Снайперские дуэли. Звезды на винтовке

На территории Карелии с начала войны мне удалось уничтожить трех таких «кукушек». Одной из них была женщина.

— Снайпер — это сверхметкий стрелок, поражающий особо важные цели, — рассказывал нам лейтенант Буторин. — Его винтовка с оптическим прицелом служит для ведения точной стрельбы с ближних и средних дистанций по появляющимся и быстро исчезающим, открытым и замаскированным одиночным целям.

Он взял снайперку и высоко поднял ее.

— Эта винтовочка дает возможность результативно вести стрельбу в пределах от ста до тысячи трехсот метров. Без оптики — от ста до восьмисот. И заметьте, обеспечивает хорошие результаты стрельбы и в сумерках, и на рассвете, и при закате солнца, и в пасмурную погоду. Надо только по-настоящему овладеть ею, этой винтовкой. В этом теперь ваша задача.

И мы овладевали… После занятий курсанты с ног валились от усталости, но впоследствии были очень благодарны своему строгому учителю. Готовя из нас снайперов, лейтенант Буторин не сулил нам легкой работы. Наоборот, при каждом удобном случае он предупреждал о тех неожиданных, трудных ситуациях, в которых мы можем очутиться.

Изучив за несколько дней матчасть винтовки, мы учились также и стрелять из нее. Вначале били по бумажным мишеням, а потом и по предметам, все уменьшавшимся в размерах. В дело шли пустые бутылки, консервные банки, спичечные коробки. Пустой коробок нанизывался на тонкий прутик или соломинку, воткнутые в землю, и служил ориентиром: перебить следовало сам прутик или соломинку, оставляя целым коробок.

Особенно поощрялась у нас стрельба по лежавшей на чем-нибудь бутылке. Надо было прицелиться так, чтобы, ударив в дно, пуля прошла через горлышко, не разбив при этом самой бутылки. Пока, правда, это получалось не у всех.

Стреляли мы и по движущимся мишеням. Кто-нибудь из нас уходил от огневого рубежа метров на пятьсот-шестьсот и там тащил по земле, выбирая неровную поверхность, сразу две-три кастрюли или другие предметы, привязанные за длинную веревку. Пока они заменяли нам каски и головы фашистов. Тренировались мы и в стрельбе на скорость: добивались делать по десять-двенадцать прицельных выстрелов в минуту.

Как ни трудны были для нас дни учебы, перенесли мы их стойко. Наступила наконец и пора экзаменов. В начале октября мы всей группой вышли их сдавать непосредственно на передний край.

В то время противник имел явное превосходство над нами и в живой силе, и в боевой технике. В расходе боеприпасов он тоже не стеснялся: на одиночный винтовочный выстрел фашисты отвечали ураганным, бесприцельным огнем по нашим траншеям. Их штурмовики и бомбардировщики постоянно висели над нашими позициями, «обрабатывали» передний край.

Однажды оголтелый фашистский ас, не сумевший прорваться в Ленинград, возвращался на свою базу с неизрасходованным комплектом боеприпасов. По пути он решил освободиться от бомбового груза и сбросил его на наши траншеи, не причинив, правда, при этом особенного вреда. Своевременно предупрежденные наблюдателями, бойцы успели попрятаться в укрытиях.

— Воздух! — снова закричали наблюдатели, заметив делавший разворот самолет противника.

Опустели наши траншеи, лишь общая любимица кошка Мурешка, прижившаяся у нас, спокойно шла через шоссейную дорогу к соседям-минометчикам, у которых по времени как раз должен был быть обед.

Фашист, пролетев вдоль шоссе и не заметив на этот раз для себя ничего интересного, кроме «отдельно идущей кошки», ради развлечения начал пикировать на нее, поливая с бреющего полета пулеметным огнем.

Обезумевшая от страха кошка присела, поджав хвост, а потом бросилась бежать по шоссейной дороге. Фашист не поленился сделать третий заход и все-таки убил нашу Мурешку. Подлец был метким стрелком. Однако этот заход оказался последним и для него самого: наш боец, тамбовский парень Юрий Семенов, сделав всего один-единственный выстрел по самолету из простой трехлинейки, попал, видимо, прямо в летчика. Потерявшая управление машина так и не вышла из своего последнего пике. Ткнувшись носом, она ушла глубоко в землю и, к всеобщему удовольствию, взорвалась. Мы ликовали: наша Мурешка была отомщена…

Итак, мы отправились сдавать экзамены.

Стояло хмурое октябрьское утро. Уже давно в траншеях пропала сырость, заметнее, ощутимее стали холода по ночам. Накануне прямо на сухую, замороженную землю выпал первый обильный снег, словно простыней укрывший покалеченную ленинградскую землю. Мы все решили, что ранняя, первая военная зима будет очень суровой.

Лейтенант Буторин, разбив нашу группу на пары, расставил их по обороне полка на заранее облюбованные им огневые позиции. Мы знали, кто с кем и где будет стоять, еще с вечера. Каждая пара заранее побывала на месте, привела в порядок свои стрелковые ячейки, подготовила и замаскировала их.

В паре со мной был Иван Добрик — невысокого роста крепыш с широкоскулым, добродушным лицом, но с постоянной хитринкой на нем. Он отлично стрелял по мельчайшим мишеням, а служакой был прямо-таки отменным. Помню случай, который у меня с ним произошел еще в мирное время в Карелии, где стоял наш полк. В тот вечер я поздно возвращался в роту из штаба полка.

У казармы стоял на посту наш Иван, знавший меня, как самого себя. Он наставил на меня штык винтовки:

— Не пропустю! Ходь до караульного! Почему поздно?

Так и не пропустил бы, если бы, на мое счастье, случайно не вышел на крыльцо казармы наш командир взвода…

И вот теперь мы лежали с ним рядом и наблюдали за обороной противника. Прямо перед нами, в полутора километрах, проходила линия железной дороги: мы видели переезд с будкой стрелочника, поднятый шлагбаум. Это был наш «ориентир № 1». По шоссейной дороге, пересекавшей железнодорожное полотно, в обе стороны шло активное передвижение машин и войск немцев. Ближе к нам — запорошенная снегом равнина без единого подходящего для ориентира предмета. Где-то на ней были расположены траншеи врага.

От фашистских землянок высоко в морозное небо столбом поднимался дым из печей, от кухонь валил пар. Нам, голодным, казалось тогда, что немцев кормили круглые сутки.

Через оптический прицел винтовки мы видели, как далеко в глубине их обороны изредка в рост проходили группами и в одиночку немецкие солдаты, к сожалению недостижимые для наших пуль.

Долго лежали мы так, не сделав ни единого выстрела, приникнув к заснеженному брустверу и тесно прижавшись друг к другу. Лежать на морозе несколько часов подряд, не двигаясь, было невесело. И непривычно. Мы были в шинелях, надетых поверх ватных курток, в ватных брюках, заправленных в кирзовые сапоги, в шапках-ушанках. И все же мороз пробирал нас основательно. Так и хотелось встать и энергичными движениями разогреть замерзшие ноги и руки. Мы знали, что это невозможно. Мы не должны дать обнаружить себя противнику, который тоже наблюдал за нашей обороной. Настроение было паршивым. Стало темнеть.

Как назло, снова повалил крупными хлопьями снег. Видимость заметно ухудшилась.

— Шо робить-то будем? — произнес тихо Иван. — Будемо уходить чи шо?..

— Скорее всего — «чи шо»! — сказал я ему. — Куда же тебя сейчас понесет? Навстречу немецкой пуле? Еще светло!

Я хотел еще что-то добавить, как вдруг в моем секторе обстрела, метрах в шестистах от нашего НП, заметил движущиеся «мишени»: на расстоянии шести — восьми метров друг от друга шли три фашиста. Первый, перевязанный крест-накрест женским платком, шел налегке. Двое других тащили мешки с каким-то тяжелым грузом. Я почему-то решил, что с картошкой — так тяжело, медленно они передвигались.

— Иван, наблюдай! Вижу справа фашистов! — обрадованно крикнул я, совсем забыв, что нахожусь всего в восьмидесяти метрах от переднего края противника и сам могу стать мишенью. — Бью по последнему, потом по первому!

Увидел фашистов и Добрик.

— Давай не упусти, Женька!

Сделав привычным движением упреждение с учетом боковых поправок на ветер и на движение цели, я взял на мушку голову последнего из трех гитлеровцев и, затаив дыхание, плавно нажал на спусковой крючок…

Негромок голос снайперской пули, но жалит она смертельно. Выстрела я своего почти не услышал, — мое собственное сердце в это время стучало, кажется, куда громче! Я увидел, как мгновенно осел, придавленный тяжелым мешком, последним шагавший немец. Двое других продолжали свой путь, не заметив случившегося. Обрадованный успехом, я решил ударить по второму фашисту. Давно отработанным движением мгновенно перезарядил винтовку и выстрелил. Словно споткнувшись, упал и второй «завоеватель». Однако он, видимо, успел что-то крикнуть, потому что первый, сделав еще два-три шага вперед, остановился, оглянулся и подошел к упавшему. Он стоял над ним, размахивая руками, и что-то выговаривал неподвижно лежавшему солдату. Возможно, отчитывал его за неуклюжесть, похоже — предлагал ему подняться, еще не догадываясь, что произошло на самом деле, и тем более не ожидая того, что случится в следующую секунду. А мне вполне хватило времени снова перезарядить винтовку и сделать очередной выстрел. Он прозвучал отрывисто — словно дятел долбанул крепким клювом сухую ель. И третий фашист, сраженный моей пулей, замертво свалился на второго.

— Ну молодец… Сразу троих! Тремя выстрелами!.. — подытожил Иван результат моей стрельбы. — Теперь моя очередь.

И он изготовился к стрельбе, разгоряченный нашей первой удачей.

Не упуская из виду своего сектора, я стал больше поглядывать за сектором Добрика. Но так близко немцы больше не появились. И, как на беду, снова повалил такой снежище, что видимость совершенно пропала. Даже в пятидесяти метрах от нас ничего не было видно. Стало темнеть, погода окончательно испортилась.

Полежав еще с полчаса, мы решили отходить. Огорченный Иван плелся за мной по траншее, низко опустив голову. Я, как мог, успокаивал его, предрекая на завтра лучший результат «охоты». А через десять минут мы сидели уже в своей землянке.

Так в нашей 21-й дивизии, благодаря лейтенанту Буторину, родилось снайперское движение. Истребители фашистской нечисти начали свою священную войну.

А поздно вечером, когда все снайперы вернулись со своих НП, состоялся разбор результатов истекшего дня.

— Лиха беда начало! — сказал лейтенант. — Итог наших экзаменов — двадцать шесть уничтоженных фашистов. Неплохо! Но не забывайте, товарищи: поле боя — не тир! У снайпера должны быть храброе сердце и крепкие нервы. Он должен быть всегда спокоен и хладнокровен, терпелив и вынослив. Побеждает тот, у кого зорче глаз, тверже рука и крепче выдержка. Советский снайпер знает, на что идет, и побеждает врага мужеством, сообразительностью, быстрой реакцией. Я говорю вам все это в последний раз, — завтра вы будете действовать самостоятельно, учить вас будет некому. Ну а теперь — спать. Всем спать до утра!

Попрощавшись с нами, лейтенант вышел из землянки. А мы еще долго ворочались, не могли уснуть от впечатлений пережитого. Потом кто-то из ребят подытожил:

— Братцы, а теперь нам надо — кто больше. Вроде соревнования. Правда?..

— Верно! — ответили ему. — Будем соревноваться. И других будем учить.

Через полчаса все уже спали богатырским сном. И только мне почему-то не спалось. Присев у края нар, при свете коптилки на листке бумаги я стал выводить хорошо отточенным химическим карандашом письмо.

Из письма с фронта в Тамбов матери:

Дорогая мамуля!

Свою учебу я закончил успешно. Сегодня наш командир перед строем объявил мне благодарность. Теперь я на новой работе: стал наблюдателем. Не беспокойтесь за меня — это работа легкая и совсем безопасная: посматривай себе в бинокль да докладывай по начальству, что там затевают фашисты. И сидеть-то приходится в тепле, да и одет я прилично.

Войны у нас почти нет никакой. Когда Вы читаете в сводках Совинформбюро «На Ленинградском фронте без перемен. Идут бои местного значения» — это про нас.

Как Вы там живете? Как вообще наш народ там, на Большой земле, живет? Мы только одно знаем: как бы там ни было — жив будет наш народ! И он победит.

Да, не сказал еще: мне присвоили звание! Теперь я старший сержант. А по должности — помкомвзвода.

Ваш Евгений.

С тех пор мы попарно, а иногда и в одиночку ежедневно выходили на передний край. Подкрадывались как можно ближе к немецким траншеям, устраивались в заранее облюбованной воронке или удобном укрытии и до наступления полного рассвета успевали замаскироваться, внимательно осмотреться, обжиться. Передний край был нашим вторым домом, в котором мы жили намного дольше, чем в доме-землянке.

Следили за снайперами и их работой предупрежденные заранее бойцы и командиры в траншеях. Им ставилась задача — прикрыть в случае чего отход снайперу, оказать ему первую помощь, если потребуется. А минометчики готовы были в любую минуту дать заградогонь, отсечь нас, снайперов, от противника.

Нам разрешалось спать только ночью, и будили нас только в случае крайней необходимости. Правда, случаев таких хватало…

Мой первый напарник

С Иваном Добриком мне приходилось взаимодействовать и в дальнейшем. До его тяжелого ранения в голову в сентябре 1942 года мы воевали с ним бок о бок.

Выходя на «охоту» с Добриком, я чувствовал себя намного уверенней. Иван был веселым и храбрым парнем, хорошим товарищем и отличным стрелком. На него вполне можно было положиться.

Он был уроженцем Полтавской области. Родина его — село Худолеевка — была сейчас «пид нимцем», и он «нэ чого нэ чув» о судьбе своих родителей и многочисленных братьев и сестер.

…Трудно было его родителям вести свое немудрящее хозяйство, содержать большое семейство. И вот, посоветовавшись с ними, «старшой» — Иван — уехал в Астрахань, на заработки. Он ходил там с рыбаками в море, тянул сети. А все заработанные деньги отсылал домой. Сам же перебивался кое-как. И мечтал о службе в армии. Куда он ни писал, к кому ни обращался — в армию его не брали. «Мал еще! Вот подрастешь — сами позовем!» — говорили ему в военкомате. И точно, в октябре 1940 года, когда пришел его срок, призвали Ивана в Красную Армию.

Хотя и крепок стал Иван, возмужал за годы, проведенные в Астрахани, в плечах раздался, мускулами разбогател, а росточком не вышел. Так грибком-боровичком и остался. Его послали служить в полк войск НКВД. Всегда жизнерадостный, находчивый, острый на язык парень с круглым, улыбающимся лицом и карими глазами, он был всегда всем доволен, всему рад. И тому, что едет в неизвестную ему Карелию, тоже рад. Сколько интересного увидел из маленького вагона-теплушки молодой деревенский парень, сколько нового узнал за дорогу! Ох и велика же его Родина, коли так долго приходится ехать ему к месту будущей службы…

А в полку за несколько месяцев и совсем возмужал Добрик — родная мать не узнала бы своего «старшого» в строю ладных, стриженных под машинку ребят, одетых в военную форму. Тут Иван увлекся спортом, на «отлично» овладел огневой и политической подготовкой…

С упорными боями его полк отходил от границы в глубь страны. Но дорого платили фашисты за свое вероломное нападение. Яростно отбивались чекисты, каждый дрался за десятерых. И все же силы были неравными — под Выборгом полк попал в окружение.

День и ночь с обеих сторон не смолкала ружейно-пулеметная трескотня, со стоном разрывались мины. Против вооруженных винтовками бойцов были брошены танки. Но и на этот раз не удалось фашистам сломить сопротивление бойцов. «Чекисты в плен не сдаются!» — таков был наш девиз. И прорвал полк кольцо окружения, вышел из боя. Ивана Добрика везли на санитарной повозке: контузило парня.

После излечения в госпитале торопился Иван попасть к своим однополчанам. С замирающим сердцем шел он через весь Ленинград до Кировского завода. Шел и видел Иван, как работают ленинградцы, помогают нашим войскам укреплять оборону. Ломами и кирками долбят твердую землю, лопатами роют противотанковые рвы и траншеи, строят для воинов землянки.

«Нет, такие люди не позволят фашистам прорваться в город! Так и нам надо стоять!» — думал Иван и клялся себе, не щадя своей жизни, мстить ненавистным фашистам за их злодеяния.

По зову сердца комсомолец Иван Добрик стал снайпером. С каждым днем увеличивался счет священной мести, росло, оттачивалось его мастерство. Имя меткого стрелка, истребителя фашистской нечисти Ивана Добрика все чаще и чаще стало упоминаться на страницах военных газет.

Наша оборона проходила по территории, принадлежавшей до войны какому-то совхозу. Еще до прихода немцев технику и людей отсюда эвакуировали. Брошенным остался только урожай, который не успели уничтожить. И вот теперь перед траншеями нашего батальона, на нейтральной полосе, раскинулось капустное поле.

Однажды из Ленинграда в штаб полка пришли несколько женщин. Они стали просить пропустить их на передний край:

— Там есть капуста. А у нас дети голодают!

— Да вы понимаете, что говорите?! Это же на нейтральной полосе! За ней немцы неусыпно наблюдают, вас перестреляют в одну минуту, — доказывал женщинам командир полка Родионов.

— Так мы же ночью будем работать! А там, глядишь, и промахнутся фашисты, — стояли на своем ленинградки. — Пусть ваши бойцы нам помогут немного…

Подполковник был вынужден обратиться к командиру дивизии Панченко, сдаваясь под натиском женщин. Комдив дал «добро», но просил принять все меры предосторожности, поддержать женщин огнем снайперов и пулеметчиков.

И вот на другой день их пришло человек двадцать. Все с огромными матрасными мешками. Вид у женщин был решительный. Они знали, на что шли. Их об этом предупредили.

Точно по счету разводящий пропустил женщин в расположение нашей роты, помог ночью перебраться через бруствер окопа. И не только мы, снайперы, но и все остальные бойцы, пораженные храбростью ленинградок, приготовились в любую минуту прийти на помощь заготовительницам капусты…

Перед самым рассветом женщины благополучно вышли, волоча по земле тяжеленные мешки. Мы помогли им донести дорогой груз в безопасное место.

А на следующую ночь их пришло еще больше… Пропустили и их. Только на этот раз, ободренные вчерашним результатом, они вели себя не очень осторожно. Обеспокоенные подозрительным движением, сопровождавшимся шумом на нейтральной полосе, фашисты зашевелились — ввысь полетели осветительные ракеты. Началась интенсивная перестрелка. Немцы решили, что на поле действуют наши саперы или разведчики, и при свете ракет стали расстреливать женщин.

Медленно и плавно опускались на землю осветительные ракеты. Специально приделанные к ним парашюты долго держали их в воздухе.

Стрельба тем временем все усиливалась. Мы били по амбразурам противника, по вспышкам огня из автоматов и пулеметов. Снайперы, знакомые с устройством немецких парашютов, сбивали ракеты, заставляя их гаснуть на самом взлете. Особенно ловко у нас получалось тогда, когда в небо взлетало несколько ракет: самая высокая из них хорошо освещала парашютики нижних ракет, болтавшихся в черном небе.

Напуганные заготовительницы вернулись ни с чем. Раненых женщин быстро перевязали и отправили в тыл, а убитые остались лежать на нейтральной полосе…

Но, несмотря на такой исход, женщины еще не раз приходили к нам за капустой.

Как-то после одной из таких «операций» я вместе с другими бойцами помогал женщинам переносить их добычу. Добрик остался наблюдать за противником. Уже стало рассветать, когда вдруг Иван обнаружил, что на нейтральной полосе продолжают работать две женщины. Их высокие фигуры в длинных юбках и ватниках хорошо выделялись на фоне сереющего неба.

«Шо це такэ?.. Вроде бы з виттеля возвернулись уси жинки и тех спровадили у тыл з кочанамы. Виткиля взялися эти?! Да еще так далэко зашли, — недоумевал Иван. — Шо будэм робить? Мабуть, бабоньки зовсим не наши?» Посоветоваться Ивану тогда было не с кем. Но тут он заметил, что женщинам вроде бы мешают их длинные юбки. Это его насторожило.

«А, стрельну-ка я в одну, будь шо будэ!» — решил Добрик и выстрелил в ногу одной из женщин. Та, высоко задрав свою юбку и заорав благим матом, прихрамывая на раненую ногу, кинулась бежать.

— Покостыляла вона в сторону нимцев, — рассказывал потом Иван.

«Ну костыляй, стэрва, зараз я тебя угостю капусткой…» — И Иван выстрелил вслед переодетому фашисту. Тот рухнул на землю. Замешкался, не успел нырнуть в свой траншей и второй гитлеровец — и его постигла та же участь, что и его «подружку».

— От гады! Ну, похарчувались русской капустой?!

С тех пор аппетит на нашу капусту у фашистов пропал. А Добрик в тот день уничтожил еще трех немцев.

Так и осталась на поле капуста до глубокого снега, и только зимой, когда нам пришлось совсем туго, начали заниматься заготовкой капусты и наши бойцы. Раза два и я ходил на такую «операцию». Обеды получались у нас отменными…

У Клиновских домов, стоявших против нашей обороны на нейтральной полосе, кажется, не было ни одного живого места: все окна были давно повыбиты, изрешечены снарядами стены, а вокруг зияли воронки от авиабомб. Однако в эти-то дома и повадились ходить два Ивана: Иван Карпов и Иван Добрик — лучшие снайперы нашей дивизии. Очень уж по душе пришлось им это место — с верхних этажей открывался прекрасный обзор немецкой обороны.

Еще затемно забирались они туда, устраивались поудобнее, замаскировывались и наблюдали за противником. Немцы тем временем начали готовиться к очередному штурму наших траншей. Не ожидая никакой опасности со стороны Клиновских домов, стоявших, пожалуй, ближе к их траншеям, чем к нашим, фашисты начали накапливать силы для очередной атаки. Иваны, засевшие в доме, слышали, как немцы играли на губной гармошке, горланили песни; видели через оптический прицел винтовки их довольные рожи. Распоряжался там офицер с моноклем в глазу и со стеком в руке. До скопища фашистов было всего метров триста.

Недолго любовались наши снайперы этой «художественной самодеятельностью». Распределив между собой роли, дали они фашистам свой концерт. Первым упал, сраженный пулей Ивана Карпова, офицер с моноклем. Следом за ним начали валиться и другие чины, четко садившиеся на мушку нашим истребителям. Остальные, разобравшись, в чем дело, в панике начали метаться по лощинке, отыскивая подходящие укрытия.

В тот день Добрик уничтожил восемнадцать, а Карпов четырнадцать фашистов. А главное, сорвалась на этот раз и сама операция немцев.

Озверевшие гитлеровцы целый час не могли успокоиться — вели меткий артиллерийский огонь… по пустым домам, давно покинутым Иванами. Правда, наши снайперы едва успели укрыться в подвальном помещении.

Разбирая потом итоги нашей работы на одном из совещаний снайперов-истребителей, устроенном политотделом, на случае с Иванами мы сделали вывод, что не следует слишком увлекаться: такой удачный вначале день мог плачевно закончиться и для них самих. Надо в любом случае заранее готовить себе несколько запасных огневых позиций и чаще их менять.

«Бей пожарных!»

Нашу пятую роту, стоявшую в резерве на второй линии обороны полка, подняли по тревоге и срочно перебросили на новый участок, под Урицк. Это было в ночь на 3 декабря 1941 года. Участочек этот оказался, как выяснилось позже, наихудшим во всей обороне полка. Расположен он был вдоль трамвайной линии, проходившей из Ленинграда на Стрельну через Урицк, и, где-то загибаясь, отходил от трамвайной линии вправо, до самого залива.

Землянки, вырытые наспех в насыпи трамвайной линии, были едва прикрыты хиленькими накатами из бревен. При близком разрыве снаряда стены их ходили ходуном, а с потолка сыпалась всякая дрянь: стекло, железки, мусор. Так что сидеть в такой землянке можно было только в каске. В кювете, справа от трамвайной линии, шла сама траншея метра полтора-два глубиной. Рыть дальше было нельзя: выступит подпочвенная вода, зальет траншею.

Ночи в то время были темные и длинные. Фашисты очень боялись темноты и ночных визитов наших разведчиков, а потому передний край они постоянно держали под наблюдением. Регулярно через каждые две-три минуты пускали они в бездонное черное небо осветительные ракеты. Так что «нейтралка» всю ночь хорошо просматривалась за счет фашистов. Нас это устраивало: мы свои ракеты экономили.