Кузина Бетта

— Ну, это одно и то же, что поженить голод и жажду: он рабочий, я работница, а если у нас будут дети, они тоже станут рабочими... Нет, нет, мы любим друг друга духовно... Это дешевле обходится!

— Почему ты прячешь его? — спросила Гортензия.

— На нем рабочая блуза, — отвечала, смеясь, старая дева.

— А ты его любишь? — спросила баронесса.

— О, конечно! Я люблю этого херувима ради него самого. Вот уже четыре года я ношу его образ в своем сердце.

— Ну а если ты любишь его ради него самого, — сказала баронесса серьезно, — и если он вправду существует, ты перед ним очень виновата. Ты не знаешь, что значит любить.

— О, все мы знаем это от рождения!.. — сказала кузина Бетта.

— Нет, есть женщины, которые любят и все же остаются эгоистками, и ты одна из них!..

Лизбета опустила голову, и взгляд ее привел бы в трепет всякого, кто бы его уловил, но она не поднимала глаз от вышивания. .

— Если б ты представила нам своего воображаемого возлюбленного, Гектор мог бы устроить его на какую-нибудь хорошую должность.

— Это невозможно, — сказала кузина Бетта.

— Но почему?

— Он, кажется, поляк, эмигрант...

— Повстанец? — воскликнула Гортензия. — Какая ты счастливая!.. Он участвовал в заговоре?

— Да, он дрался за Польшу. Он был преподавателем в гимназии, ученики которой подняли бунт, а так как его назначил туда великий князь Константин[21], ему нечего было ждать пощады...

— Преподавателем чего?

— Рисования!..

— И он бежал в Париж после поражения?..

— В тысяча восемьсот тридцать третьем году он всю Германию пешком прошел...

— Бедный молодой человек! А сколько ему лет?..

— Только что минуло двадцать четыре года, когда началось восстание, а теперь ему двадцать девять лет...

— Значит, он на пятнадцать лет моложе тебя, — сказала баронесса.

— Чем же он живет? — спросила Гортензия.

— Своим талантом.

— А-а!.. Он дает уроки?

— Нет, — отвечала кузина Бетта, — он их получает, и какие жестокие!..

— А имя у него красивое?

— Венцеслав!

— Богатое, однако, воображение у старых дев! — вскричала баронесса. — Ты так рассказываешь, будто все это чистая правда, Лизбета!

— Неужели ты не видишь, мама, что ее поляк приучен к кнуту, а Бетта напоминает ему эту прелесть родных краев.

Три женщины расхохотались, а Гортензия запела: «О Венцеслав! Кумир души моей!» — на мотив «О Матильда!..». И на несколько минут как будто заключено было перемирие.

— Девчонки воображают, что их одних только и можно любить, — сказала Бетта, взглянув в упор на Гортензию, когда та подошла к ней.

— Послушай, — отвечала Гортензия, оставшись наедине со своей кузиной, — докажи мне, что Венцеслав не выдумка, и я подарю тебе мою желтую кашемировую шаль.

— Ну, слушай. Он — граф.

— Все поляки графы.

— Но ведь он не поляк, он из Ли... ва... Ливо...

— Из Литвы?

— Нет

— Из Ливонии?

— Да, да!

— А как его фамилия?

— Ну, хорошо, поглядим, способна ли ты хранить тайну...

— О кузина, я буду нема...

— Как рыба?

— Как рыба!

— Клянешься вечной жизнью?

— Клянусь!

— Нет, поклянись лучше своим земным счастьем!

— Клянусь!

— Ну, ладно! Имя его граф Венцеслав Стейнбок!

— Погоди, так звали одного из генералов Карла Двенадцатого.

— То был его троюродный дед! Отец его поселился в Ливонии после смерти шведского короля; но он потерял все свое богатство во время кампании тысяча восемьсот двенадцатого года и умер, оставив ребенка восьми лет без всяких средств. Великий князь Константин, из уважения к имени Стейнбоков, принял его под свое покровительство и поместил в школу...

— Я не отрекаюсь от своих слов, — отвечала Гортензия, — дай мне какое-нибудь доказательство, что он действительно существует, и ты получишь мою желтую шаль! Ах, что за цвет! Ну, право, как будто нарочно создан для брюнеток!

— А ты сохранишь мою тайну?

— Я посвящу тебя в свои тайны.

— Ну, хорошо! В следующий раз, когда я приду к вам, при мне будет доказательство...

— Но не забудь, лучшее доказательство — сам возлюбленный, — сказала Гортензия.

Кузина Бетта, попав в Париж, пришла в восхищение от кашемировых шалей, и ее заветной мечтою стало получить желтую кашемировую шаль, подаренную бароном жене в 1808 году, а в 1830 году, по обычаю некоторых семей, перешедшую от матери к дочери. За последние десять лет шаль изрядно поблекла, но эта драгоценная ткань, хранившаяся в шкатулке из сандалового дерева, представлялась старой деве, как и вся обстановка баронессы, вечно новой. И вот Бетта принесла в своем ридикюле вещицу, которую она собиралась преподнести баронессе в день ее рождения и которая, как она думала, должна была послужить доказательством существования фантастического возлюбленного.

То была серебряная печатка, представляющая собою три прислоненные друг к другу спиной фигурки, обвитые листвой и поддерживающие земной шар. Фигуры эти изображали Веру, Надежду и Любовь. Ногами своими они попирали раздиравших друг друга чудовищ, между которыми извивался символический змей. В 1846 году, после того как ваятели, подобные мадмуазель де Фово, Вагнеру, Жанесту, Фроман-Мерису, и такие мастера деревянной скульптуры, как Льенар, шагнули далеко вперед в искусстве Бенвенуто Челлини, вещица Венцеслава никого бы не удивила; но за десять лет до этого вполне естественно было, что молодая девушка, знавшая толк в ювелирных изделиях, буквально замерла, взяв в руки печатку, которую кузина Бетта подала ей со словами: «Ну, как ты это находишь?» Фигуры и по своему рисунку, и по тому, как ложились складки их одежды, и по пластичности свидетельствовали, что скульптор — последователь школы Рафаэля; по манере исполнения они напоминали собою школу флорентийских мастеров, которую создали Донателло, Брунелески, Гиберти, Бенвенуто Челлини, Джованни из Болоньи и прочие. Французское Возрождение не создавало сплетения чудовищ более прихотливого, нежели то символическое изображение пороков, которое вычеканено было на этой печатке. Пальмы, папоротники, камыши, тростники, обрамлявшие фигуры трех добродетелей, расположены были с таким вкусом, так мастерски, что могли бы привести в отчаяние любого ваятеля. На ленте, соединяющей головы трех фигур, можно было различить букву W, изображение серны и слово fecit[22].

— Кто же создал это? — спросила Гортензия.

— Мой возлюбленный! — отвечала кузина Бетта. — На эту штучку потрачено десять месяцев. Я больше зарабатываю своими темляками... Венцеслав говорил мне, что Стейнбок означает по-немецки горное животное, иначе говоря, серна. Он хочет так подписывать свои скульптуры... Ну-с, подавай-ка мне желтую шаль!..

— Почему?

— Да разве я могла бы купить такую драгоценность? Могла бы заказать ее? Ведь это мне не по средствам! Значит, она мне подарена. А кто может делать такие подарки? Только возлюбленный!

Из осторожности Гортензия постаралась скрыть свое восхищение, чтобы не встревожить Лизбету Фишер, но ее охватил тот внутренний трепет, который испытывают люди с душой, открытой для восприятия красоты, когда им случается неожиданно увидеть совершенное произведение искусства.

— Право, это очень мило! — сказала она.

— Да, очень мило, — подтвердила старая дева. — Но желтая шаль, по-моему, куда лучше. Так вот, деточка, мой возлюбленный трудится без устали. За то время, что он в Париже, он сделал три или четыре безделушки в таком же вкусе, и вот плоды четырех лет обучения и труда! Он обучался у литейщиков, формовщиков, ювелиров... Сколько денег на это ушло, просто ужас! Нынче он мне сказал, что надобно обождать еще несколько месяцев, и он будет знаменит и богат...

— Стало быть, ты с ним встречаешься?

— Помилуй! Не думаешь ли ты, что все это басни? Шутки шутками, а все-таки я сказала тебе правду.

— И он любит тебя? — живо спросила Гортензия.

— Обожает! — отвечала кузина Бетта, становясь серьезной. — Видишь ли, детка, он знал только бледных, безжизненных женщин. Ведь на Севере они все такие! А тут перед ним смуглая, стройная девушка, вот у него и загорелось сердце. Но, молчок! Ты мне обещала.

— Его постигнет та же участь, что и пятерых прежних, — сказала Гортензия, рассматривая печатку и состроив насмешливую мину.

— Шестерых, сударыня! Одного я оставила в Лотарингии; тот ради меня еще и теперь луну с неба достал бы!

— Ну, этот поступает лучше, — отвечала Гортензия. — Он преподносит тебе солнце.

— А разве солнце можно обратить в звонкую монету? — спросила старая дева. — Чтобы пользоваться солнцем, надо иметь большие земельные владения.

Шутки, следовавшие одна за другой и, как обычно, сопровождавшиеся разными шалостями и смехом собеседниц, еще усугубляли терзания баронессы, ибо, глядя, как с девической беззаботностью веселилась Гортензия, она не могла не думать о будущем, которое грозило сменить эти светлые дни.

— Однако ж, если он дарит тебе такие безделушки, на которые потрачено полгода труда, значит, он чем-то очень тебе обязан? — спросила Гортензия, ибо эта прекрасная вещица навела ее на размышления.

— Ах! Ты хочешь сразу же узнать слишком многое! — отвечала кузина Бетта. — Но, постой... Послушай, я посвящу тебя в заговор.

— И твой возлюбленный в нем участвует?

— А тебе хочется посмотреть на него? Ну уж нет! Старые девы умеют прятать свои сокровища!.. Я своего Венцеслава скрывала целых пять лет... Оставь-ка нас в покое! Видишь ли, у меня нет ни кошки, ни канарейки, ни собачки, а нужно же вашей старой козе любить кого-нибудь! Ну вот я и завела себе бедняжку поляка.

— Есть у него усы?

— Да еще какие длинные! Вот такие! — отвечала Бетта, разматывая нитку с катушки.

Она всегда приносила с собой рукоделье и работала, пока не звали к столу.

— Если ты будешь приставать ко мне с вопросами, ты ничего не узнаешь, — продолжала она. — Тебе только двадцать два года, а ты болтливее меня, хотя мне сорок два, и даже сорок три.

— Молчу, молчу, — сказала Гортензия.

— Мой возлюбленный отлил в бронзе группу в десять дюймов вышиной, — продолжала кузина Бетта. — Он изобразил Самсона, раздирающего пасть льва; эту вещицу он зарыл в землю и дал бронзе позеленеть для того, чтобы ее можно было счесть ровесницей самого Самсона. Это чудо искусства выставлено в лавке антиквара на площади Карусели, около моего дома. Твой отец хорошо знаком с господином Попино, министром торговли и земледелия, и с графом Растиньяком, пусть бы он поговорил с ними об этой группе: сказал бы, что случайно проходил мимо лавки и видел там прекрасную старинную вещь. Важные господа, сдается мне, охотнее тратятся на такие безделки, чем на наши темляки. Стоит им купить группу или хотя бы зайти в лавку взглянуть на этот негодный кусок меди, и карьера моего возлюбленного была бы обеспечена. Бедный мальчик воображает, что такой пустячок может сойти за античную вещь и ему за нее дорого заплатят. А что, если и в самом деле ее купит какой-нибудь министр! Тогда Венцеслав представится ему как автор и сразу же войдет в славу. Ох, и мнит же о себе этот мальчишка! Гордости у него хватит на двух новоиспеченных графов!..

— Он второй Микеланджело. Но для влюбленного он, как видно, не совсем потерял разум, — сказала Гортензия. — А во что он оценивает свою группу?

— В полторы тысячи франков... Торговец не может продать ее дешевле, — ведь ему надо получить за комиссию.

— Отец состоит теперь королевским комиссаром[23], — сказала Гортензия, — каждый день он встречается в палате с обоими министрами — и с Попино и с Растиньяком; он устроит твое дело, положись на меня. Вы разбогатеете, графиня Стейнбок!

— О нет! Мой будущий супруг чересчур ленив, он целыми неделями возится с красным воском, а дело ни с места. Э-эх! Он всю свою жизнь проводит в Лувре, в библиотеке, рассматривает гравюры, копирует... Он просто бездельник!

Обе кузины изощрялись в шутках. Гортензия смеялась, но натянутым смехом, потому что ее охватила любовь, которая знакома всем юным девушкам, — любовь к неизвестному, любовь смутная, когда мысли порою кружат вокруг случайно возникшего образа, как оседают снежинки на соломинках, прибитых ветром к оконному стеклу, расцвечивая его затейливым узором. В течение десяти месяцев она создавала в своем воображении живой образ фантастического возлюбленного кузины, в существование которого она не верила, ибо, как и мать, думала, что Бетта осудила себя на вечное безбрачие; и вот в одну неделю призрак превратился в графа Венцеслава Стейнбока, мечта воплотилась, туман принял реальный облик молодого человека тридцати лет. Печатка, которую она держала в руке, стала своего рода светозарным благовещанием гения и обрела силу талисмана. Гортензия чувствовала себя такой счастливой, что уже начинала бояться, как бы эта сказка не оказалась правдой; кровь в ней забродила, она хохотала, как безумная, желая ввести в заблуждение кузину.

— Послушай, мне кажется, дверь в гостиную открыта, — сказала кузина Бетта. — Пойдем поглядим, не ушел ли господин Кревель.

— Мама последние два дня что-то очень грустна. Видимо, брак, о котором шла речь, расстроился...

— Полно! Все еще может наладиться. Речь идет (могу тебе это сказать) об одном советнике кассационного суда. Желала бы ты стать супругой председателя судебной палаты? Ладно, если все зависит от господина Кревеля, он непременно что-нибудь да расскажет мне, и завтра я буду знать, есть ли надежда...

— Кузина, оставь мне печатку, — попросила Гортензия. — Я ее никому не покажу... Мамино рождение будет через месяц, я верну тебе с утра...

— Нет, отдай мне ее... Нужно еще сделать футляр.

— Но я хочу ее показать папе, и, когда он обратится к министру, у него, по крайней мере, будет представление о художнике: ведь знатоки не должны срамиться, — сказала Гортензия.

— Ну, хорошо! Об одном только тебя прошу: не показывай печатку матери. Если Аделина узнает о моем возлюбленном, она станет смеяться надо мной.

— Обещаю.

Кузины подошли к двери будуара, и как раз в эту минуту баронесса лишилась чувств. Но достаточно было дочери вскрикнуть, чтобы мать пришла в себя. Бетта побежала за нюхательной солью и, воротившись, уже застала их в объятиях друг у друга: мать успокаивала Гортензию, говоря:

— Ничего, ничего, просто нервы... А вот и отец, — прибавила она, узнав звонок барона. — Не говори ему...