СЛЕЗЫ НА ЛЕПЕСТКАХ РОЗ

– Черт побери, женщина! – Его кулак с такой силой опустился на столешницу, что едва не расколол ее. Рэнди не дрогнула. До сих пор Патрика никто не обвинял ни в равнодушии, ни в трусости. На подбородке у него лихорадочно пульсировала жилка, а он думал о том, чего она, собственно, добивается и почему это так для нее важно. Его голос прозвучал неожиданно мягко:

– А что бы ты сделала на моем месте?

– То самое, ради чего ты здесь появился.

– То са… Да ты что, разум потеряла? Она же слепая!

– Ну и что? – Черный, сверкающий взгляд Рэнди не отрывался от него, переворачивал в нем все мысли с ног на голову. Осуждение, которого совсем не было в Джордане, когда он молча вел ее за руку к дому, жгучим пламенем исходило из глаз негритянки.

Раздраженным жестом он отпихнул от себя рюмку.

Ему нужна ясная голова, не затуманенная алкоголем.

Он открыл было рот, чтобы ответить, но лишь безмолвно покачал головой.

Ухватив отвергнутую им рюмку, Рэнди поднесла ее к губам и глядела на Патрика поверх края – без всякого сочувствия. Сделав глоток, почувствовала, как янтарная жидкость теплом разлилась внутри, успокаивая натянутые нервы. Ждала, потягивая коньяк.

– Послушай, Рэнди, – нетерпеливо начал Патрик. Не стану отрицать, что я примчался сюда, не собираясь щадить ничьих чувств. Но я же не знал. Я же не мог знать.

– Ты приехал сюда, желая получить Джордану, ударила в самое больное место Рэнди. – И, по твоему собственному признанию, тебе плевать было на то, через кого придется переступить, чтобы добраться до нее.

Патрик выругался сквозь зубы, набрал побольше воздуха – и ощутил, как с трудом

завоеванное спокойствие покидает его.

– Да! – рявкнул он, стараясь удержать новую вспышку ярости. Негритянка видела его насквозь и не желала никаких изворотов. Рэнди желала правды. А ему – такого с ним давно не было – правда причиняла боль. Жгла. И будет жечь впредь.

Он снова глотнул воздуха, словно утопающий перед тем, как в последний раз скрыться под водой.

– Да, – почти устало признал он. – Я приехал сюда, мечтая получить Джордану. Чертово нахальство распирало меня, я был уверен в своей победе. Мне плевать было на то, что могли сказать по этому поводу окружающие. Я хотел завоевать ее.

– А дальше что?

– А дальше – обычное течение…, связи…, романа, если тебе больше нравится это слово.

– Течение? Как во время гриппа или свинки. Только приятнее. А теперь у тебя какие намерения?

– Никаких.

У Рэнди упало сердце. Она рискнула – и проиграла. Патрик человек сложный. Уверенный. Проницательный. Его можно застать врасплох один раз, максимум два. Но, уж конечно, не три. И ей ли, уличной проститутке, тягаться с ним! Ничего она не может поделать, чтобы удержать его, чтобы не выпустить его, не дать уйти из жизни Джорданы.

А может, оно и к лучшему.

Слишком уж он жесткий, непреклонный. Если он останется, безмятежная жизнь Джорданы наверняка омрачится, без боли не бывает любви. Но есть боль, которую стоит перенести. Вещественным доказательством этого Рэнди считала дочку.

Джордане в жизни нужно больше, чем только работа или друзья. Ей нужен мужчина. Такой, как Патрик.

Жесткий, непреклонный, властный. Способный одолеть ее тягу к затворничеству. В последние месяцы Джордана, несмотря на всю свою отвагу, медленно, но упорно отстранялась от жизни, так и не познав ее.

Я должна это остановить, подумала Рэнди с обновленной упрямой решимостью. Раз уж сложилась такая драматическая ситуация, раз уж Патрик здесь, она так легко не сдастся.

– Ты встретил женщину, и что-то в ней тронуло тебя. Да так сильно, что ты перевернул небо и землю, чтобы ее разыскать. Она же не изменилась. Та самая женщина, ради которой ты прилетел с другого конца света. – Рэнди потянулась к рюмке, оказавшейся пустой. Поставив ее на стол, она изо всех сил пыталась придать голосу твердость. – Слепота не делает ее менее прекрасной. Или менее желанной.

– Делает, – проговорила от двери Джордана. – Перестань его уговаривать, Патрик крутанулся на стуле, локтем задев рюмку.

Рэнди успела ее подхватить, но, даже если бы рюмка разбилась вдребезги, Патрик вряд ли это заметил бы.

Он впился глазами в Джордану, охватил ее взглядом с головы до ног.

Да, небольшое отличие было, теперь он это видел лишь потому, что знал.

Но оно не делало ее ни менее прекрасной, ни менее желанной. Она переоделась из белого платьица в алый сарафан, подхваченный тесемкой на шее и оставлявший плечи открытыми. Копна волос откинута за спину, но там и тут золотисто-платиновые влажные локоны выбивались, падали на лицо и на плечи. Кожа отливала на солнце нежным блеском.

Воплощенное целомудрие в девственно-белом наряде исчезло, уступив место соблазнительной, теплой женщине. Лицо без следов косметики, платье, небрежная прическа создавали образ не детской невинности, но женщины, которую хочется обнимать. Которую хочется прижать к себе, чтобы зарыться лицом в водопад волос, освободить тесемки сарафана и обнаружить под ним все ее дивные тайны.

Тайны, которых ему никогда не открыть.

Скрипнув зубами, Патрик оторвал от Джорданы взгляд и посмотрел ей за спину, ожидая увидеть Конроя на шаг позади нее. Жаждавшая выхода ярость вспыхнула с новой силой. Копрой обязан был бы находиться рядом. Хотя, с отвращением подумал он, защитник из этого фотографа никудышный. Разве можно доверять ему такое беспомощное существо?

– Где твой дружок? – прорычал он. – Который гоняет тебя взад-вперед по лугу в нескольких дюймах от озера?

– При чем тут "гоняет"? Он выполнял свою работу, – возразила Джордана.

– Его работа. Твоя жизнь. – Если бы не душивший его гнев, Патрика восхитила бы ее доверчивость. Сам он не доверял никому, кроме Рейфа.

– Филипп мой давнишний друг. Он меня никогда не обидит.

– Ну, и где же он сейчас, твой друг? – В данный момент ему меньше всего хотелось увидеть физиономию Конроя, и все же он злился, что того здесь нет.

Как злился на Рэнди за ее безжалостность. На Джордану – за то, что она все равно желанна. На себя самого – за то, что по-прежнему хочет ее…

Воспоминание о том, как его наглый натиск заставил ее ринуться навстречу смертельной опасности, только подливало масла в огонь. Привыкший смотреть фактам прямо в лицо, сейчас, в необычном для себя помрачении, он возлагал всю вину на Конроя.

– Сколько недель он упорно противился всем моим попыткам тебя разыскать – и вдруг смылся, бросив тебя на мое попечение. Где же твой доблестный рыцарь? – Патрик буквально исходил ядом. – Боится?

– Чего ему бояться? Я дома – и в безопасности.

Патрик подавил горький смешок, гадая, верит ли она сама в то, что говорит. В безопасности? После того поцелуя на лугу? Даже самое невинное создание не может быть до такой степени наивным.

А насколько невинно это создание? Любой мужчина способен выложить цену журнала, купить ее снимок и погрузиться в очарование золотой грезы. А вдруг какому-нибудь счастливцу удалось превратить эти надежды в реальность и погрузиться в очарование живой женщины? Скольким это удалось? Недостойные подозрения. Раньше он даже не думал, сколь болезненны могут быть уколы ревности.

Против ревности у Патрика защиты не было – она была абсолютно чужда его натуре. А теперь вдруг взялась откуда-то, затаилась глубоко внутри, как гадюка отравляя все его мысли. До Джорданы ни одна женщина не значила для него так много, чтобы злиться при мысли о прикосновении к ней другого мужчины.

– Ты зря сердишься на Филиппа. Считаешь, что он меня предал, но это вовсе не так. Он хотел остаться, но я сама попросила его уехать. – Прежде чем Патрик сумел придумать очередной резкий выпад, она обернулась к негритянке, наблюдавшей за ними, как мамальвица за своим выводком. – Рэнди? – Как и тогда, на лугу, с Филиппом, Джордана протянула руку, ожидая, пока Рэнди возьмет ее. – Ты нас не оставишь? Мне надо поговорить с мистером Маккэлемом. Это не долго.

Рэнди обхватила обеими ладонями ладонь Джорданы, всматриваясь в спокойное лицо подруги.

– Ты уверена, что надо поговорить?

– Уверена.

Рэнди еще на миг задержала пальцы на ладони Джорданы и ушла, бросив Патрику предупреждающий взгляд. Ее шаги постепенно стихли, и в кухне повисла тишина. Патрик хотел, чтобы Джордана сама нарушила молчание, но понимал, что она не сделает этого. Первый шаг был за ним.

Она стояла так близко, что до него доносился аромат ее духов. Солнце, цветы и Джордана. Неотделимы друг от друга, он знал, что для него они навсегда останутся одним целым.

– После спектакля на лугу ты имеешь полное право ненавидеть меня.

– В спектакле на лугу виноваты мы оба. Мне не за что тебя ненавидеть.

Она, разумеется, деликатничала, но Патрик не стал спорить.

– Ты меня боишься, Джордана?

– Нет. – Потом, покачав головой, добавила: Впрочем, иногда ты меня пугаешь. Но не сейчас. Она дотронулась до его руки, задержала ладонь на локте и улыбнулась чуть задумчиво. – Пойдем посидим в саду. Рэнди говорит, что это самое чудесное время дня.

Чувствуя ее пальцы на своем локте, Патрик вышел вместе с ней в сад и, слегка поддерживая ее, направился к садовому столику, за который они уселись.

Когда Джордана взглянула на него через стол, он не мог отделаться от жуткого ощущения, что эти незрячие глаза видят под внешней оболочкой настоящего, спрятанного от всего мира Патрика.

– Ты что-нибудь можешь видеть? – Голос его бестактным, назойливым скрежетом нарушил безмятежность сада.

– Свет, тьму. Неясные тени – когда условия хорошие. – Она была бесстрастна до такой степени, как будто вела разговор о погоде.

– А сейчас хорошие условия? Ты видишь меня?

– Нет, Патрик, – сказала она почти нежно, словно понимала, что ее слова доставляют ему боль. – То, в чем мне отказывает зрение, компенсируют другие чувства. Ты сейчас сидишь. Голос звучит со мной на одном уровне. Если бы ты стоял, он доносился бы сверху. – Джордана легонько хмыкнула. – Здравый смысл подсказывает, что ты сидишь напротив меня, поскольку я слышала скрип стула о гравий и еще потому, что больше здесь сесть некуда.

– Тогда, в ресторане, я мог бы поклясться…

– Ты был всего лишь голосом. Я не могла увидеть тебя. И никогда не увижу.

Он вспомнил, как лежала на руке Конроя ее рука, как она пробиралась между крошечными столиками.

Уверенная, спокойная. Изящные пальцы, скользящие по креслу, осторожно изучающие, узнающие. Пустой бокал в ее поднятой руке, а потом, наполненный, аккуратно опустившийся на стол. Ее удивление при появлении незнакомца. Смущение, робость, колебание не знакомый ли?

Реакции, действия, превратившиеся в инстинкты.

Укоренившиеся настолько, что справлялись с любой неожиданностью. Привычки, воспитанные годами.

Патрик вдруг понял, что сжимает край стола, и заставил себя расслабиться.

– А ты давно не видишь?

– С рождения.

Он шумно выдохнул. Почему-то он не был готов к такому ответу. Думал, что много лет, но не всегда.

Страшно было представить, что она никогда не видела солнца, цветка или, например, утра, как в его любимой Шотландии. Значит, она и понятия не имеет, насколько прекрасна.

– Как? – глухо повис между ними его вопрос. Наверное, это жестоко и грубо, но Патрику нужно было знать.

Если ее и задела его бестактность, Джордана этого не показала. Она даже не отвернулась, не отвела глаз.

– Я родилась преждевременно. В боксе для новорожденных что-то случилось. Двадцать восемь лет назад это не было редкостью.

– Но ведь твоя семья должна была что-то делать, искать пути, возможности лечения. Медицина постоянно развивается. Каждый день появляются новые лекарства, новые методы.

– Да, меня пытались лечить. Папа не оставлял попыток до самой смерти. Мне тогда было девять. А потом бабушка махнула на это дело рукой. Раз необратимое повреждение, сказала она тогда, нечего и стараться… По крайней мере в этом она оказалась права. Что-то промелькнуло на ее лице, что-то доселе не виданное Патриком. Промелькнуло и исчезло – слишком быстро, чтобы он смог это распознать.

– Бабушку твоя слепота возмущала, не так ли? Он сделал попытку объяснить непонятный промельк. Она стеснялась твоей неполноценности?

– Да, она меня презирала. – Улыбка ее стала мрачной, и Патрик удивился, что в незрячих глазах может быть столько тоски. Но она быстро взяла себя в руки и продолжала будничным тоном:

– За неполноценность и за то, что я не мальчик, который унаследовал бы фамилию Даниэль. Теперь, когда моя мама снова вышла замуж и живет в Швейцарии, из нашей семьи остались только мы двое, бабушка Эмма и я. Желчная старуха и слепая внучка. Последние из династии Даниэлей.

– Ты не поддерживаешь отношений с бабушкой?

– Она отказалась видеть меня с тех пор, как мне исполнилось восемнадцать.

– И что же произошло, когда тебе исполнилось восемнадцать, Джордана? – спросил Патрик, недоумевая, какой проступок могло совершить существо столь юное и к тому же почти беспомощное.

– Ничего особенного, просто моя бабушка – истинная южанка, гордая, чопорная, с допотопными понятиями о фамильной чести. Она помнит те времена, когда дети вроде меня считались позором для семьи, их положено было прятать от посторонних глаз. У нее вообще тяжелый нрав, мама тоже не смогла с ней ужиться после смерти отца. В конце концов мой позор открылся, и сочувствие знакомых бабушку доконало. У нас с ней есть одна общая черта – мы обе ненавидим жалость. Но эта черта нас не сблизила, наоборот – как только я повзрослела, мы разошлись окончательно и бесповоротно.

Сострадание было не в натуре Патрика, все единодушно считали его человеком черствым. И все же сейчас, слушая печальный рассказ Джорданы в освещенном угасающим солнцем саду, он мечтал привлечь ее к себе, утешить, излить искреннее негодование, вызванное жестокостью несгибаемой Эммы Даниэль.

Ощущение было слишком новым, для него не находилось слов. Момент оказался упущен. Он молчал, удивляясь про себя, почему Джордана, столько недель избегавшая его, теперь решила рассказать почти незнакомому человеку эту глубоко личную историю. Он понимал, что она к таким излияниям не привыкла и, может быть, откровенничает впервые в жизни.

Как будто устав от напряжения, Джордана легонько прикоснулась кончиками пальцев к вискам, где бились под тонкой кожей жилки. Потом медленно провела ладонью по волосам, пытаясь пригладить их пальцами, но лишь растрепала еще больше.

Для всего мира она была мечтой, ускользающим миражем. Сейчас, здесь, в своем саду, она была женщиной из плоти и крови, со своими заботами. Если мир еще не весь был у ее ног, он рухнул бы, увидев такую Джордану.

– У меня есть вопросы, Патрик. – Ее гладкий лоб перерезала морщинка. Она покачала головой, не зная, с чего начать. – Мне известно о тебе довольно много.

Когда ты начал меня разыскивать, Рэнди посчитала своим долгом узнать о тебе все, что можно. Феноменальные успехи в бизнесе, в спорте, у женщин – и бульварные, и респектабельные газеты постоянно докладывают публике об этом. Я знаю про твои владения в Шотландии, про отца, про вашу близость. Только мать осталась как-то в тени. О ней ничего нет. Как будто ее не существовало. Нетрудно предположить, что есть другой, скрытый Патрик, который глубже своего газетного двойника. Так же как есть другая Джордана, нисколько не похожая на Джордану с обложек журналов. Правда бывает так далека от бульварных сказок.

Джордана сама услышала горечь в своем голосе. С горечью она распростилась давно. И вот теперь появление Патрика…

– Задавай свои вопросы, Джордана.

Патрик не мог отделаться от мысли, что еще двадцать четыре часа назад он не стал бы делать подобных уступок. И вообще не стал бы их делать никому, кроме Джорданы.

– Мои вопросы очень просты. Они начинаются с "почему".

– Задавай свои "почему", если они смогут успокоить тебя. – Услышь Патрик в своем голосе нежность, он был бы поражен, но он к себе не прислушивался, поскольку все его мысли были устремлены на встревоженную женщину, сидевшую напротив него.

– Ты обещаешь сказать мне правду? – Все, что она узнала об этом человеке, говорило о его прямоте. Но будет ли он и с ней таким же откровенным? – Правду, какой бы горькой она ни была?

– Да.