Якобсен расстелил карту континента, стоят Том Крин, Альфред Читхэм, Фрэнк Уайлд и Шеклтон. Стина Якобсен напекла лепешек и подала их с чаем и мадерой. Выходя, она указывает на стул между книжными полками и подмигивает мне. Это значит, что только она может меня видеть. Для всех остальных мне лучше оставаться незаметным.

Разговор над картой идет о двух вещах. Якобсен не скрывал, что не может дождаться, когда Шеклтон посвятит его в свои планы перехода через Антарктиду. Шеклтон же, напротив, намерен выведать у хозяина Гритвикена все, что тому известно о ледовой обстановке в море Уэдделла. И Сэр достаточно умен для того, чтобы начать первым.

— Мы выходим на двух судах с двумя командами, — говорит он. — Пока вы любезно принимаете «Эндьюранс» и пополняете наши запасы, «Аврора»…

— «Аврора»? — перебивает его Якобсен. — «Аврора» Моусона?

Шеклтон:

— Я выкупил «Аврору» у сэра Дугласа. Как я уже сказал: пока моя команда на «Эндьюрансе», если Господу будет угодно, будет прорываться в свободное ото льда море Уэдделла, Макинтош на «Авроре»…

— Энеас Макинтош?

— Именно он. Макинтош со своими людьми уже должен к этому времени высадиться на другой стороне континента. Точнее говоря, — он склоняется над картой, — здесь, рядом с хижиной Скотта на севере острова Росса.

— Значит, если я вас правильно понимаю, — говорит Якобсен, — речь идет не о переходе в его традиционном понимании, который осуществляет одна группа на санях. Планируется участие двух групп, которые пойдут навстречу друг другу с севера и юга и встретятся где-то посередине. Где точно это произойдет?

Шеклтон глухо отвечает:

— Нигде. Группы не встретятся. Мой план предусматривает, что я с моими людьми пройду весь путь по льдам от моря Уэдделла до моря Росса. Задача группы на море Росса заключается исключительно в том, чтобы оставить запасы провизии северо-западнее ледника Бирдмора. Эта провизия сохранит жизнь моей группы, как только наши припасы закончатся.

Некоторое время Якобсен молча разглядывает карту, после чего говорит:

— Смело. Смело и по-шеклтоновски элегантно. Поздравляю.

— Спасибо. Ваше признание для меня очень важно, капитан.

Фритьоф Якобсен спрашивает, сколько людей войдет в команду, которой предстоит совершить переход через Антарктиду; вместо слова «пересечение» он говорит «трансверс».

— Шесть, — отвечает Шеклтон. — Шесть саней для шести подходящих людей, каждые запряжены девятью собаками.

Меня словно громом поразило, я не могу ни о чем думать. Я все время исходил из того, что мы все рискнем на «трансверс» Антарктиды. Как глупо было в это верить! Конечно, это будут только «подходящие» люди…

Но кто? Кто эти пятеро помимо Шеклтона?

Подключается Фрэнк Уайлд:

— Каким бы фантастичным ни был план Сэра, его осуществление необходимо, чтобы мы проникли в море Уэдделла так далеко на юг, насколько это возможно. Не будете ли вы настолько любезны, капитан, оценить состояние льдов? Наша цель — залив Вакселя.

— Ха! — восклицает Якобсен, смеясь и отворачиваясь от стола. Он из тех парней, что высоко ценят свою внешность, возможно, он является единственным обладателем нафабренных усов в Южных полярных морях. У капитана Якобсена — глазки гусака, маленькие и бдительные, ими он увидел меня, сидящего на стуле среди книг, и спросил: — Вы тоже плывете, молодой человек? Я бы хорошо подумал!

Я огрызаюсь, и он отворачивается от меня на каблуках.

— Залив Вакселя, господин Уайлд, господин Крин, господин Читхэм, сэр Эрнест! Вы говорите о том, чтобы самым холодным летом, которое имеет место в Антарктике с тех пор, как здесь появились люди, дойти до семьдесят седьмого градуса южной широты, и это — на деревянной баркентине! Прошу прощения, но я вам этого не советую. Есть свои причины того, почему Амундсен и Скотт, и вы, Эрнест Шеклтон, шли от моря Росса к полюсу. Ледяной шельф моря Росса представляет собой область нечеловеческого уныния, как вы все знаете, место нехороших предчувствий, вызванных потерей горизонта над бескрайней ледяной равниной. Но вам известно также, что поведение моря Росса относительно предсказуемо, пока удается противостоять тоске и безысходности. В море Уэдделла, напротив, — и Якобсен устремляется прямо к карте, так что Крин и Читхэм вынуждены отскочить в сторону, — там лед не стоит на месте, понимаете? Там он постоянно движется, переворачивается и перемещается вместе с водой. Невообразимо огромная ледяная равнина, усеянная тысячами торосов, которые нередко имеют протяженность в несколько километров, тает, замерзает, разламывается и замерзает снова. Я видел в море Уэдделла торос, господа, который был похож на Великую китайскую стену. Паковый лед, дрейфующий лед, торосы, айсберги — все дрейфует по часовой стрелке со скоростью идущего полным ходом парохода в южном направлении. Примерно на уровне залива Вакселя, господин Уайлд, — тут он засмеялся, — льдины начинают громоздиться друг на друга. Глыбы достигают сотни метров высоты, но кроме того, лед уходит на сотню метров под воду, и тогда его не видно. Дальше все это месиво смещается на север и еще более уплотняется. Конечно, вы правы, сэр Эрнест, можно пробиться через море Уэдделла. Уэдделл это показал. Но сегодня мы знаем, как ему повезло. Он обнаружил тогда окруженную паковым льдом область чистой воды площадью в сотню тысяч квадратных километров. Причиной было, как я полагаю, необычно теплое лето. В этом году как раз наоборот. Спросите моих людей, если не верите мне, господин Читхэм, я вижу, что у вас другое мнение, спросите их, и эти простодушные китобои подтвердят вам: море Уэдделла покрыто льдами. — Якобсен сложил руки за спиной. — Ваш план великолепен и смел, сэр, возможно, вы набрали самых лучших людей, так что мне повезло пригласить вас всех в гости… боюсь, вы идете на слишком большой риск. Поэтому я решительно возражаю. Сделать что-то другое было бы с моей стороны большой неосмотрительностью.

Шеклтон отходит от стола и направляется в мою сторону. Подойдя совсем близко, он поворачивается и движется вдоль уставленной книжными шкафами стены. Выражение лица у него снова столь же мрачное, как и в лодке. Время от времени он проводит пальцем по корешкам книг. Вдруг он спрашивает Крина, не глядя на него:

— Том, а ты что думаешь?

Крин потирает ладонью затылок. Нетерпеливому Якобсену должно казаться, что обладатель медали за храбрость, этот молчаливый великан, которому он едва по грудь, колеблется. Но в словах Крина, произнесенных глухим басом, нет и следа нерешительности. Как раз наоборот.