Снайперские дуэли. Звезды на винтовке

Евгений Николаев

Снайперские дуэли. Звезды на винтовке

Светлой памяти матери моей — Анне Лукиничне Николаевой, воспитавшей меня таким, каким я и остался и есть, и только благодаря огромной любви ее к сыну я выжил на фронте и вернулся домой — посвящается.

Вступление

Уважение к меткой стрельбе было свойственно человеческому обществу еще с библейских времен — недаром одной из наиболее известных историй Ветхого завета является рассказ о том, как хрупкий Давид при помощи примитивного стрелкового оружия (пращи) метким выстрелом поразил куда более крупного и сильного Голиафа. Позднее французское рыцарство стало жертвой английских лучников в битвах при Креси, Пуатье и Азенкуре, чем еще раз было доказано преимущество «дистанционного» оружия перед «контактным». Однако лук требовал от своего владельца не только хорошего глазомера, но и недюжинной физической силы, поэтому подготовка стрелка была довольно длительным и дорогостоящим занятием. По-настоящему массовый стрелок-пехотинец появился лишь с распространением огнестрельного оружия, использовавшего для метания снаряда не мускульную силу, а энергию порохового заряда. Первоначально дальность стрельбы аркебузы и мушкета не слишком превышала дистанцию полета стрелы либо арбалетного болта, однако по мере совершенствования огнестрельного оружия (перехода к зерненому пороху вместо мякоти, распространению кремневого замка вместо фитиля, улучшению качества ствольной стали) его пули стали улетать на все большее расстояние.

С появлением нарезного ствола дистанция стрельбы резко увеличилась, и уже в XVIII веке германские государства обзавелись милиционными подразделениями, бойцы которых обзаводились нарезным оружием за свой счет. Большинство из них в мирной жизни промышляло охотой, отчего военнослужащий такого подразделения получил название «егерь», что по-немецки означало «охотник» (Jaeger). В бою егеря действовали в рассыпном строю, впереди основной массы войск, их задачей был вывод из строя вражеских офицеров и прикрытие собственных саперов. Позднее войсками похожего назначения, вооруженными короткоствольными крупнокалиберными нарезными штуцерами, обзавелись и остальные европейские державы, а наиболее массовое применение егерей пришлось на эпоху Наполеоновских войн. За океаном развитие нарезного оружия приобрело несколько иной характер — порох и свинец в британских и французских колониях Америки были дефицитом, поэтому калибр ствола уменьшился, а длина его увеличилась. Это обеспечивало как более полное использование энергии пороха, так и относительно высокую начальную скорость пули, благотворно сказывавшуюся на точности выстрела и его убойном действии. Получившееся оружие — «кентуккийская длинноствольная винтовка» исправно служила своему владельцу как на охоте, так и в сражении — во время Американской войны за независимость было сформировано несколько стрелковых подразделений, из которых наибольшей известности добились бойцы из Корпуса легкой пехоты полковника Дэниела Моргана, выбившие в бою под Саратогой большую часть британских офицеров, включая генерала Саймона Фрейзера. Это в немалой степени повлияло на победу американцев в сражении, ставшем поворотным пунктом всей войны.

Европейские и американские войны предопределили одно из назначений стрелков, обладавших оружием более дальнобойным, чем ружья линейной пехоты, — отстрел вражеских приоритетных целей. Ближе к концу XVIII века среди служивших в Индии британских солдат родился термин «to snipe», обозначавший стрельбу по бекасу («snipe»), требовавшую отличного глазомера от стрелка. В конечном итоге это привело к появлению слова «снайпер» («sniper»), которое в наше время является синонимом «меткий стрелок». Впрочем, помимо меткости от современного снайпера требуется ряд других умений.

При всем совершенстве кремневого замка, с определенного момента он стал основным фактором, отрицательно влияющим на точность стрельбы. Расположенный на полке порох намокал при дожде, давал опасную для глаз солдата вспышку и слишком медленно поджигал основной заряд. Положение улучшилось лишь в начале XIX века с появлением капсюльного замка — надежность и скорость воспламенения порохового заряда резко возросли, исчезла нервировавшая стрелка вспышка. Кроме того, появились легко досылаемые в ствол пули Минье с полостью в донной части, расширявшейся и входящей в нарезы при выстреле, — ранее бойцу приходилось буквально вколачивать круглую пулю в нарезы, проталкивая ее по стволу к казенной части. В результате резко возросла как скорость, так и точность стрельбы, последнее обстоятельство привело к заметному увеличению эффективной дальности выстрела. Итогом стало появление более эффективных прицельных приспособлений, а также всемерное развитие полевой фортификации — залп нарезных винтовок по тесно построенному пехотному подразделению приводил к ужасающему числу потерь. С момента «зарывания» пехоты в землю появилась еще одна специализация снайпера — ведение «беспокоящего» огня при позиционной войне.

Хотя к середине XIX века различия между вооружением линейной пехоты и оружием метких стрелков практически пропали, появилось другое приспособление, визуально выдававшее принадлежность винтовки снайперу — оптический, называемый иногда «телескопическим» прицел. В Европе на новомодное изобретение особого внимания не обратили, а вот за океаном, где разразилась война Севера с Югом, метких стрелков, вооруженных винтовками с оптикой, попытались свести в отдельные подразделения, взвалив на них как прежние «егерские» задачи, так и обязанность по «наведению террора» на противника. Надо отметить, что со второй задачей снайперы как Севера, так и Юга справились на «отлично», уничтожив заметное количество военачальников врага, а вот идея концентрации метких стрелков в одном подразделении себя не оправдала — куда более эффективным оказалось придание этих «специалистов» обычной линейной пехоте. В ходе военных действий выяснилось также, что от снайпера требуется умение тщательной маскировки — определив, что по нему ведется снайперский огонь, противник открывал ураганную стрельбу по всем подозрительным объектам.

Итак, уже в середине XIX века был примерно очерчен круг задач, возлагаемых на снайпера, требования к его оружию, а также перечень навыков, которыми должен владеть стрелок этого типа. Тем не менее, когда разразилась Первая мировая война, ни одна из сторон не имела в составе своих вооруженных сил снайперских подразделений. Вызвано это было твердой уверенностью военачальников в том, что боевые действия будут иметь скоротечный и маневренный характер, не ориентируясь на средства полевой фортификации. Разумеется, за полвека винтовки сильно изменились — в отличие от дульнозарядных систем времен Крымской войны и войны Севера с Югом, не позволявших перезаряжать оружие в положении «лежа», новые «магазинки» перезаряжались практически мгновенно при любом положении, били куда дальше и точнее, а также, благодаря бездымному пороху, не выдавали местоположения стрелка и допускали длительный огонь без необходимости чистки. Планировалось, что при действии в рассыпном строе пехотинцы, используя складки ландшафта, смогут добраться до противника с допустимым уровнем потерь. На деле все получилось совсем по-другому.

Насыщение пехотных частей пулеметами и возрастание дальности (включая стрельбу с закрытых позиций) и эффективности (за счет шрапнели и гранат) огня артиллерии привело к сильнейшим потерям при атаках. В результате вместо стремительного маневрирования пехота «зарылась» в землю, а линия Фронта покрылась густой сетью траншей. В этой ситуации крайне важным было иметь возможность непрерывно держать противника в нервном напряжении, в буквальном смысле не давая ему «высунуть нос» из окопа. Измотанная перманентным снайперским террором, вражеская оборона становилась куда «податливее» во время наступления.

Первые снайперские подразделения появились в германской армии, что неудивительно — именно немецкая оптическая промышленность смогла обеспечить гражданских лиц (спортсменов и охотников) и армейские стрелковые школы надежными телескопическими прицелами, способными выдерживать резко увеличившуюся отдачу винтовок, стрелявших мощными патронами. Впрочем, предпринятая немецким командованием попытка «мобилизовать» гражданское оружие не увенчалась успехом — владельцы наотрез отказывались расставаться со своими винтовками, а те немногие экземпляры, что попали на фронт, разочаровали своей баллистикой, рассчитанной на старый патрон 8x57 образца 1888 года, снабженный низкоскоростной пулей с закругленной, а не острой вершинкой. Однако уже к началу 1915 года появились прицелы, выдерживавшие отдачу нового патрона, а также кронштейны, предназначенные для установки на штатную армейскую винтовку системы «маузер» образца 1898 года. На вооружение были приняты кронштейны, разработанные в Пруссии и Баварии, причем в баварской конструкции кольца удерживали прицел непосредственно над ствольной коробкой, что положительно сказывалось на балансе оружия и удобстве прицеливания, но вынуждало наполнять магазин по одному патрону. В прусской системе кольца располагались слева-сверху от ствольной коробки, что позволяло заряжать винтовку из обоймы, однако плохо влияло на ее эргономику. Сами прицелы производились различными фирмами, среди которых была и знаменитая Carl Zeiss.

Участившиеся случаи смертей от ранений в голову поначалу не вызвали у англичан особых подозрений, однако в результате одной из атак в руки британских военных попал «маузер», оснащенный оптикой, после чего военное начальство Англии приступило к разработке собственного снайперского комплекса. В качестве временной меры использовались винтовки, известные британцам под названиями «Pattern 14» и «эддистон», американцам они были знакомы под наименованием «энфилд» и «М1917», а в ряде других стран этому оружию дали прозвище «британский маузер», кроме того, канадский контингент применял канадские же винтовки системы Росса, считавшиеся самым точным (хотя и не самым надежным) оружием в калибре.303 British. Общими для обеих систем были механические прицельные приспособления с расположенным у самого глаза стрелка регулируемым кольцевым целиком, обеспечивавшим за счет длинной прицельной линии повышенную точность стрельбы. Впрочем, «механика» оптике сильно уступала, поэтому в конце концов англичане оснастили свою штатную винтовку системы «Ли-Энфилд» прочным телескопическим прицелом No.32, а на «эддистон» устанавливались прицелы фирм Periscopic Prism Со. и Aldis, причем последний крепился кронштейном со смещенными влево (на манер прусской системы) кольцами.

Союзник Великобритании Франция в качестве основной снайперской винтовки использовала хорошо проверенную временем систему Лебеля образца 1886 года, мощная ствольная коробка которой обеспечивала высокую кучность стрельбы. Винтовка оснащалась оптическими прицелами фирмы Puteaux моделей АРХ16/АРХ17, имевшими смещенное к левому краю крепление, вызванное сложностью процедуры заряжания подствольного магазина системы Лебеля.

В крайне скромных количествах оптическими прицелами располагали также Италия и Австро-Венгрия, устанавливавшие их на винтовки систем «Парравичино-Каркано» образца 1891 года и «Маннлихер» образца 1895 года соответственно. В остальных странах, включая Россию, снайперские винтовки были единичным явлением.

В межвоенный период (двадцатые-тридцатые годы) в европейских армиях положение дел со снайперским оружием оставалось практически неизменным с момента окончания Первой мировой, разве что появилась пара-тройка улучшенных моделей прицелов. Это объяснялось стойким нежеланием военных всех стран Европы снова увязать в позиционной войне — считалось, что авиация, танки и механизированная пехота с артиллерией позволят обойтись без «зарывания в траншеи». Квинтэссенцией такого подхода стала немецкая концепция «молниеносной войны», блицкрига, при которой «окопного сидения» просто не планировалось. Пехотинец должен был быстро идентифицировать цели и иметь достаточно широкое поле зрения, для чего требовался совершенно другой прицел, обеспечивавший прицеливание при обоих открытых глазах. С этой целью были разработаны телескопические прицелы ZF-40 и ZF-41, устанавливавшиеся не над затворной группой, а в районе прицельной колодки. При этом кратность этой оптики (степень увеличения размеров цели в окуляре) составляла всего 1,5Х вместо привычных 2,5Х—3X, зато вынесенная линия окуляра (максимальное расстояние от глаза стрелка до окуляра, при котором формируемое прицелом изображение еще различимо) была непривычно длинной. В результате стрелку не было необходимости зажмуривать второй глаз, а также обеспечивалось очень быстрое «схватывание» цели, так как использовалось еще одно неоценимое качество оптического прицела — он помещает изображение прицельной марки и цели в одну фокальную область, благодаря чему глазу стрелка нет необходимости попеременно фокусироваться на целике, мушке и цели. В настоящее время прицелы такого типа, получившего в гражданском оружии название «скаут», в армиях мира применяются на автоматах — в частности, на американский карабин М4 устанавливается неувеличивающий (1X) прицел AimPoint модели М68, благодаря чему возможность поражения цели первым выстрелом резко возрастает.

В СССР снайперский вариант винтовки системы Мосина — Нагана массово выпускался с 1936 года и был снабжен кронштейном, закрепленным на левой стороне ствольной коробки. От серийных трехлинеек снайперские модели отличались отобранными стволами улучшенной кучности и удлиненным и загнутым стеблем рукоятки затвора, позволявшим перезаряжать оружие, не задевая за укрепленный над затворной группой прицел. Созданный на основе немецкой оптики прицел Емельянова (сокращенно ПЕ») имел кратность 4Х и отличался довольно тяжелой конструкцией, однако в его применении имелся уникальный новаторский элемент — сочетание ПЕ и автоматической винтовки АВС-36 системы Симонова образца 1936 года стало первым в мире массовым самозарядным снайперским комплексом. Позднее, исходя из опыта эксплуатации, был разработан более компактный и простой «прицел универсальный» (ПУ) с кратностью 3,6Х, использовавшийся как в снайперском варианте трехлинейки, так и в самозарядных винтовках СВТ-38 и СВТ-40 системы Токарева образца 1938 и 1940 годов. Все перечисленные советские снайперские винтовки практически сразу же после нападения гитлеровской Германии на СССР стали наиболее желанными трофеями немецкого солдата. Такое проявление интереса к советскому оружию объяснялось наличием у винтовок оптики, имевшей более высокое увеличение и располагавшейся заметно ближе к глазу стрелка. После краха концепции «блицкрига» и «траншейной войны» в Сталинграде снайперский «рабочий диапазон» сдвинулся в более привычный интервал расстояний — от 300 метров и дальше. Советские прицелы оказались более эффективными в изменившихся условиях.

Чтобы покрыть возросший диапазон расстояний, германским Отделом вооружений под индексом «ZF-42» были приняты на вооружение различные коммерческие прицелы с кратностью от 4Х до 6Х, далеко не всегда отвечавшие требованиям к армейскому оборудованию (в частности, отмечались случаи поломки прицелов — как от небрежного обращения, так и под действием отдачи). И только с 1943 года в Германии было начато производство дешевого и надежного прицела ZF-4, названного так по своей кратности (4Х) и спроектированного под явным влиянием советского прицела ПУ. Благодаря быстросъемному кронштейну прицел ZF-4 мог устанавливаться на привычное место над затворной группой и обеспечивал поражение целей на привычной «рабочей» дистанции снайпера. Однако производство «скаут»-прицела ZF- 41/1 сохранилось вплоть до 1945 года.

Винтовки советских снайперов также отвечали большинству требований к снайперскому оружию — за исключением ударно-спускового механизма «трехлинейки», отличавшегося отсутствием предупреждения при спуске курка и крайне неудачным предохранителем. Мемуарная литература содержит также претензии к самозарядной винтовке Токарева, регулярно упоминая низкие надежность и точность оружия. Однако и финны, и немцы весьма ценили трофейные СВТ, приняв эту винтовку на вооружение (в том числе и в качестве снайперского). В целом «ненадежность» СВТ во фронтовых условиях объясняется слабым знанием вверенной матчасти у подавляющего большинства бойцов РККА, что приводило к неправильному нанесению на узлы оружия смазочных материалов (и без того зачастую несортовых), а также ошибочную установку положения газового регулятора. Кроме того, дефицит с отечественными винтовочными порохами, возникший в ходе войны, компенсировался ленд-лизовскими поставками из США. Как указывает известный военный историк Михаил Николаевич Свирин, уменьшавшие яркость дульной вспышки присадки, использовавшиеся в ленд-лизовских порохах, вели к повышенному нагарообразованию в газоотводных путях винтовки, частая чистка которых была затруднена в фронтовых условиях. В свою очередь, американская точка зрения обращает основное внимание на содержание в составе ленд-лизовских порохов 2-нитродифениламина, уменьшавшего их саморазложение, а также карбоната кальция, нейтрализовывавшего кислотные продукты сгорания пороха — обе присадки содержали в большом количестве углерод, оседавший в виде нагара. Положение усугублялось тем, что американские пороха имели отличную от отечественных кривую давления в стволе, что также требовало тщательной регулировки газоотводного узла. Претензии к точности СВТ-40 вызваны более пологим шагом нарезов, из-за чего оружие при стрельбе тяжелой пулей уступало по кучности и эффективной дальности снайперскому варианту «трехлинейки». С другой стороны, многие советские снайперы (включая Героя Советского Союза Людмилу Михайловну Павличенко, личный счет которой составил 309 уничтоженных гитлеровцев) предпочитали использовать именно снайперский вариант СВТ-40.

Из всего вышесказанного следует, что к началу Великой Отечественной войны Советский Союз располагал вполне адекватным снайперским оружием, которое ни в чем не уступало мировым образцам, а по целому ряду параметров заметно их превосходило. Тем не менее любая винтовка является лишь инструментом в руках снайпера, и именно от человека зависит результативность выстрела. Впечатляющие списки побед советских снайперов являются наглядным подтверждением успешности программ допризывной и военно-спортивной подготовки, предпринятых в Советском Союзе в промежутке между мировыми войнами. Впрочем, никакая стрелковая подготовка не сможет помочь преодолеть страх смерти, возникающий перед каждым боем. Тем, кому посвящена эта книга, это удалось — потому что они защищали Родину.

М. Мильчев

От автора

Опять война, Опять блокада… А может, нам о них забыть? Я слышу иногда: «Не надо, Не надо раны бередить. Ведь это правда, что устали Мы от рассказов о войне. И о блокаде пролистали Стихов достаточно вполне». И может показаться: Правы И убедительны слова. Но даже если это правда, Такая правда Не права! Я не напрасно беспокоюсь, Чтоб не забылась та война: Ведь эта память — наша совесть. Она, Как сила, нам нужна… Юрий Воронов

Воодушевленный и поддержанный в свое время великим писателем и поэтом времен войны К. М. Симоновым, я набрался храбрости написать книгу о войне, поставив эпиграфом к ней запавшие мне в душу стихи ленинградского поэта Юрия Петровича Воронова не только потому, чтоб не забылась та война, а еще и для того, чтобы рассказанное мною пошло на пользу нашему подрастающему поколению.

Пройдя большую школу жизни и войны, я, рядовой ее боец, дошагавший от Нарвских ворот в Ленинграде до Бранденбургских ворот в Берлине, переживший со своими товарищами все 900 блокадных дней, хочу поделиться с молодежью пережитым в самые тяжелые для нашей Родины годы, когда каждый из нас проверялся на стойкость и мужество. Я хотел своим повествованием раскрыть еще одну страницу истории Великой Отечественной войны — рассказать о том, как зарождалось и принимало массовый характер в осажденном Ленинграде снайперское движение, сыгравшее огромную роль в позиционной, «окопной войне» блокадного Ленинграда.

Стареют ветераны. Почти пятьдесят лет прошло с той поры, о которой ведется речь в книге «Звезды на винтовке». В основном это начало войны, первый ее год — самый трудный для осажденного Ленинграда период. Еще в годы войны я начал накапливать материал: вглядывался в события, в людей, фиксировал каждый характерный штрих военных будней, собирал газетные вырезки, документы, хранил снимки, запоминал рассказанное товарищами. Все это пригодилось мне и помогло в работе над рукописью.

Я приношу свою глубокую благодарность моим землякам, товарищам по оружию — ветеранам 21-й (109-й) Краснознаменной, ордена Суворова Ленинградской стрелковой дивизии войск НКВД, особенно бывшему комиссару ее 14-го Краснознаменного стрелкового полка войск НКВД, ныне уже умершему, полковнику запаса Ивану Ильичу Агашину, который оказывал мне большую помощь и постоянную поддержку в процессе работы над книгой.

Книга, переживает свое 2-е издание, так как претерпела усиленную «рубку» материала, подготовленного к изданию Лениздатом. В первом варианте из рукописи было выброшено много того, о чем в тот застойный период либо нельзя было вспоминать, либо то, что не интересовало издателей географией событий. Сейчас она значительно изменена, дополнена, исправлены ошибки, случившиеся в ее 1-м издании.

Задумка лейтенанта Буторина

Была середина сентября 1941 года. Удивительно для этого времени немилосердно палило солнце. Из-за Пулковских высот в сторону Ленинграда лениво проплывали белоснежные облака и растворялись где-то в районе Морского порта.

Радуясь тишине вокруг и тому, что остались живы, мы сидели, вытянув, натруженные ноги в тяжелых кирзовых сапогах, густо покрытых дорожной пылью. Сидели молча, упершись руками в высокую зеленую траву, отдыхали, бездумно рассматривая, как работают наши односельчане, укрепляя оборону полка, смотрели, как лениво покачиваются верхушки деревьев в Шереметевском парке[1], раскинувшемся позади обороны нашей части.

Мы — это десять полковых разведчиков, только что вернувшихся с очередного задания. Плотно завернутый в плащ-накидку, лежал одиннадцатый. Наш товарищ, которого убило, а принесли мы его на руках. Радоваться чему-то, как мы, он уже не мог.

Я сидел в стороне, корчась от боли в левой руке. «Лишь бы не заметили, что я ранен. Отправят в госпиталь, ищи тогда свою часть!» — думал я. В ладонь потихоньку стекала кровь из раны, и я незаметно пучком травы вытирал ее здоровой рукой.

Мимо проходил полковой санинструктор. Я решил окликнуть его.

— Земляк, посмотри-ка, пожалуйста, что это у меня с рукой? Только не очень-то ее ворочай — больно малость.

— Э-э… Да ты, брат, ранен! Во — дырища в ватнике! Где это тебя так шарахнуло? И сколько времени прошло с тех пор? — обеспокоенно спросил санинструктор.

— Да вот, минут двадцать, как вернулись из разведки.

— Что ж ты молчал до сих пор! — произнес он, раскрывая свою санитарную сумку. — Сейчас перевяжем, наложим жгут, кровь остановим.

Он старательно сделал перевязку, а потом, прямо поверх ватника, наложил жгут — узким резиновым шлангом стянул руку у левого плеча.

— И сейчас же отправляйся на полковой медпункт: необходимо сделать противостолбнячный укол, — складывая свою сумку, приказал он.

Кровь, до этого непрерывно стекавшая мне в ладонь, действительно перестала течь, но рука все еще продолжала болеть.

— Ну и на том спасибо, дорогой! Жаль, что ты вот ему уже ничем не поможешь, — кивнул я в сторону убитого, завернутого в палатку.

— Да… В таких случаях медицина, как говорят, бессильна, — пробормотал он. — Так хоть ты поторопись, если не хочешь, чтобы и тебя так же завернули…

Мне было горько сознавать, что в смерти нашего товарища в какой-то степени виноват был я сам…

Группу вел я. Выполнить задание — установить, где находится сейчас противник и кто наш сосед слева, справа, — удалось почти без труда. Противник находился рядом, перед нами. Он уже захватил Урицк и был остановлен перед Пулковскими высотами. Соседом слева оказался батальон 6-го полка нашей же дивизии. Справа — Финский залив.

Успешно выполнив задание, по дороге чуть не перестрелялись, как оказалось, с такими же разведчиками-пограничниками на конях. С хорошим настроением возвращались мы в полк. Шли к Ленинграду уже по своей территории, по широкому, бетонированному, пустынному теперь шоссе, которое наверняка просматривалось противником. Точнее — по неопытности и от излишнего усердия — по шоссе шел только я сам. Как старший группы. Бойцам же приказал идти по глубокому кювету справа от дороги, хорошо скрывавшему разведчиков. Идти рассредоточенно, в восьми-десяти метрах друг за другом. Только голова да плечи самого высокого в группе — замыкавшего колонну — бойца Котельникова возвышались над дорогой.

Шел я по шоссе потому, что мне казалось — так удобнее: всех и все видно. А для противника моя одинокая фигура вряд ли могла представлять какой-то интерес. Однако я, кажется, все-таки привлек внимание фашистов: в нашу сторону вдруг полетели мины и снаряды. С большим недолетом они стали рваться на голом поле, все приближаясь к дороге. Я немедленно приказал всем двигаться бегом, побежал и сам, продолжая следить за разрывами снарядов. Через минуту рядом со мной будто крякнул кто-то и вроде доской — плашмя! — сильно ударил по левой руке. Ойкнув от боли, я тут только сообразил, что к чему, и, прижав правой рукой ушибленное место, скатился в кювет. Пробежав по инерции метров двести, остановился. Взрывы к этому времени прекратились. Я пересчитал глазами бойцов: со мной вместе их было десять.

— Где одиннадцатый? — спросил я, оглядев разведчиков. — Где Котельников?

— Он шел замыкающим, — ответил кто-то.

— Что замыкающим, знаю, сам ставил в хвост колонны, чтобы видел всех вас. А где он теперь, куда делся? Не провалился же сквозь землю!

Я посмотрел на пустынное, без единого кустика, поле с той и другой стороны шоссе и никого не увидел.

— Плохо наше дело, придется всем вернуться, будем искать Котельникова.

Нашли мы его, уже мертвого, в том же кювете, пройдя метров триста назад…

И вот мы дома. Рука все еще ныла, но в санчасть я не торопился — сидел и думал…

Шел третий месяц войны. Несколько дней тому назад мы были в Ленинграде. Несколько сот чекистов — остатки 154-го стрелкового полка войск НКВД. До вероломного нападения на нашу страну фашистов полк — его штаб, тылы и часть подразделений — стоял в небольшом пограничном карельском городке.

Настоящие бои для нас начались 26 июня 1941 года, когда Финляндия объявила войну Советскому Союзу. А до этого, с 22 июня, происходили эпизодические, мелкие стычки с противником.

В ожесточенных, кровопролитных сражениях нам пришлось отходить через Выборг к Ленинграду. Нелегким был для всех нас этот путь. Многих бойцов и командиров потеряли мы тогда убитыми и ранеными.

И вот несколько дней назад оставшийся личный состав нашего полка влился как пополнение в 14-й Краснознаменный стрелковый полк 21-й стрелковой дивизии войск НКВД. Командовал полком подполковник Родионов. На ближних, юго-западных подступах к Ленинграду воевала 42-я армия. В ее состав входила и наша дивизия, состоявшая, кроме нашего, 14-го, из 6-го и 8-го стрелковых полков. Командовал дивизией полковник Михаил Данилович Панченко.

Дивизия получила задачу оборонять Ленинград с юга от Финского залива до Невы и далее на восток до Запевок, не допустить врага в город.

14-й Краснознаменный, только что занявший отведенный ему командиром дивизии участок обороны, яростно вгрызаясь в землю, спешно окапывался. Это был последний перед Ленинградом рубеж. Он проходил непосредственно под городом Урицком, стоявшим всего лишь в нескольких километрах от Кировского района Ленинграда. Из наших стрелковых траншей днем хорошо были видны трубы Кировского завода. А по вечерам огни ракет, не угасавшие над передним краем, отражались в окнах домов Автова. Вторые эшелоны полка и дивизии были расположены уже в самом Ленинграде.

Защитники Ленинграда жили одной мыслью: грудью своей прикрыть родной город, не дать противнику ворваться в него. Выстоять, только выстоять!

Все это пронеслось в моей голове, пока я прислушивался ко все не утихавшей боли в раненой руке.

Чуть в стороне от нас, разведчиков, на бруствере, свесив ноги в окоп, сидел молодой лейтенант комсомолец Василий Буторин, недавно прибывший в полк. Он тут же был назначен командиром пятой роты. Начищенные до блеска сапоги лейтенанта сияли в лучах заходившего солнца. Среднего роста, широкоплечий, симпатичный блондин с голубыми глазами, он был похож на циркового гимнаста. Форма на нем была идеально выстирана и выглажена, гимнастерка туго перетянута широким командирским ремнем — и пальца не просунешь! И в то же время весь его облик, поведение говорили, что перед вами бывалый, кадровый командир. И мы это сразу почувствовали. Тем более что на груди лейтенанта алел, переливаясь золотом, уже основательно потертый орден Красного Знамени. Прикрепленный к поясу длинными ремешками, как у моряков, у ротного висел пистолет ТТ в черной кобуре. На вид командиру было лет двадцать пять. Сейчас, глядя на поредевшие ряды деревьев в Шереметевском парке и прислушиваясь к шуму машин за ним, командир о чем-то сосредоточенно думал. Может, он думал о своем родном Барнауле, где родился и вырос, о своих родных, о жене Варваре Васильевне, оставшейся в Калининской области. А может, и скорее всего, думал о том, что личный состав роты должен выполнить приказ командира полка: к утру закончить оборудование ходов сообщения, землянок и стрелковых ячеек в траншеях. Все они, его бойцы и командиры, работающие сейчас «до седьмого пота», уже тянут волоком от парка бронеколпаки и стальные щитки, только что привезенные рабочими Кировского завода. Часть бойцов, впрягшись по-бурлацки, уже подтаскивала очищенные от сучьев и веток и распиленные до нужного размера бревна для покрытия землянок. Бойцы тащили бревна и от разбитых домов из поселка Дачное.

Кто его знает, о чем думал в это время лейтенант, только, видно, больно было ему смотреть на поваленные войной деревья в некогда прекрасном, знакомом ему еще с мирного времени Шереметевском парке. Кадровый командир, участник боев советско-финляндской войны, он из собственного опыта знал, что накаты из свежесрубленных деревьев, положенные крест-накрест в три-четыре ряда на землянки, будут куда прочнее сухих старых бревен. Ведь в свежем, даже распиленном на поленья дереве еще теплится жизнь. А коли так, ему положено сопротивляться. Видно, доволен был лейтенант тем, как сноровисто и аккуратно его бойцы укладывали эти бревна на землянки. Он знал, как окупится завтра этот сегодняшний «седьмой пот». Зарывшись глубоко и надежно в землю, можно будет сохранить личный состав роты. А там… Он будет бить врага днем и ночью, в любую погоду. «Стоять насмерть!», как сказал вчера командир полка. Эти слова хорошо понял в роте каждый боец и командир. Команды, какие были нужны, им даны, каждый знает, что ему делать, за что отвечать. Надо только не мешать сейчас командирам взводов и отделений, не глушить их инициативу, доверять подчиненным.

И лейтенант Буторин не мешал. Он был уверен: личный состав роты не подведет. Позади Ленинград!

Размышления лейтенанта прервал появившийся в расположении роты комиссар полка Агашин. Встали и вытянулись по стойке «смирно» разведчики, раньше командира роты увидевшие своего комиссара. Заметив наше движение, лейтенант оглянулся и, увидев Агашина, легко спрыгнул в окоп и поспешил навстречу.

Иван Ильич Агашин до войны был комиссаром окружной школы младшего комсостава погранвойск Ленинградского военного округа. Опытный политработник, он прошел большую жизненную школу за свои сорок с лишним лет. Плотный, коренастый, с умным волевым лицом, густой шевелюрой, успевшей уже поседеть на висках за короткое время войны, комиссар Агашин поражал нас своей кипучей энергией, не по возрасту молодым задором. В полку его любили — скромного, немногословного, спокойного и справедливого. То, о чем он говорил, всегда было сильно и убедительно. Любили его за честность, личную храбрость, которые особенно ценятся в человеке. Бойцы были готовы в любую минуту пойти за своим комиссаром в огонь и в воду. Мне нравилось, как он на какой-то, может быть, псковский манер произносил слово «должны». «Мы доложны», — говорил он. И мы понимали, что действительно должны. Должны Родине, партии, народу — за прошлую и будущую жизнь. Тем более теперь, в годы тяжелых испытаний. Так нас воспитали с детства, со школьной скамьи.

— Командир пятой роты лейтенант Буторин! — четко доложил лейтенант. — Рота занята оборудованием землянок. В расположении роты находятся полковые разведчики, только что вернувшиеся с задания. Они отдыхают — вам уже докладывали в штаб по телефону. Здравия желаю, товарищ комиссар!

Козырнув, Агашин протянул Буторину руку. Поздоровавшись и с нами, комиссар сделал нам знак рукой: «Садитесь, хлопцы!» — и сказал:

— Да, о результатах разведки я знаю. Ребята молодцы. Пусть отдыхают. Так о чем замечтался, лейтенант?

— Да вот, прикидываю… Мыслишка у меня появилась, товарищ комиссар.

— Выкладывай, поделись.

Мы, разведчики, невольно прислушались к разговору командиров: интересно, что придумал понравившийся всем нам лейтенант?

— Я, товарищ комиссар, вспомнил войну с финнами. Про финских «кукушек», их снайперов подумал. Вот и размышляю: а не организовать ли у нас в полку такую школу? Ну, пусть не школу — это я слишком громко назвал, понимаю, — а вот хотя бы курсы такие, человек на десять-пятнадцать пока? — И он вопросительно посмотрел на комиссара. Тот внимательно слушал лейтенанта, видимо что-то уже прикидывая в уме.

— Пока мы стоим во втором эшелоне, берусь подготовить отличных стрелков-снайперов.

— Ну а база? — спросил Агашин. — Что потребуется еще, кроме людей, твоего опыта и желания?

— База? База — по обстановке! Зато, я уже узнавал, снайперские винтовки в полку есть. Лежат себе, в масле катаются на складе боепитания. Совершенно новенькие! А это уже что-то!

— Что ж, дельная мысль. Сегодня же доложу командиру полка. Заранее уверен: он одобрит. А пока подбирай себе «студентов», лейтенант, для своей «академии». Небось уже и прикинул — кого?

— Так точно, товарищ комиссар! Я, собственно, уже почти подобрал, правда, только из своей роты. А вот, — лейтенант кивнул в нашу сторону, — кое-кого из разведки отдадите? Такие ребята пригодились бы на первый случай: парни ловкие, храбрые, многие из них хорошие спортсмены.

— Как много нужно времени для их подготовки? Обстановка, сам понимаешь…

— А мы элементарно: немного теории, матчасть и как ею пользоваться. Ну а экзамен примем прямо на переднем крае — по живым мишеням! И все же дней пятнадцать потребуется обязательно.

— Что ж, такой срок можно будет и дать для хорошего дела, — сказал Агашин. И, как бы ставя на этом разговоре точку, добавил: — Ну, договорились: дадим тебе из разведки Николаева, бери и Добрика, Семенова. Еще Рахматуллина возьми из восьмой роты — он бывший охотник, говорят, белке в глаз может попасть. Подойдет, пожалуй, и сержант Карпов из пульвзвода, и… Ну кого тебе еще — потом сам скажешь.

Дня через три после этого памятного разговора группа бойцов, в которую вошел и я, держала в руках еще не обстрелянные снайперские винтовки с оптическим прицелом. Приказом по полку мы были зачислены курсантами полковой школы снайперов-истребителей.

Тяжело мне было расставаться с товарищами по разведке, но стать снайпером — моя давнишняя мечта. С детства. Я и сейчас, кажется, до мельчайшей подробности представляю себе кадры еще из довоенного фильма «Снайпер». В нем рассказывалось о подвигах сверхметкого русского стрелка-снайпера в первую империалистическую войну. Особенно ярко запомнились эпизоды из фильма, связанные с искусной маскировкой. Сделав макет пня или убитой лошади и пристроив его на нейтральной полосе, перед окопами противника, снайпер забирался в этот макет и метко разил оттуда врага.

До войны, еще в школе, а потом и в Тамбовском вагонном техникуме, где мне довелось проучиться два года, я увлекался стрелковым спортом. Приходилось участвовать и в стрелковых соревнованиях. Стрелковая команда у нас в техникуме была сильная — четверых из нее взяли в состав сборной города. Мои друзья Анатолий Абоносимов, Михаил Штанько, Володя Вавра и я уже готовились к областным соревнованиям. В нашей команде был тогда и нынешний старшина пятой роты Володя Дудин, работавший на Тамбовском вагоноремонтном заводе, депутат горсовета. Я и подружился с ним с тех самых пор.

В то время мы увлекались не только одним стрелковым спортом: задолго до призыва в армию на срочную службу каждый из нас носил на груди полный комплект оборонных значков. Причем высшей — второй ступени: ГТО («Готов к труду и обороне»), ГСО («Готов к санитарной обороне»), ПВХО («Готов к противовоздушной и химической обороне») и «Ворошиловский стрелок».

— Будешь старшим группы, — сказал мне лейтенант, передавая «Список личного состава школы снайперов при 14-м Краснознаменном полку войск НКВД». В этом списке, кроме названных, уже значились Валентин Локтев, заместитель политрука Юрий Смирнов, Серго Казарян и другие ребята. Политрук роты по званию, исполняющий обязанности старшины Володя Дудин был временно назначен и старшиной школы снайперов.

В нашей «академии» начались регулярные, с утра до ночи, занятия. Курсанты старались как можно скорее постичь все премудрости снайперского искусства, которыми охотно делился с нами лейтенант Буторин.

В первую же ночь, зажав между колен перевернутый вверх дном круглый солдатский котелок, при свете коптилки, сооруженной из гильзы от снаряда, я писал письмо. Как можно короче и понепонятней я информировал маму об изменении в моей фронтовой жизни. Приученный с детства ничего от матери не скрывать, теперь я был вынужден писать ей не все и не всю правду: не хотелось лишний раз ее волновать.

Из письма с фронта в Тамбов матери:

Дорогая моя мама, здравствуйте!

Напрасно Вы беспокоитесь за меня. Вчера, к своему сожалению, я расстался с работой в разведке и со своими тамошними друзьями. А жалко: ребята там все были правильные. Теперь нахожусь на учебе, в глубоком тылу, — войной тут и не пахнет! Привыкаю к новому коллективу. Но и тут подбираю себе друзей по принципу: «А пошел бы я с тобой в разведку?»

Правда, здесь ребята тоже толковые, дружные, веселые и храбрые.

Мы, как и всегда, с Вовкой Дудиным вместе. Вы его знаете. Тут же и оба Ивана — Добрик и Карпов, о которых я Вам уже рассказывал.

Ну, большой привет всем соседям. Сходите, поклонитесь за нас нашей школе — за все то хорошее, что она нам дала. Все это пригодилось на фронте.

Крепко Вас обнимаю и целую.

Ваш сын Евгений.

Становлюсь снайпером

«Академия» наша расположилась в удобной лощине, проходившей неподалеку от Шереметевского парка.

Первая половина учебного дня отводилась у нас практическим занятиям. Мы пристреливали личное оружие, били в цель на поражение, усваивали законы маскировки на местности, выбора огневой позиции. В программу занятий входила и физподготовка: бег, подтягивание, прыжки в длину и высоту. Метание гранат, приемы борьбы самбо тоже входили в обучение. Мы вновь, как и до войны, только теперь с еще большим старанием, ползали по-пластунски, атаковали воображаемого противника.

— Снайпер должен быть закаленным как морально, так и физически, — говорил нам лейтенант Буторин, наблюдая за нашими действиями.

С наступлением темноты, вернувшись из лощины, мы прежде всего чистили и смазывали, в который уже раз разбирали и собирали винтовки. Брали в руки паклю и, накрутив ее на шомпол, с щелочью драили канал ствола, пока не добивались идеального блеска. И только после этого приступали к теоретическим занятиям. Лейтенант Буторин знакомил нас с матчастью различного оружия — нашего и трофейного. Но особое внимание уделялось изучению снайперской винтовки, ее оптического прицела.

Были у нас и уроки на внимание, на тренировку зрительной памяти. Проходили они так: курсант, вызванный лейтенантом в землянку, должен был минуту-другую посмотреть на массу разложенных вокруг предметов, а затем выйти. Через две-три минуты он возвращался и определял, какие изменения произошли в землянке за время его отсутствия. Оказывалось, что часть предметов или передвинулась с места на место, или вовсе исчезла. Все это до мельчайшей подробности надо было заметить и толково доложить командиру. Такие занятия развивали наблюдательность, оттачивали наше внимание. Проводили мы их и на местности, непосредственно на переднем крае полка. Всем курсантам такая тренировка очень нравилась, хотя с докладом получалось удачно не у каждого. Мне, театральному художнику, зрительно запоминалось все куда легче, чем другим, но и то случалось ошибаться. Однако необходимое снайперу качество — не только видеть, наблюдать, но и делать из увиденного соответствующие выводы — совершенствовалось у нас с каждым днем. Все это позднее очень пригодилось. Мы понимали: от того, как ты овладел этим умением, будут зависеть и результат твоей работы, и твоя собственная жизнь. Слабо подготовленный в этом отношении снайпер может стать мишенью для меткого фашистского стрелка.

Что бы ни объяснял нам лейтенант Буторин, чему бы ни учил, слушать его всегда было интересно. Свои рассказы он обычно иллюстрировал примерами как из собственного опыта, приобретенного во время советско-финляндской войны, так и из опыта снайперов Первой мировой и Гражданской войн. А знал лейтенант очень много. И рассказывать умел образно, ярко и доходчиво. Сколько полезного и интересного услышали мы тогда на наших занятиях!

Да и сами мы успели с июня 1941 года увидеть многое. Приобрели пусть небольшой, но свой собственный опыт в борьбе с противником. Мне, например, приходилось самому принимать участием истреблении финских снайперов — «кукушек», или «смертников», как их называли наши бойцы. Смертники в полном смысле этого слова, заброшенные на нашу территорию и продавшие свои жизни за большие деньги, они сидели, прикованные цепями к стволам и сучьям, в лиственной гуще деревьев, расположенных около наших проезжих тыловых дорог. Кто их там приковывал, сказать трудно. Может быть, даже сами себя, надеясь не знаю на что. Только хорошо замаскированные, совсем невидимые, своим метким огнем они расчетливо уничтожали наших в одиночку передвигавшихся по дорогам бойцов и командиров. Уничтожали водителей легковых и грузовых машин и их немногочисленных спутников. А потом поджигали и сами машины. Обнаружив по выстрелам и попаданиям хотя бы приблизительно, где расположилась такая «кукушка», мы открывали ружейно-пулеметный огонь по подозрительному месту и уничтожали ее. Случалось, что под прикрытием нашего огня мы подбирались прямо под дерево, на котором пристроился снайпер, и тогда подкинутыми вверх, в гущу листвы, гранатами приканчивали стервятника. Гранату с выдернутой предохранительной чекой бросали не сразу, а выждав несколько секунд. И тогда она взрывалась вверху — там, где расположился стрелок: времени упасть на землю и ранить нас гранате уже не хватало…

Однажды, впервые участвуя в такой операции, я был удивлен, что после разрывов в листве нескольких брошенных мною вверх гранат с дерева никто не упал, как должно было бы быть. Я решил забраться на это дерево. Велико же было мое изумление, когда, принимая все меры предосторожности, я поднялся метров на шесть и… почти рядом с собой увидел висящего головой вниз прикованного за ногу к дереву снайпера! А чуть выше его на такой же цепи болталась и его снайперская винтовка, предусмотрительно отброшенная от себя стрелком. Дотянуться до нее я так и не смог. Почувствовав себя теперь в полной безопасности, я полез выше. В густой листве было хорошо оборудовано лежбище фашиста. Там я обнаружил два вещевых мешка. В одном кроме продуктов, в основном консервированных, лежали тугие, аккуратно упакованные пачки денег. Продовольствия было запасено по крайней мере на пару недель. Там были шоколад и печенье, консервированное молоко, сигареты и спички, портативная спиртовка и фляга со спиртом. Во втором мешке — целая и начатая цинковая коробка с патронами и одна граната. Кроме патронов в мешке лежали пустые, уже использованные банки из-под продуктов, коробки, упаковочная бумага. Пули были простые, зажигательные и разрывные.