В долинах Рингваака [Рыжий Лис]

Чарлз Робертс

В долинах Рингваака

[Рыжий Лис]

От автора

В предлагаемой повести я попытался описать жизнь лисицы из глухих лесных районов Восточной Канады. Героя книги, Рыжего Лиса, вполне можно считать типичной лисой как с точки зрения его характерных особенностей, так и с точки зрения его образа жизни, хотя Рыжий Лис сильнее и умнее обычной, средней, лисицы. Это последнее обстоятельство отнюдь не препятствует ему быть подлинным представителем своей породы. Рыжий Лис лишь олицетворяет собой физические и умственные способности лисиц в их наивысшем выражении — эти способности проявлены лисьим родом в целом. В помете народившихся лисят обычно бывает лисенок, который сильнее и крупнее остальных и который обладает более ярким и привлекательным окрасом. Нередко случается также, что в одном и том же помете среди других лисят родится лисенок более сообразительный и более ловкий, чем все его братья и сестры. Исключительная физическая сила и исключительный ум порою соединяются в одной индивидуальности. Такое сочетание и порождает лисицу, подобную той, какую я сделал героем своей книги.

Различные случаи из жизни Рыжего Лиса, описанные в повести, основаны не только на моем знании особенностей лисьего рода, на изучении его умственных способностей — здесь тщательно учтены и свидетельства трезвых, осторожных наблюдателей. Каждое из описанных событий происходило с какой-то рыжей лисой в прошлом, как может произойти с другой рыжей лисой в будущем. Все эпизоды повести, где проявляется ум, приспособляемость или проницательность лисицы, в изобилии подтверждены показаниями людей, знающих толк в точных наблюдениях. Тут я держусь в границах установленных фактов. Что касается эмоций, проявляемых Рыжим Лисом, то даже особо недоверчивый читатель вполне может считать их эмоциями лисицы, а не эмоциями человека. Поскольку человек является тоже животным, он сам подвержен множеству эмоций, которые не могут не быть общими с эмоциями других, не столь уж малочисленных представителей животного царства. Любое детальное описание индивидуума, принадлежащего к высокоразвитому виду животных, должно заключать в себе какие-то эмоции, не совсем чуждые и человеку, если бы человек оказался в тех условиях, в каких находится данный животный индивидуум. Такой взгляд на вещи отнюдь не означает, что кто-то приписывает представителям животного мира эмоции человека, как это может показаться иным опрометчивым критикам.

Чарлз Робертс

Фредериктон, Нью-Брансуик

Август, 1905

Глава I

Ценою жизни

Два голоса — густой, словно звон колокола, лай и заливистое, истошное тявканье — вдруг зазвучали в предрассветной тишине апрельского утра. То мелодично звеня, то перебивая друг друга и на миг смолкая, усиливаясь и ослабевая, они как бы вплетались в нежные краски ландшафта, мерцающего серыми и сиреневыми отсветами солнца, которое вот-вот должно было показаться над горизонтом. В заросшей перелесками и чащобами долине, меж фермерских усадеб еще белели кое-где пятна снега, державшегося по глубоким оврагам, но на южном склоне гор, где дикий лес временами уступал место полурасчищенным бугристым выгонам, ясно давала себя знать весна. Робкая зеленая дымка уже окутывала заросли берез и тополей, стлалась по пастбищам, а клены были покрыты розовой вуалью, словно на них лег румянец восхода.

Несмотря на то что голоса собак звучали стройно и мелодично, в самом их упоении слышалось что-то зловещее, чудилась неотвратимая угроза. Уловив первые отдаленные звуки лая, донесшегося из туманной долины, старый рыжий лис вскочил со своей лежки, укрытой под кустом можжевельника на высоком речном берегу. Сна у него сразу как не бывало, лис стоял и настороженно вслушивался. Затем он сделал несколько шагов по гребню берега, который был совершенно открытым, если не считать двух-трех кустиков и камней, и на прогретых песчаных местах уже порос травой. Лис замер у входа в нору, частью загороженного ветвями можжевельника. Через несколько секунд оттуда торопливо вылезла лисица — она была мельче, чем лис, — и, навострив уши, стала позади него.

Ужасающий лай раздавался все громче, все ближе, время от времени он на минуту стихал: след, по которому мчались собаки, заводил их в густые дебри ельника и пихтача. На хитрой серовато-желтой морде старого лиса появилось озабоченное выражение: он понял, что собаки бегут по тому самому следу, который он оставил два часа назад, возвращаясь после обхода курятников на фермах. Он принял тогда все меры предосторожности, много раз сбивая и запутывая следы, но он знал, что в конце концов, несмотря на всяческие уловки и ухищрения, собаки могут оказаться вот здесь, у этой теплой норы на прибрежном бугре. А ведь его лисица лишь вчера родила лисят — пятеро слабых, беспомощных детенышей, попискивая, лежали на дне норы. Когда поджарая рыжая мать сама поняла то, что уже хорошо знал лис, она с едва слышным рычанием обнажила клыки и, загородив вход в нору, стала, не двигаясь с места, словно олицетворение свирепой решимости — грозный противник любому зверю, если это только не могучий медведь или пантера.

Однако лис великолепно сознавал, что на этот раз, чтобы отвратить надвигающуюся беду, требуется большее, чем просто отвага. Ему были известны обе собаки, чьи звонкие голоса столь некстати неслись сюда по сладкому весеннему воздуху. Он помнил, что это были неукротимые бойцы, полные сил и хорошо знавшие законы леса. Ради тех пятерых беспомощных существ, которые дремали в глубине норы, нельзя было допустить, чтобы в битву вступала мать. Если она погибнет или даже будет серьезно ранена, детенышам грозит неминуемая смерть. Насторожив свои острые уши и приподняв переднюю лапу, всею позою выразив уверенность и твердую готовность, лис задержался еще на секунду, стараясь установить, на каком расстоянии находятся завывающие собаки. Но вот струя воздуха, потянувшая из долины, донесла звуки лая совсем отчетливо: собаки были близко. Лис, словно молния, кинулся вниз по склону и побежал в заросли, спеша перехватить врага.

Ярдах в двухстах от пригорка, где была нора, по краю косогора текла речонка, теперь вздувшаяся от весенних дождей и говорливая. Некоторое время лис бежал вдоль ее русла, то по одному берегу, то по другому, и прыгал среди бешено крутящейся пены, перебираясь с камня на камень, каждую минуту отскакивая в сторону, в густые прибрежные кусты. Таким приемом он хотел запутать свой след, скрыть его как можно надежнее. Потом, решив, что он удалился от логовища вполне достаточно, выбежал на свой прежний след и, пересекая его, умышленно задержался на мгновение: свежий запах должен был теперь наверняка заглушить старый.

Лай и заливистое тявканье раздавались уже совсем близко, где-то рядом. Лис не торопился, он рысцой бежал между негустыми деревьями и оглядывался через плечо, выжидая, что будут делать собаки, напав на его свежий след. Ему не пришлось ждать и минуты. Из зеленеющих зарослей тополя выскочили собаки — они неслись, нагнув головы к земле. Впереди бежал и не смолкая лаял желто-коричневый пес с мощным загривком, висячими ушами и большой вислогубой мордой. Это был гончий-полукровка: его беспородная родительница не смогла вытравить инстинкта, передавшегося от кровного и прекрасно обученного кобеля. Второй пес, несшийся по пятам за первым, не так уж усердно принюхивался к следу; он то и дело возбужденно посматривал по сторонам и от избытка чувств визжал и тявкал. Длинные челюсти и волнистая шерсть этого рослого черно-пегого ублюдка говорили о том, что в жилах его весьма смешанных предков текла струя крови шотландской овчарки.

Достигнув места, где старый лисий след скрещивался с новым, и почуяв свежий, горячий запах, вожатый застопорил бег столь резко, что второй пес почти сшиб его с ног. Через несколько секунд собаки залаяли с удвоенным азартом, сопя и фыркая от острого щекочущего запаха. Потом они сделали круг и понеслись по свежему следу. В следующее мгновение они увидели лиса — он стоял на опушке елового перелеска и, оглядываясь, презрительно смотрел на них. В собачьих голосах зазвучали новые неистовые ноты, псы опрометью бросились к беглецу, готовые тотчас же схватить его. Но белый кончик похожего на пышное перо лисьего хвоста на какую-то долю секунды мелькнул перед их глазами и исчез в сумраке ельника.

Теперь гон был в разгаре, добыча близка, старый след забыт и оставлен). С диким ожесточением, которое все явственнее слышалось в свирепом лае, псы рвались напролом через кустарник, уходя все дальше от бесценной норы на берегу речушки. Уверенный в своей силе и ловкости, старый лис вел их мили две по прямой, выбирая наиболее трудные места, самые крутые овраги, самую густую чащобу. Лис был проворнее и легче своих противников, поэтому он без особого труда держал их на расстоянии. Но он отнюдь не хотел совсем оторваться и уйти от врага — в этом случае собаки могли потерять охоту преследовать его и вернуться туда, к старому следу. Лис рассчитывал вконец измотать собак и скрыться от них в тех местах, откуда до заветного берега будет достаточно далеко: если псы, собравшись с силами, решат возобновить погоню, его старый след, ведущий к норе, уже нельзя будет уловить ни чутьем, ни зрением.

Тем временем из-за горизонта показался краешек солнца, осветив гряду нежных, отороченных перламутровой каймою апрельских облаков и бросая пучки длинных лучей на всю равнину. Эти длинные прямые лучи будто всколыхнули земной простор: их словно уже ждали и узкие ленты дорог, и открытые поля, и густые рощи, и мерцающие излучины реки — все, что только открывалось глазу, все вдруг как бы повернулось к далекому источнику торжественного сияния, потянулось к нему. В таинственных розовых отсветах восхода четко рисовалась фигура бегущего лиса — он казался теперь до странности большим и темным. Вслед за ним неслись двое преследователей — две фантастические, кошмарные, прыгающие тени. Несколько минут и лис и собаки бежали на свету утренней зари, потом вновь скрылись в темной чащобе.

Сейчас отважный и опытный старый лис — а по своей хитрости и доблести это был истинный Одиссей всего лисьего племени — решил, что он увел врага достаточно далеко от своего жилища. Он считал, что наступило время, когда с собаками можно немного пошутить. Припустив что есть силы, он отбежал от них на безопасное расстояние, сделал две-три небольшие петли, а затем сбавил скорость. Скрытые кустами и деревьями, псы в это время не видели его, но он, ориентируясь по слуху, прекрасно знал, что они уже наткнулись на его петли. Различив в голосах собак ноту внезапной досады и смущения, он остановился и искоса посмотрел назад: если бы лисий род, наряду с другими своими лисьими способностями, умел еще и улыбаться, то теперь, глядя на эту серовато-желтую морду, можно было бы с уверенностью сказать, что лис улыбался. Не переставая ни на миг вслушиваться в тявканье и лай, лис скоро понял, что псы уже распутали его хитрые следы и опять приближаются к нему. Лис снова кинулся бежать вперед, измышляя новые уловки.

Спустя несколько минут лис выбежал к довольно широкому ручью, усеянному большими камнями. Он ступил было на лежащие в воде валуны, потом метнулся назад по собственному следу, сделал несколько шагов и, прыгнув изо всех сил в сторону, оказался на бревне, которое лежало среди кустов черники. Скользнув с бревна, лис пробежал немного назад, держа свой путь параллельно прежнему следу, и лег на сухом бугорке отдохнуть. Густые ниспадающие ветви тсуги создавали ему превосходное укрытие, а его зоркие глаза великолепно видели весь берег ручья и добрую сотню ярдов той дороги, по которой, держась следа, должны были пробежать собаки.

Минуты через две собаки, действительно, выскочили и промчались мимо, языки у них были высунуты наружу, но голоса звучали еще ожесточенней и свирепей. Сидя от собак на расстоянии тридцати шагов, лис бесстыдно смотрел на них; когда легкий ветерок доносил собачий запах, длинный нос лиса морщился от отвращения. Лис следил за собаками, и зрачки его глаз постепенно суживались, превращаясь в еле приметные поперечные щелки, за которыми блестела дегтярно-черная влага, но по мере того как гнев лиса утихал, уступая место любопытству, зрачки у него вновь делались круглыми. Теперь же лис с острым, захватывающим интересом наблюдал, как неистово заметались сбитые с толку собаки, потеряв лисий след на берегу ручья. Сначала они кинулись в воду и, выскочив на другой берег, с громким фырканьем бегали там взад и вперед. Потом псы вернулись на прежнее место к вновь обследовали его самым тщательным образом. Ничего не добившись, они, по-видимому, решили, что беглец скрыл свои следы, убежав прямо по воде, и принялись обнюхивать оба берега ручья вниз и вверх по течению на пятьдесят ярдов. В конце концов они опять возвратились к тому месту, где след исчезал, и молча сделали около него несколько кругов, все шире и шире. И вдруг желто-коричневый пес подал голос — он почувствовал запах лиса, идущий от бревна, валявшегося среди кустов черники. Вновь собачий лай огласил утреннюю тишину, а старый лис поднялся, вытянулся во всю длину, будто выражая презрение к врагам, и, не пытаясь скрыться от них, вызывающе тявкнул. Псы с ликованием приняли этот вызов и бросились вперед, но в то же мгновение лис неожиданно исчез, оставив после себя струю вонючего, едкого запаха — она словно окутала кусты и отравила воздух.

Теперь обезумевшие псы, постоянно теряя следы лиса, распутывали и разыскивали их в течение целого часа. Половину времени и сил собаки тратили на то, чтобы разгадывать разные загадки, которые то и дело предлагал им лис. Однажды они потеряли десять минут, носясь без всякого толку по огороженному овечьему пастбищу, а лис следил за их безрассудными действиями, удобно расположившись в трещине скалы на другой стороне пастбища. Лис взобрался на эту скалу с помощью овец. Когда овцы услышали лай собак, они сбились в тесную кучу и дрожа прижались к изгороди. Мягко прыгнув на густошерстую спину ближайшей овцы, лис пробежал по спинам всего стада, потом вскочил на верхнюю перекладину изгороди и оттуда махнул на скалу, в глубокую трещину. В глазах собак это было все равно, как если бы у лиса вдруг выросли крылья и он поднялся на воздух. Погоня на этом бы и кончилась, но тут, к несчастью, изменил свое направление ветер. Все время он дул с юго-запада, а теперь совершенно неожиданно потянул с востока; сбитые было с толку собаки почуяли острый мускусный запах лиса и сразу поняли, в чем тут дело. С радостным лаем они кинулись к изгороди, но лис перебежал на другую сторону скалы и бросился наутек.

Лисий ум очень изобретателен, во старый лис редко пускал в ход все свои выдумки разом. Однако сейчас был исключительный случай, и старый лис решил сделать свое дело на совесть и обескуражить преследователей вконец. Он замыслил такой стратегический план, чтобы его враги испытали неизбежный позор и унижение. Прекрасно зная каждую пядь своего охотничьего участка, он вспомнил, что в ручье есть одна глубокая бочага, через которую перекинуто тонкое деревцо. Деревцо это уже подгнило и местами едва не разваливалось. Лис часто переправлялся через ручей, используя деревцо в качестве своего персонального мостика, а дня два-три назад он заметил, что этот мостик стал совсем ненадежным. Лис решил проверить, достаточно ли он ненадежен, чтобы сослужить ему службу.

Не сделав больше ни одной петли или прыжка в сторону, лис направился прямо к бочаге, оставляя открытый след. Деревцо было цело. Оно прогнулось — прогнулось еле заметно, — как только лис ступил на него. Сметка и практическая сообразительность подсказали лису, что его тяжесть деревцо еще выдержит, но под более грузным зверем оно обрушится. Быстро и легко переступая лапами, соблюдая всяческую осторожность (ибо мочить свою шубу он терпеть не мог), лис перебрался на другой берег и поспешил скрыться за кустом, чтобы посмотреть оттуда, как развернутся события.

Добежав до бочаги, псы не колебались ни секунды. След вел к деревцу. Они побегут туда, куда ведет след. Теперь слово было только за деревцом. Как только собаки одна за другой стали на него, оно зловеще прогнулось вниз, но разгоряченные погоней охотники не обратили на это ни малейшего внимания. В следующую секунду деревцо, издав скрипучий звук, обломилось на самой середине — и собаки, визжа, уже бултыхались в ледяной воде, в наиболее глубоком месте.

Если лис рассчитывал, что неожиданная ванна окажется для псов достаточно холодной, чтобы остудить их охотничий пыл, то очень скоро он разочаровался в этом. Ни та, ни другая собака, казалось, не отвлеклись от своей цели ни на минуту. Обе они быстро подплыли к берегу, выскочили из воды и опять бросились бежать по следу. Лис в это время был уже далеко, прячась в кустарниках.

Теперь лис уже утомился и не испытывал желания выкидывать новые трюки. Он решил вести своих противников прямым путем, далеко оставить их позади и бросить в скалистых местах на той стороне холма — острые каменья там быстро изранят собакам лапы. И тогда лис сможет немного отдохнуть в безопасности, а завтра окольной дорогой он возвратится на высокий речной берег к своей норе и изящной рыжей подруге. План был хорош и вполне осуществим. Однако капризная судьба распорядилась по-иному.

Случилось так, что, когда лис, до сих пор сохранявший бодрость и все преимущества в погоне, выбежал на заросшую мхом лесную дорогу, поблизости от него оказался некий молодой фермер: с ружьем в руках он шел по большаку, пересекавшемуся с лесной мшистой дорогой. Фермер направлялся к мелким озерам, которые цепью тянулись у подножия гор, ружье его было заряжено утиной дробью, и к встрече с более крупной дичью он был совсем не подготовлен. Голоса собак — от усталости они звучали сейчас далеко не с той силой, что раньше, и в них лишь изредка прорывалась былая бешеная страсть — голоса собак дали знать охотнику, за кем идет гон. Глаза его заблестели, он тут же полез в карман, чтобы вынуть патрон с дробью покрупнее. Не успел он этого сделать, как показался лис.

Времени на замену патрона уже не оставалось. Расстояние до лиса было чересчур велико, но молодой фермер считался прекрасным стрелком и хорошо звал возможности своего ружья. Он молниеносно вскинул его и выстрелил. Гулкое эхо раскатилось по холмам, и, когда рассеялся дымок, охотник увидел, что лис стремительно метнулся в кустарник по другую сторону дороги — явно невредимый. Проклиная и ружье и свою неловкость, фермер начал тщательно осматривать следы зверя. Никаких признаков крови не было. «Промазал, ей-богу, промазал», — сказал себе охотник и, не мешкая, пошел дальше. Ему было ясно, что такого матерого лиса собакам никогда не догнать. Пусть собаки тратят время, если им нравится, он на это не согласен. А собаки пересекли дорогу как раз в тот момент, когда он скрылся за поворотом.

Хотя лис ускользнул от охотника с самым беззаботным видом и очень проворно, невредимым он не остался. Как только грянул выстрел, лис сразу почувствовал жгучую боль в крестце, словно в него вошла добела раскаленная тонкая игла. Одна шальная дробина попала-таки в цель, и теперь, когда лис вновь пустился бежать, каждый шаг причинял ему неимоверные страдания, при каждом вдохе и выдохе мучительно резало и перехватывало горло. Бежал он теперь все медленнее, его задние лапы слабели и начинали отказывать, утратив ту пружинистую силу, с которой они, посылая корпус вперед, отталкивались прежде. Голоса собак звучали все ближе и ближе, и вот уже лис понял, что бежать он больше не может. Он остановился у подошвы большого гранитного утеса, повернувшись грудью к врагам, и стал ждать — его обнаженные клыки, выступающие на узких челюстях, зловеще поблескивали.

Собаки увидели его, лишь подбежав на расстояние дюжины ярдов, — так тихо и недвижно стоял возле утеса лис. Добыча, за которой псы столь долго гонялись, была теперь перед ними — и все же, глядя на грозную осанку лиса и его обнаженные клыки, собаки остановились. Одно дело — схватить беглеца на ходу. И совсем другое — сцепиться с коварным и отчаянным врагом, когда он поставлен перед лицом смерти. Старый лис знал, что его судьба решена. Но в его маленьком теле не дрогнул ни один нерв, а страшная боль, пронзавшая все существо лиса, лишь распаляла в нем ярость и отвагу. Собаки не ошиблись, считая его опасным противником, хотя по весу и по величине он был вдвое меньше любого из них.

Псы стояли в нерешительности лишь какое-то мгновение. Они бросились на лиса почти в одно и то же время, молниеносно вонзив ему зубы в шею и морду. Оба пса злобно рычали и работали челюстями с дьявольской энергией, но никак не могли придавить врага к земле: лис молча отражал нападение, его извивающееся тонкое тело обнаруживало силу стальной пружины. Вот он сомкнул свои клыки, насквозь прокусив желто-коричневому гончему псу переднюю лапу, и тот, пронзительно завизжав, отпрянул назад, выйдя из схватки. Но черно-пегий ублюдок оказался гораздо упорнее. Хотя один его глаз был залит кровью и до самого основания разорвано ухо, он и не помышлял уклониться от врага. Как только гончий, завизжав, отскочил прочь, длинные могучие челюсти черно-пегого пса крепко и надежно стиснули горло лиса. Минуту было слышно клокочущее, приглушенное, хриплое рычание, лис, содрогаясь, делал неистовые усилия вцепиться во врага. Затем доблестный рыжий зверь вытянулся во всю свою длину на земле и уже не шелохнулся, когда победители стали терзать и рвать его на части. Такой ценою было спасено маленькое семейство, укрытое в норе у реки.

Глава II

Уроки природы

Ночь за ночью, в течение нескольких недель, разносилось по гребням холмов тонкое, настойчивое тявканье лисицы. Мать горевала об отце своих детенышей. Когда в тот день он исчез, лисица ждала его до глубокой ночи, потом вышла на широкий, пропитанный псиным запахом след погони и долго шла по нему, пока не поняла все, что случилось. Но постоянно предаваться печали лисица не могла — слишком много у нее было дел, слишком много забот о пяти слепых малышах, которые лежали в глубине теплой норы. И только по ночам, когда прохладная темень ранней весны мягко окутывала окрестность, тоска и одиночество, томившие лисицу, обретали свой голос.

Охотилась она теперь с крайней осторожностью. До тех пор пока у лисят не открылись глаза, она должна была целыми днями лежать в воре и кормить малышей, выходя на волю лишь в том случае, если в озерах, возвещая наступление сумерек, начинали квакать лягушки. Лисица перебиралась тогда через вершину холма в соседнюю долину и только там приступала к охоте. Находясь близ норы, она пускалась на всяческие уловки, чтобы как можно надежнее скрыть и замести свои следы. Каждый раз она старалась пройти сквозь остро пахнувшие кусты можжевельника — запах этих кустов заглушал ее собственный сильный запах, а их жесткие колючки отпугнули бы любой чересчур любопытный нос, который мог сюда сунуться. Лисица позволяла себе безраздельно отдаваться охоте лишь после того, как пересекала каменистую, усеянную острым щебнем полосу у подножия холма.

Однако, достигнув мест, которые она считала безопасными, лисица отбрасывала всяческие предосторожности и охотилась с огромным усердием. Питание малышей пока зависело целиком от ее материнского молока, и первой заботой лисицы было как следует насытиться самой.

Главную статью ее промысла составляли лесные мыши, чей писк лисица улавливала на удивительно далеком расстоянии. Второй по изобилию и легкости лова статьей были зайцы — обычно лисица ложилась наземь, поджидая зайца, и стремительно кидалась на него, как только он показывался вблизи. Изредка она разнообразила свой рацион зазевавшейся серой куропаткой, а иногда, спускаясь на болота у озера, ухитрялась поймать дикую утку. Но лучшей едой, которая к тому же легче всего добывалась, была еда совсем иная — ее-то лисице теперь больше всего и хотелось, хотя в данное время она не могла себе позволить такую роскошь. Куры, утки, гуси и индейки, жившие на разбросанных по лесу фермах, с наступлением весны, когда в их жилах сладко забродила кровь, стали разгуливать вокруг дворов без всякой опаски. Такая дичь казалась весьма заманчивой, но, поразмыслив, лисица поняла, что риск был бы очень велик, что привлекать к себе внимание людей слишком опасно. Правда, она утащила с фермы в соседней долине, миль за пять отсюда, прекрасного жирного гуся. Был случай, когда лисица поживилась парой молодых курочек с другой фермы, еще на полмили дальше. Но здесь, в этой долине, в каких-то двух милях от норы, ни одна домашняя птица не подвергалась риску попасть в зубы лисы. Когда однажды лисица заметила стайку чудесных уток, вперевалку шагавших близ изгороди, она не удостоила их ни малейшим вниманием. Здесь, где лиса жила, она не желала себя обнаруживать, не желала никакой славы. Ее устраивало тут лишь тихое, незаметное существование.

Благодаря столь мудрой тактике лисицы, ничто не угрожало ее норе, и рыжая красавица могла спокойно лелеять в ней своих детенышей. Уже много дней она не слыхала ужасного раскатистого лая собак, бегущих по следу, — прокусанная старым лисом лапа гончего пса пока еще не зажила. Из-за больной лапы гончий не выходил на охоту, а идти одному черно-пегому псу было лень; может быть, он опасался, что не сумеет отыскать и распутать следы. И когда однажды опять зазвучал чуть приглушенный распустившейся на всех деревьях молодою листвою знакомый дуэт — густой лай и заливистое тявканье — лисица была не очень встревожена. Она знала, что сколько бы собаки ни искали и ни вынюхивали, ее следов им не найти. Но она все же высунула из норы голову и огляделась. Потом она вышла наружу и стала сосредоточенно вслушиваться, приняв настороженную, неприступную позу и ничуть не выказывая того философско-насмешливого интереса, который всегда проявлял в таких случаях отец ее детенышей. Пока она так стояла, обнажив клыки, с горевшими зеленым огнем суженными зрачками, позади нее из воры показалось полдесятка острых мордочек и десяток шаловливых, зорких, невинно-хитрых глазенок. Звуки, доносившиеся из лесу, лисятам были совершенно неведомы. Но то, как воспринимала эти звуки мать, ясно говорило малышам, что в них таится какая-то опасность, что они отвратительны и ненавистны. Поэтому лисята не выбежали наружу и не стали допытываться, в чем дело, а остались на месте. Так, еще в начальные дни своей жизни, лисята услышали голос, который для столь многих из лисьего племени служит голосом смертной судьбы. По мере того как в теплых долинах и овеваемых ветром горах весна уступала место лету, а небесно-голубые краски далекого Рингваака становились темно-лиловыми от распустившейся древесной листвы, лисята, выползая из норы, все больше и больше времени проводили на воле и с каждым днем все больше и больше углублялись в чудесный, сияющий, широкий мир. Они знали об этом мире еще самую малость, но они попали в настоящую школу жизни, и уроки давала им самая строгая из учительниц — Природа. Сообразительные и догадливые, наделенные неистощимым любопытством, они, несомненно, принадлежали к числу лучших учеников Природы — они усердно зубрили ее уроки и редко подвергались наказаниям. Но даже и для них существовала своя дисциплина: Природа давала знать, что она сурово требует неуклонного подчинения ее законам.

По утрам, как только сияющее солнце согревало берег речки, мать — еще вялая после утомительной ночной охоты — вылезала из норы и с удобством располагалась на сухом суглинке в нескольких шагах от входа. Затем выползали из норы лисята, опасливо поглядывая вокруг, прежде чем отважиться на маленькую прогулку в светлый огромный мир. Мать блаженно дремала, положив на землю голову, раскинув лапы и повернув к солнышку белошерстое брюхо, а лисята с тонким младенческим тявканьем начинали всей оравой наскакивать на нее. Они кусали, трепали и тормошили ее до тех пор, пока лисица считала, что дети не преступили грань благоразумия, потом она стряхивала их с себя, вставала и, предупредив шалунов негромким ворчанием, переходила на другое место и снова ложилась. Для малышей это был знак того, что лисица играть больше не хочет. Они оставляли ее в покое и на несколько минут устраивали сумасшедшую свалку. Они возились, кувыркались и кусали друг друга, нарочно распаляя свою ярость; потом кто-нибудь из них, урча, с видом явного победителя, оказывался наверху копошившейся кучи — и это означало конец драки. Лисята, словно бы по уговору, вдруг разбегались в разные стороны — одни, высунув язык, ложились отдыхать, другие принимались исследовать чарующие загадки раскинувшегося перед ними необъятного пространства.

Все пятеро проворных малышей великолепно олицетворяли лисью породу: их рыжие шубки были яркого, густого оттенка; угольно-черные лапы лишены каких-либо пороков; чувствительные, пытливые носы так и ловили все, что плыло в воздухе; желтые глаза светились всею лисьей хитростью и сметливостью. Но среди пятерых был один, который во время драки неизменно выбирался на верх кучи, а по окончании драки всегда находил для себя какое-нибудь столь интересное дело, что ему некогда было лежать и прохлаждаться. Он был немножко крупнее своих братьев и сестер, шерсть его отливала ярче, а выражение его глаз чуть яснее говорило, что за ними скрывается мозг, способный к сильной работе. Именно он первым открыл, какое это удовольствие самому ловить в траве жучков и кузнечиков, хотя другие лисята занялись этим лишь по наущению матери. Именно он быстрее всех цапал и схватывал мышей и землероек, которых лисица живьем приносила малышам, чтобы они упражнялись в ловле. Он один из всего помета без всякой помощи со стороны матери научился выслеживать мышь, различая ее писк, если она находилась под каким-нибудь свалившимся деревом футов за пятьдесят или более от воры, терпеливо и бесшумно подкрадываться к ней, залегать, в совершенной неподвижности выжидая жертву, а потом прыгать и с ликованием схватывать маленькое, серое, мягкое существо. Казалось, ему были с особой полнотой и щедростью дарованы те родовые, наследственные знания, которые обычно называют инстинктом. И в то же время он необычайно прилежно учился у своей матери, а мать, прилагая все свои силы и способности, неустанно учила лисят всему, что им следовало знать и уметь.

Пока лисята еще не окрепли, мать таскала им самую разнообразную дичь, крупную и мелкую, знакомя детей с богатствами леса. Однако крупную дичь, вроде зайца или сурка, она всегда приносила умерщвленной, так как живой заяц, сделав резкий прыжок, мог убежать, а неукротимая отвага и ужасные зубы сурка внушали опасения, что он схватит одного из своих маленьких мучителей и загрызет его. Серых куропаток, кур и других взрослых птиц, обладавших сильными крыльями, лисица приносила, предварительно сломав им шею, чтобы они вдруг не взлетели и не вырвались на волю. И лишь мелким птичкам и зверькам была дана привилегия участвовать в учебной тренировке лисят.

Однажды лисица притащила большую змею, осторожно, чтобы не раздавить, сжимая во рту ее голову, в то время как змея тугими кольцами обвивала лисице шею. На тихий зов матери лисята, кувыркаясь, радостно выскочили из норы, они горели нетерпением узнать, какой дичью их хотят порадовать. Но при виде черной, усеянной ржавыми пятнами змеи они в страхе отпрянули назад. Они отпрянули все, кроме одного — самого крупного и самого рыжего из пятерых; тот с рычанием кинулся на помощь матери, пытаясь сорвать с ее шеи черно-бурые кольца змеи. Старания лисенка были, конечно, тщетны. Но когда лисица, пустив в ход передние лапы, сама освободилась от змеи и скинула ее длинное тело наземь, рыжий лисенок смело прыгнул на загадочную тварь и, запустив в нее когти, помешал ей скрыться. В одно мгновение змея обвила малыша своими страшными кольцами. Лисенок удивленно завизжал, а остальные его братья и сестры в испуге отступали все ближе к норе. Но в следующую секунду, может быть, вспомнив, как держала змею в зубах его мать, лисенок ловко извернулся и схватил своего скользкого противника за то место, где голова соединялась с телом. Один яростный, лихорадочный нажим острых, как игла, молодых лисьих зубов, и позвоночник змеи прокушен. Тугие кольца обмякли и шлепнулись на землю. С гордостью поставив передние лапы на мертвого врага, юный победитель принялся трепать и терзать его, словно это была всего-навсего простая мышь. Теперь он познал, как надо расправляться с неядовитыми змеями. А поскольку в земле Рингваака гремучих или медноголовых змей не было, большего знать о змеях ему и не требовалось. Осмелев при виде столь легкой победы и убедившись, что змея не подает никаких признаков жизни, если не считать слабо извивавшегося хвоста, остальные четыре лисенка решили принять участие в трапезе, и скоро от змеи остались лишь разбросанные на земле огрызки.

Когда лисята подросли и набрались опыта, жизнь для них стала еще увлекательней. Лисица по-прежнему охотилась только по ночам и каждый день отдыхала дома, не пуская малышей далеко от норы. В отсутствие матери лисята никогда не выходили наружу и старались не поднимать шума; но если мать нежилась на солнышке, готовая дать отпор любому незваному гостю, они звали, что могут немного побегать по берегу и даже заглянуть в чащобу.

Как-то раз, в ясный день, когда солнце поднималось уже к зениту и тени древесных листьев стали резкими и маленькими, странная, незнакомая, огромная тень проплыла по берегу, на миг задержавшись над лисьим семейством. Мать быстро вскочила на ноги, издав короткое предупреждающее ворчание. Крупный рыжий лисенок, который превосходил всех других не только своей смелостью, но и бдительностью, стрелой бросился под прикрытие густого можжевельника. Остальные лисята припали к земле и растерянно глядели по сторонам. Почти в тот же миг в воздухе послышалось глухое, но невероятно стремительное шуршание, и огромная тень, будто падая, спустилась с неба. Один из лисят, находившийся как раз на гребне берега, распластался на земле и с изумлением и ужасом глядел вверх. Мать, прекрасно сознававшая, чем именно грозит такое бедственное положение, бросилась к лисенку и пронзительно тявкнула, желая напугать крылатого разбойника и отогнать его прочь. Но матерый ястреб тетеревятник был не из тех, кто убоялся бы тявканья и лая. Последовал молниеносный удар, придушенный взвизг, мелькнули широко раскинутые сильные крылья, затем пронесся по воздуху звук их тяжелых взмахов; в ту секунду, когда обезумевшая мать подбежала к месту происшествия, огромная птица уже поднялась ввысь, сжимая в когтях мягкое маленькое рыжее тельце. Поняв, что теперь все кончено, уцелевшие лисята дрожа сгрудились вокруг матери — среди них не было лишь Рыжего Лиса: пристально наблюдая за происходящим, он еще несколько минут сидел в кустах можжевельника. После этого случая он многие месяцы следил за голубым небесным пространством, которое казалось столь мирным и безмятежным, но таило в себе страшные, гибельные тени.

Через некоторое, сравнительно недолгое время, еще до того, как лисица начала выводить своих детенышей на серьезную охоту, судьба нанесла этому маленькому семейству новый удар. Все произошло в самый спокойный, самый сонный полуденный час. Лисица-мать дремала под кустом, росшим ниже норы по скату берега, около нее резвился лисенок. Двое других с ожесточением рыли песок на гребне берега: может быть, они искренне верили, что там скрыт какой-то лакомый кусочек, а может быть, лишь делали вид, что верят. В нескольких шагах от них находился Рыжий Лис — он, как всегда, был увлечен своей собственной затеей и на этот раз во все глаза следил за неким маленьким существом — это мог быть и жук, и кузнечик, и мышь, — которое заставляло подозрительно шевелиться пучок высокой травы. Рыжий Лис был твердо уверен, что под этим пучком скрывается что-то живое. Он поймает это существо, кем бы оно ни оказалось, и, если оно годится в пищу, непременно съест!

Лисенок подкрадывался к подозрительному месту ближе и ближе, передвигаясь по земле абсолютно бесшумно, словно это был не звереныш, а подвижное пятно света. Он подкрался на такое расстояние, когда вполне было можно прыгать, и уже изготовился прыгнуть и схватить невидимую добычу, как вдруг все его тело пронзила какая-то тревога. Лисенок оглянулся назад, но, к счастью для него, не стал разглядывать, что именно ему угрожает. Мысль и действие у лисенка протекали нерасторжимо, в один и тот же миг, — так быстро реагировал он на все окружающее. В ту секунду, когда он поворачивал голову, он уже делал стремительный, сильный прыжок вниз, ближе к реке, где лежала его мать. Одновременно он заметил, что, припав к земле, уставясь горящими зелеными глазами, с берега на него смотрит какой-то кошмарно страшный, неведомый серый зверь. В следующее мгновение крупная рысь прыгнула на то место, где секунду назад находился лисенок.

Два других лисенка, копавшихся в песке, оставили свое занятие и с удивлением глядели на то, что происходит. Они увидели, как их предприимчивый братец кубарем катится вниз к реке. Они увидели, как мать, свирепо взлаяв, со всех ног кинулась по направлению к ним. И тут они разбежались в разные стороны, подчиняясь здравому импульсу, который велит в таких случаях разбегаться и который Природа дала своим слабым сынам, Затем на одного из лисят обрушилась вооруженная твердыми, точно сталь, когтями большущая лапа и сразу переломила его тонкий хребет. Рысь зажала лисенка в своих могучих челюстях и прыжками понеслась с добычей к лесу.

Увидев, что за ней гонится разъяренная лисица-мать, рысь вскочила на ближайшее дерево — это была раскидистая тсуга, — выбрала толстый сук и встала на нем, придерживая жертву передней лапой. Подпрыгивая и стараясь уцепиться за ствол, лисица в ярости металась под деревом, не издав ни одного звука, а рысь сверлила ее глазами, фыркала и злобно шипела. Рысь была гораздо крупнее и сильнее лисицы, ее когти и зубы были поистине страшны, но вступать в схватку с разгневанной матерью ей не хотелось. Лисица металась и кружилась у неприступного дерева минут десять. Убедившись в своем полном бессилии, она круто повернула назад и пошла к оставшимся детям.

В течение нескольких дней после этого лисята держались с необычайной осторожностью. Они почти не отходили от матери, их мучил страх: вдруг этот ужасный зверь с горящими глазами появится у норы снова.

Но подобные происшествия лесные звери так или иначе довольно скоро забывают. Хотя жестокий урок оставляет в сознании свой след, вся острота пережитого ужаса исчезает из памяти. Широкий зеленый мир, раскинувшийся вокруг жилища лисят, вновь казался им ласковым и надежным, и вновь они чувствовали себя счастливыми. Лишь во всех их повадках еще больше стали проглядывать расчетливая хитрость и опаска, которые диктовал инстинкт и опыт — лисята проявляли их как в игре, так и в работе.

А работа вторгалась теперь в жизнь трех лисят все настойчивее, и малыши вкладывали в нее такой же пыл, с каким они предавались играм. Мать начала выводить их на охоту, выбирая для этого то вечерние сумерки, то лунную ночь. Лисята учились залегать около мерцавшей в темноте тропинки, выжидая, пока не появится заяц, а потом, не допуская промаха, прыгать на него. Они учились подкрадываться к сидящей на гнезде куропатке и хватать ее — тут надо было проявить величайшую осторожность и бдительность истинного охотника. Они учились разыскивать в траве дорожки, по которым бегали полевые мыши, — слушая писк и слабый шорох, надо было обнаружить и самую добычу. И они учились ценить по достоинству сладкие лесные плоды и ягоды, уже созревавшие в долинах и на склонах холмов. Лисята становились теперь подростками, их рыжие шубки, утратив младенческий пух, почти не отличались уже от меха матери. Они выказывали явное стремление к независимости, и это заставляло лисицу быть всегда на страже: в любую минуту дети по оплошности могли попасть в беду.

Вместе с чувством независимости в лисятах заговорила самоуверенность и пренебрежение к дисциплине, вполне естественные как у людей, так и у лисиц, когда они начинают ощущать свою силу. Однако Рыжий Лис, превосходивший своих братьев как ростом и умом, так и яркостью своей новенькой шубы, отнюдь не пренебрегал дисциплиной. В том-то отчасти и проявлялся его ум, что он ясно понимал, насколько знания матери глубже и шире его собственных знаний. Если мать предупреждала об опасности или призывала к осторожности и бдительности, он был весь внимание и старался как можно быстрее осознать, что от него требуется, хотя два других лисенка нередко упрямились или рассеянно глазели по сторонам. Но в общем лисята жили дружно и были довольны жизнью; вопреки всем обрушившимся на них несчастьям, они умели найти в этом мире, обогретом ласковым летним солнышком, много радостного и веселого.

Глава III

Единицы и розги

Наступило критическое время, когда лисятам захотелось бродить и охотиться самостоятельно. И в ту же пору несколько тяжелых ударов свалилось на Рыжего Лиса, хотя раньше, учась в школе Природы, он благодаря своей находчивости серьезным наказаниям никогда не подвергался. Инстинкт не мог научить лисенка всему на свете. Его мать была слишком занята другими детьми, которые нуждались в ее помощи гораздо больше, чем их сообразительный брат. В результате Рыжий Лис должен был получить два-три горьких урока от такого строгого учителя, как простой житейский опыт.

Первый урок касался шмелей. Однажды, охотясь за мышью в травянистой ложбине на полпути к холмам, Рыжий Лис учуял запах какого-то лакомства, столь соблазнительного, что мышь не могла с ним идти ни в малейшее сравнение. Пахло чем-то теплым и сладким, пахло с восхитительной остротой; инстинкт нашептывал лисенку, что источник такого запаха не может не быть прекрасным и на вкус. Инстинкт только не подсказывал ему, что столь дивные вещи дорого достаются, однако нельзя же требовать от инстинкта слишком многого!

Забыв всякие помыслы о мыши, юный лис принялся жадно обнюхивать землю; от предвкушения удовольствия рот у него был полон слюны. Лис, не жалея лап, исколесил всю ложбину, но вот, наконец, сладкий запах густой горячей струей забил прямо у него под носом. Большой черно-желтый шмель басовито прогудел у лиса над головою, но тот, как зачарованный, словно бы и не слышал его. Высунув язык, он изо всех сил разгребал лапами землю, не обращая внимания на то, что из-под земли доносилось сердитое жужжание.

Слой, укрывавший шмелиные соты, был очень тонок. Через какое-то мгновение лапы лисенка уже коснулись драгоценного клада. Он быстро сунул свою алчную пасть в липкую массу шмелей и меда. Теперь-то Лис узнал, какая сладость скрывалась за околдовавшим его запахом! И вдруг он почувствовал острую боль в носу, будто туда всадили раскаленные колючки. Он отскочил назад, визжа от обиды и изумления, а шмели безжалостно жалили его, роем кружась около глаз и ушей. Не взвидя света, лисенок опрометью бросился бежать и нырнул в заросли можжевельника. Это было лучшее, что он мог сделать, ибо тугие можжевеловые ветки сбивали впившихся шмелей, а преследователи, еще не успевшие в него вцепиться, боялись повредить в кустарнике свои нежные крылышки. Минуту-другую они рассерженно гудели и жужжали вокруг убежища лиса, затем полетели восвояси — чинить и восстанавливать разрушенное гнездо.

А укрывшийся в кустах лис, которого жгла и палила боль, катался по прохладной земле и скреб ее, стараясь поглубже зарыться мордой. Чувствуя, что это не помогает, он с несчастным видом поплелся к ручью и погрузил всю свою голову по самые уши в холодный целительный ил. Более эффективного средства при таком недуге нельзя было найти: скоро лисенку стало легче, и он вспомнил, что пора идти домой. Родичи взглянули на его обезображенную, распухшую физиономию весьма неодобрительно, и он почувствовал себя отверженным.

Почти двое суток Рыжий Лис хандрил, сидя в норе и соблюдая невольный пост. Потом его молодая кровь очистилась от яда, и он вышел из норы с пустым брюхом и в самом скверном настроении. Это-то скверное настроение, а также чувство голода и толкнули его на новый опрометчивый шаг, и он снова был наказан неумолимой Природой.

Время близилось к вечеру, никто из всего семейства еще не вышел на охоту, и Рыжий Лис решил отправиться один и поискать зайца. Аппетит у него разыгрался так, что он мог насытиться только зайцем, а не какой-нибудь мелочью вроде мыши. Рыжий Лис, крадучись, стал пробираться по кустарнику и был уже на сотню ярдов от норы, когда увидел незнакомое черно-белое, полосатое животное, вперевалку бредущее по коровьей тропе. Зверь совсем не казался страшным, но у него был столь независимый, самоуверенный вид, что в другое время и при другом состоянии духа сметливый лис непременно остановился бы и подумал об этом. Но сейчас ему было не до того, чтобы задумываться. Он припал к земле, дрожа от нетерпения, и выжидал удобного мгновения для прыжка. Не промедлив ни одной лишней секунды, он рванулся из своего укрытия и прыгнул на неуклюжего незнакомца.

Рыжий Лис, как мы уже видели, был необычайно быстр и стремителен. На этот раз он прыгнул с таким редким проворством, что незнакомец почти не успел сообразить, что происходит. Лис уже схватил было зверя за полосатый загривок. Но буквально в тот же миг произошло нечто ошеломляющее. Зверь вихрем понесся от него, словно собираясь взлететь на воздух. Его длинный изогнутый хвост странным образом дернулся вверх. В глаза, нос и рот лиса с силой ударила какая-то струя, лишившая его слуха и зрения. В глазах у него была такая боль, словно их выжгло огнем. Его душила нестерпимая, отвратительная вонь, забившая все горло. Хрипя и отплевываясь, несчастный лисенок кинулся бежать прочь и стал кататься во мху, — он кашлял, неловко тер лапами глаза и морду, стараясь очиститься от жуткой вонючей слизи. А скунс, даже не удостоив своего ошарашенного противника презрительным взглядом, как прежде, неторопливыми шагами удалялся по тропинке — вид у него был самый независимый и бесстрастный. Рыжий Лис еще долго не мог вздохнуть свободно, спазмы мучительно сдавливали ему горло. Он катался по мху и траве, судорожно скреб себе морду и то и дело вскакивал и менял место, так как всюду воняло скунсом. Потом он вышел к песчаному холмику и, погружая голову в песок, счистил с нее вонючую слизь — дышать ему стало легче, а глаза его начали постепенно видеть. Теперь ему оставалось только робко плестись домой — там его встретили более чем холодно. Мать преградила вход в нору и, рыча, упорно его отгоняла. С болью в сердце лисенок должен был отойти и улечься в логовище под кустом можжевельника, где когда-то спал его доблестный отец. В течение трех черных дней Рыжему Лису никак не давали войти в нору и даже не позволяли приближаться к другим лисятам. Однако самый не предубежденный судья не осмелился бы заявить, что Рыжий Лис распространял приятный запах. А для того, чтобы какая-либо лиса почувствовала отвращение к запаху, надо чтобы этот запах был действительно очень дурен.

Живя под таким проклятием, Рыжий Лис быстро обнаружил, что — как это нередко бывает — он может извлечь из своего несчастья пользу. Охотиться ему стало гораздо легче, ибо мелкие зверьки принимали его по запаху за скунса. Они знали, что скунс — животное нерасторопное, и подпускали к себе лиса очень близко. Таким образом, Рыжий Лис брал реванш за то прискорбное положение, в которое его поставила вонючка. Все леса теперь облетела весть, что появились какие-то скунсы, которые обладают поразительным проворством и прыгают словно дикие кошки — истинным, неподдельным скунсам в земле Рингваака охотиться стало куда труднее.

Тем временем лисица-мать все более волновалась: остальные ее дети норовили теперь кормиться только на соседних фермах. Подавая пример своим собственным поведением и, несомненно, прибегая к тому простому языку, тонкости которого недоступны человеческому восприятию, мать старалась внушить лисятам, что всякое вмешательство в дела людей — безумие, почти самоубийство. Легкая охота, поучала она детей, далеко не всегда самая хорошая охота. Эти наставления прекрасно запечатлевались в чутком мозгу Рыжего Лиса, но его брат и сестра считали их глупыми. Для чего же существуют утки и куры, как не кормить собой лисье племя? И для чего живут на свете фермеры, как не для того, чтобы разводить уток и кур, которые нужны лисицам? Видя такое умонастроение своих детенышей, мудрая мать стала склоняться к мысли, что надо покинуть старую нору и перевести семейство в более глухие и безопасные места, подальше от соблазна. Но пока она колебалась и раздумывала, дело неожиданно решилось само собой, — и Рыжий Лис получил еще один весьма полезный урок.

Произошло это следующим образом. Однажды под вечер, незадолго до заката, Рыжий Лис сидел на высоком бугре и смотрел, что делается неподалеку на ферме, как там ведут себя люди и подвластные им животные. Он сидел, подогнув под себя, как собака, задние лапы и опираясь на передние, склонив голову набок и высунув язык, — олицетворение внимания и любопытства. Он видел, как двое мужчин работали на поле за маленьким серым домом. Он видел, как по усыпанному щебнем двору носился огромный черно-пегий пес, играя на солнышке с желто-коричневым гончим-полукровкой, который прибежал к нему с соседней фермы. Видел, как ленивые жирные утки плескались в водопойном корыте у амбара. Видел, как стайка рослых цыплят беспечно ловила кузнечиков у края скошенной лужайки, и тоскливо думал, что эти цыплята могли бы стать легкой добычей даже самой медлительной и глупой лисицы. В тайниках его мозга уже зрело решение как можно тщательнее изучить людей с тем, чтобы при случае поживиться за их счет без большого риска.

Следя за тем, что происходило на ферме, он вдруг заметил, что какое-то рыжее существо крадется, припадая к земле, по кустарнику, окаймлявшему скошенную лужайку. Это был его безрассудный братец: совершенно ясно, что он подкрадывался к цыплятам. Напуганный такой наглой отвагой, Рыжий Лис беспокойно ерзал, но не двигался с места и с любопытством ждал, что произойдет дальше. Братец резко рванулся вперед, прыгнул и оказался посредине цыплячей стайки. В следующую секунду он уже стрелой летел обратно в кусты, неся на загривке хлопающего крыльями цыпленка. Остальные цыплята очертя голову с писком бежали по направлению к ферме.

Услышав тревожный писк цыплят, собаки на дворе прекратили игру, а двое мужчин, работавших на поле, бросили свое дело.

— Наверняка лисица, черт ее подери! — сказал один из них, Джэйб Смит.

Это был настоящий лесовик, и он знал, какие растерянно-тревожные ноты звучат в голосах кур, когда к ним приближается лиса.

— Ну и дорого же она нам заплатит, если только стащила цыпленка! — с угрозой произнес Джэйб Смит, и оба фермера бросились бежать к дому, свистом вызывая собак. Те уже неслись им навстречу, прекрасно зная, какая забава их ждет. Фермеры схватили на кухне свои ружья и повели собак к тому месту лужайки, где только что копошились цыплята. Через пять минут след разбойника был найден, и, взлаяв в полный голос, собаки пошли по нему. Сидя все на том же бугре за домом, Рыжий Лис слышал, как в теплом вечернем воздухе зазвучал этот стройный и в то же время отвратительный дуэт, но он понимал, что собаки гонятся не за ним, и мог слушать их лай более или менее философски.

Безрассудный братец, стащивший цыпленка, бежал вне себя от страха: собачий лай неотступно гремел сзади него, совсем близко. Лисенок был отважен, он не выпускал из зубов своей добычи и несся прямо к материнской норе, ни на секунду не задумываясь, что совершает величайший из всех смертных грехов, какие только известны лисьему племени. Лисенку хотелось лишь одного: мчаться как можно быстрее; он даже не пытался скрыть, замести свои следы, хотя, к счастью, на его пути попалась каменистая полоса, где запах следов не держался и русло ручья в том месте широкое и мелкое. Здесь собаки потеряли след и заметались на месте. Они метались туда и сюда, радостные ноты в их голосах исчезли, псы уже не лаяли, а, не скрывая своего раздражения, тягуче скулили. Затем вновь раздался бодрый, торжествующий лай, и собаки кинулись вдоль ручья, вместо того чтобы переправиться через него. Они наткнулись на свежий лисий след — откуда же им было знать, что это был след совсем не той лисицы, которая похитила цыпленка?

Рыжий Лис, одиноко сидя на своем бугре, слышал, что погоня круто повернула в сторону и что лай и завывание зазвучали ближе. Сначала это его ничуть не встревожило. Но минуту спустя то телепатическое чувство, которым, несомненно, обладают некоторые животные, подсказало ему, что собаки идут по новому следу. Он понял, что это его след. Что погоня спешит за ним. И, поняв это, он подпрыгнул, взвившись в воздух. Затем, вытянув все свое багряно-рыжее тело и почти касаясь животом земли, стрелой метнулся в кустарник.

Рыжий Лис побежал совсем не к норе, а в противоположном направлении. На первых порах его охватил такой ужас, что у него обмирало сердце и перехватывало дыхание — бег приходилось время от времени замедлять. Иногда, прилагая отчаянные усилия, он несся с огромной скоростью, но оторваться от собак с их ужасным лаем все-таки не мог. Беда стряслась так неожиданно и внезапно, что все походило на кошмарный сон; Рыжий Лис, кроме панического страха, испытывал еще и чувство обиды на несправедливость: ведь он не сделал ничего такого, что могло бы вызвать подобную напасть. Когда он добежал до ручья — а ручей в ту пору обмелел и растекся на многие руслица и лужи, — ужас перед собаками заставил его забыть прирожденное отвращение к намокшей шубе и прыгнуть в воду. Очутившись на середине ручья и передохнув там секунду на удобной, вымощенной галькой отмели, Рыжий Лис собрался с мыслями — в нем уже заговорили и наследственная хитрость и собственный ум. Вместо того чтобы выскочить на другой берег, лис стал пробираться вперед по середине ручья, прыгая с одного камня на другой и всячески избегая таких мест, где мог бы остаться запах его следов. Ручей был весьма извилист, и, когда собаки достигли его берега, беглец уже скрылся из виду. Пропал и его след, словно провалился сквозь землю. Псы делали круг за кругом по обоим берегам ручья, все расширяя обследуемый участок и настойчиво выискивая след. Обескураженные и возмущенные, они, наконец, бросили это безнадежное дело.

Покрыв почти целую милю, Рыжий Лис все бежал по руслу ручья, хотя, к своему великому удовольствию, он уже давно чувствовал, что погоня отстала. Потом, сделав изрядный крюк, он взобрался на гребень каменистой горы, полежал там недолго под кустом и при свете прорезавшейся луны направился домой, к норе на речном берегу. Там он увидел, что его легкомысленный братец вполне бодр и весел: он без труда скрылся от собак и, торжествуя, притащил в зубах свой охотничий трофей. Но мать очень беспокоилась и боялась нападения, она даже не пошла в нору, предпочитая, пока не наступило время ночной охоты, лежать под кустом можжевельника. Тут же лег, свернувшись калачиком, и Рыжий Лис, хотя его беспечные брат и сестра спокойно заползли в свое родимое гнездо.

В ту ночь Рыжий Лис ограничился поимкой мыши, которая попала ему на луговине у подножия холма. Возвратясь домой, когда на небе уже вставала дымчато-розовая заря, он убедился, что мать и сестра тоже закончили охоту и спали у входа в нору под прикрывавшим ее кустом. Но удачливый, охотник за цыплятами еще отсутствовал. И вдруг в недвижном, полном ароматов воздухе раскатисто зазвучал тот же грозящий гибелью стройный собачий дуэт — он слышался пока неясно, издалека, но в значении его нельзя было ошибиться. Желтый полукровка и черно-пегий пес снова шли по следу. Но чей это был след? Лишь об этом и думала в эту минуту маленькая семья, сидя на подвернутых хвостах и навострив чуткие уши.

Собачий лай раздавался все громче и громче, приближаясь к лисьей норе с удивительной быстротой. В том, что именно происходит, у мудрой старой матери не оставалось теперь ни малейших сомнений. Ее своевольный и опрометчивый сын вновь привлек на свой след собак и вел их прямиком к материнскому убежищу. В гневе И тревоге лисица вскочила на ноги и кинулась в нору, потом выползла из нее и опять метнулась туда же — так она проделала несколько раз. Рыжий Лис, а вслед за ним и его менее сообразительная сестра, подражая матери, тоже стали вползать и выползать из норы, хотя и не совсем ясно понимали цель таких действий. Затем лисица вместе с детьми выбежала на склон берега, выше норы, к тому логову под можжевеловым кустом, откуда было хорошо видно нору.

Прошло минуты две, и они увидели, как глупый лисенок, задыхаясь, примчался к берегу и юркнул в нору. По пятам за ним неслись собаки, голоса их звучали теперь совсем по-иному: тут слышалось и нетерпение и вместе с тем восторг — зверь был, наконец, загнан под землю. Черно-пегий пес сразу начал яростно рыть землю, надеясь ворваться в нору и покончить с лисенком без проволочек. Но полукровка-гончий считал, что следует дождаться хозяев, которые вот-вот явятся сюда и выкурят зверя наружу. Он уселся у норы и спокойно смотрел на бесплодные старания своего приятеля, лишь время от времени подавая голос охотникам, чтобы те не сбились с пути. А мудрая лисица-мать, глядя сверху на все, что происходило, не хуже гончего пса знала, чем кончится дело. Не желая ждать неизбежного финала трагедии, она понуро тронулась с места и, увлекая за собой двух оставшихся в живых лисят, стала пробираться через холмы и широкую соседнюю долину к пустынным отрогам Рингваака, где ее дети могли набраться сил и опыта, прежде чем вступать в борьбу с человеком.

Глава IV

В одиночестве

В течение нескольких дней после этого внезапного бегства пострадавшая лисья семья бродила на новых местах, не обретя постоянного логова и чувствуя себя неприкаянной.

Однажды на закате, когда небо цвело лиловыми и сиреневыми красками, лисица-мать, то ли поддавшись минутному порыву отваги, то ли просто из мести, а может быть, устав все время сдерживать себя, повела своих детенышей в опустошительный налет на отдаленную ферму. Со стороны это выглядело безрассудной дерзостью, но лисица знала, что собак на ферме нет, если не считать одной-единственной маленькой и безобидной дворняжки, знала она и то, что хозяин фермы отнюдь не является любителем огнестрельного оружия.

На ферме царил мир и покой. Золотисто-сиреневый вечерний свет заливал выстланный щебенкой двор, дощатый навес, изъеденные непогодой грубые кровли хижины и амбара, казавшиеся сейчас волшебно красивыми. В сырой глине около деревянной колоды с водой, где было рассыпано зерно, крякая, расхаживали утки. Сонные куры сбились в кучу под навесом, они удовлетворенно квохтали, вытягивали шеи и одна за другой взбирались на насест под стропила. С пастбища, расположенного по склону холма вверх от фермы, доносился стук опускаемых перекладин и нежные звуки колокольчиков — там выгоняли в поле только что подоенных коров.

Бесшумно вынырнув из-за конюшни, в это мирное царство ворвались три лисицы. Занятые едой, утки еще не успели поднять тревогу, а сонные куры разлететься, как враг уже был посреди них — он бросался на птиц и хватал их зубами за тонкие шеи. На ферме мгновенно поднялся дикий гвалт: тут и кудахтали, и крякали, и пищали. Затем звонко залаяла собачонка, находившаяся около коров на выгоне, и раздались свирепые крики фермера, который что было силы бежал вдоль изгороди к дому. На собачонку грабители не обратили ни малейшего внимания, но медлить и ждать, пока прибежит разозленный хозяин, они не собирались. Перекусив шею почти дюжине уток и кур и тем самым до некоторой степени заглушив свою досаду, лисицы закинули на спину по жирной птице и неторопливой рысцой направились поперек бурых борозд картофельного поля к лесу. Прежде чем скрыться среди кустов и деревьев, все три разбойника оглянулись и посмотрели на фермера: тот стоял у колоды и в бессильном гневе потрясал кулаками.

Этот отважный подвиг каким-то образом разрушил семейство старой лисицы. С того дня ее дети словно бы почувствовали, что могут прокормиться самостоятельно, полагаясь лишь на собственные силы, а мать в то же время незаметно освобождала их от своей опеки. Три зверя стали проявлять друг к другу полное равнодушие и скоро без каких-либо недоразумений или вспышек злобы разошлись каждый своим путем. Рыжий Лис, твердо веря в свои силы и способности, решил возвратиться на старые места — туда, где среди холмов, на берегу гостеприимной речки была осененная можжевельником уютная нора, а рядом расстилался небольшой луг, изобилующий мышами.

Приближаясь к родным местам и прекрасно помня о трагических событиях, разыгравшихся здесь совсем недавно, Рыжий Лис был чрезвычайно осмотрителен — он будто допускал мысль, что около старой норы еще носятся собаки. Но, добравшись до нее, он увидел, что тут все тихо. Сухой склон берега был нагрет солнышком, колючие темно-зеленые кусты можжевельника стояли как и прежде, а скрытая ветками речка, преодолевая мели и перекаты, приятно журчала, словно лис оставил ее только вчера. Но там, где раньше темнел круглый вход в его семейное жилище, сейчас незажившей раной зияла в красной земле глубокая яма. Нора была раскопана до самого основания. Будучи на свой лад философом, чуждым сентиментальности, юный лис вновь принял берег в свое владение. Пока он занял то самое логово на гребне под можжевеловым кустом, где любил спать его отец. Рыжий Лис понимал, что жить на этом берегу весьма хорошо любой лисице — здесь тепло, сухо, уединенно и здесь легко рыть норы. Выбрав место под другим можжевеловым кустом, на низком мысу, откуда старой норы уже не было видно, Рыжий Лис принялся рыть новую нору — таким образом он хотел обеспечить себе зимнюю квартиру. Занятый добычей пищи и освоением местности, Рыжий Лис не тосковал и не чувствовал одиночества.

Любое время суток, любой час, когда он только бодрствовал, был полон для него интереса. Щедрое, ласковое к каждому зверю лето миновало, теперь в одетых желтой и багряной листвой лесах полным ходом шла иная, тайная и деятельная жизнь. Сверкая своими вздернутыми белыми хвостами, напоминавшими пуховки, то и дело выскакивали из кустарника рыжеватые зайцы. Изящные мышки, бесшумно, будто тени, ступая по земле, шмыгали и попискивали среди бурых древесных стволов, а на каждой поляне, на каждой луговине — всюду, где только была трава, стаями носились полевки и маленькие злобные землеройки. С золотых берез стремительно взлетали выводки тетеревов — бодрый, радостный шум их сильных крыльев порой мог напугать кого угодно; в темных вершинах пихтача, росшего по опушкам перелесков, надрывно каркали вороны. Охотиться Рыжему Лису в этом кишащем всякой живностью мире было легко; у него оставалось много времени, чтобы хорошенько изучать лес и поля и набираться опыта.

В те дни его любопытство больше всего возбуждали люди: лис целыми часами бродил близ ферм, подглядывая, что там происходит, и размышляя над увиденным. Но он не забывал ни на минуту, что надо быть осторожным, и никогда не оставлял следа, который бы вел от фермерских полей в долине к его норе. Прежде чем выйти на эти поля, он обычно пересекал гребень холма и затем пробирался через каменистую лощину, где запах его следов сразу же исчезал. Выходя из лощины, он запутывал следы таким образом, чтобы сделать вид, будто он пришел совсем из других мест, от подножий Рингваака. Более того, оказавшись близ ферм, он решительно отказывался тронуть какую-нибудь утку, индейку или курицу и — верх мудрости и осторожности — он не ловил даже крыс и мышей, в изобилии водившихся вокруг дворов и шнырявших в стогах. Разве мог он знать, что крысы, укрывавшиеся в созданных человеком стогах, менее дороги человеческому сердцу, чем куры, живущие под навесом, выстроенным тем же человеком? Навлекать на свою молодую голову месть существ, границы могущества которых были еще не определены, лис не хотел. Однако, когда в саду на задах лис нашел под деревом мягкие, подточенные червем сливы, он без колебания стал лакомиться ими: то обстоятельство, что человек может быть заинтересован в неодушевленных предметах, даже не приходило ему на ум.

Другая предосторожность, которую юный исследователь людских нравов никогда не упускал из виду, — это обходить стороной ферму, где жил желтый гончий-полукровка. Именно в этой собаке лис видел главный источник опасности. Большущий черно-пегий пес — тот не оставлял за собой столь острого запаха и казался не таким уж страшным. Но видя иногда, как два пса, сойдясь вместе, резвятся и играют, лис чувствовал, что им ничего не стоит сейчас же предпринять охотничью экспедицию, и он со всех ног убегал куда-нибудь в более безопасное место. В принципе к собакам он не питал того ясно выраженного отвращения, какое питают к ним его родичи волки, но этих двух псов он боялся и ненавидел. Сидя на одном из своих многочисленных наблюдательных пунктов и подглядывая, как два его недруга, нервничая, стараются распутать его старые, выветрившиеся следы, которыми была усеяна долина, он с мстительным презрением морщил свою тонкую черную морду. Его цепкая память хранила все, что он видел, и в нем нарастала злоба: лис ждал только случая, чтобы рассчитаться с врагами.

Но среди животных, тесно связанных с человеком, было одно такое, перед которым Рыжий Лис замирал в страхе и трепете.

Однажды лис крался в тени садовой изгороди и услышал вверху над собой злобное шипение, скоро оно сменилось самым устрашающим урчанием. Лис в изумлении отскочил назад и поднял голову. На изгороди шипел и урчал сероватый, с темными полосами маленький зверек — у него была круглая голова, круглые, зеленоватые, горящие глаза, длинный пушистый хвост и выгнутая дугой спина. Злобный шип и яростно горящие глаза сразу заставили лиса вспомнить тот ужасный день, когда из кустарника выскочила рысь. Зверек, сидящий на изгороди, был куда меньше рыси, он не мог с нею и равняться; Рыжий Лис чувствовал, что в честном бою он, несомненно, осилит этого незнакомца без особых стараний. Но проверить свои предположения на деле ему отнюдь не хотелось. Несколько мгновений он смотрел на это существо, еле сдерживая нервную дрожь. Понимая, что противник трусит, кошка стала медленно приближаться к нему по изгороди; она шипела, плевалась, урчала и завывала с дьявольской злобой. Рыжий Лис не двигался с места до тех пор, пока кошка не оказалась на расстоянии пяти-шести футов от него. Затем он отскочил назад и с позором удалился; увидя, что лиса не стало, кошка в ту же секунду бросилась к дому с такой поспешностью, словно за нею гналась тысяча чертей.

Среди людей, которых наблюдал в ту пору лис, двое производили на него особо сильное впечатление — он отличал их ото всех других. Одним из них был фермер-охотник Джэйб Смит, владелец черно-пегого ублюдка — тот самый Джэйб Смит, чей выстрел был причиной гибели отца Рыжего Лиса. Последнего обстоятельства Рыжий Лис, конечно, не знал — впрочем, если бы и знал, то, надо признаться, он вряд ли придал бы этому большое значение. Однако каким-то таинственным образом юный лис сознавал, что из всех людей, живущих в округе, Джэйб Смит самый страшный и самый неумолимый — его надо как можно тщательнее изучать и при этом столь же тщательно избегать с ним встречи. Именно от Джэйба Смита рыжий исследователь получил первые понятия о ружье. Он видел, как этот человек вышел из дома с черной длинной палкой в руках и наставил ее на стаю пролетавших у него над головою уток. Он видел, как из черной палки вылетело красное пламя и голубоватый дымок. Он слышал, как загрохотал ужасный гром, эхом прокатившийся по всем холмам. И он заметил, как одна утка перевернулась в воздухе и вниз головой шлепнулась наземь. Да, теперь не оставалось ни малейшего сомнения, что этот человек был весьма опасен. А спустя несколько дней, вечером, когда на холодном осеннем небе уже померкли все краски, лис увидел, как Джэйб Смит разжег на дворе костер, чтобы сварить картошку для свиней, и его страх и удивление перед этим фермером возросли вдесятеро. Красно-желтые языки, с ужасающей жадностью лизавшие черную корчагу, — эти невероятные, страшные существа, возникшие от прикосновения руки человека к куче щепок, — разве они были не сродни тому красному клубку, который вырвался из длинной черной палки и прикончил летящую в воздухе утку? Даже уйдя в другую долину, охотясь или уютно лежа под своим можжевеловым кустом на берегу речки, Рыжий Лис вздрагивал от страха, вспомнив этого человека и его огонь. Нигде и никогда он не чувствовал себя в полной безопасности, если не видел своими глазами, чем занято теперь это таинственное существо.

Другим человеком, которого Рыжий Лис удостаивал своим вниманием, был Мальчик. Мальчик жил далеко, на большой богатой ферме, снабженной буквально всем, что только требуется ферме в лесу, за исключением разве собаки. Раньше у Мальчика была и собака, умнейший бультерьер, которого хозяин так любил, что, когда собака погибла, он, из привязанности к ней, не хотел заводить себе новую. Мальчик — а это был крепкий, самоуверенный и веселый подросток — ходил по лесам все больше один, играл и забавлялся тоже один; он очень любил плавать, грести на лодке, кататься на коньках, ездить верхом, вообще любил всякие упражнения на воздухе, требующие мускульных усилий, но при этом был прилежен и упорен в учении, не рвясь постоянно в лес. Однако, сказать по правде, он всему предпочитал именно лесные прогулки и отдавался им с истинной страстью. Он умел ходить по лесу бесшумно, будто опасливый зверь, зрение и слух отличались у него такой же остротой, как и у зверей. Но вел он себя в лесу тихо, не стремился никого убивать, на все смотрел своими мальчишескими синими глазами спокойно и внимательно — поэтому многие лесные звери относились к нему без обычного для них отвращения, питаемого к человеку. Они не пренебрегали им — нет, зверь пренебрегать человеком не может, но, когда они убедились, что Мальчика бояться нечего, они стали к нему равнодушны. Таким образом, он получил возможность наблюдать немало любопытного в тех безмолвных, потайных, сокровенных местах, которые большинству людей кажутся просто необитаемыми.

Рыжий Лис интересовался Мальчиком, но, конечно, не так сильно, как Джэйбом Смитом. И он почти не боялся его и не питал к нему ненависти. Он следил за Мальчиком из чистого любопытства, как следил бы за ним и Мальчик, окажись он в его положении. Он недоумевал, глядя, как Мальчик бесшумно шагает меж кустов и деревьев, высматривая, прислушиваясь и допытываясь, подобно дикому зверю. Стараясь понять, в чем же тут дело, Рыжий Лис осторожно шел по следам Мальчика — держался он так тихо, что о его присутствии Мальчик и не догадывался.

Так, при каждом удобном случае Рыжий Лис наблюдал за Мальчиком не одну неделю, но скоро и Мальчик увидел Рыжего Лиса. Случилось это при странных обстоятельствах. Однажды в полдень, вскоре после того, как Рыжий Лис отыскал в саду опавшие сливы и полакомился ими, он наткнулся в долине на заросли дикого винограда, увешанные кистями спелых ягод. В окрестностях Рингваака виноград — редкостная вещь, но тут, в укромном, защищенном от ветра уголке, на жирной земле он вырос превосходно. Лозы густо вились вокруг двух высохших деревьев; тяжелые, красноватые гроздья соблазнительно поблескивали меж зеленой листвы.

Глядя на эти незнакомые ягоды, Рыжий Лис был уверен, что перед ним чудесное кушанье. Он вспомнил, каковы на вкус сливы, и у него потекли слюнки. Он дотянулся до маленькой ветки, низко свесившейся к земле, и съел несколько виноградин. Ягоды оказались очень сладкими, именно такими, как он и предполагал. Но остальные виноградные кисти висели на лозах высоко, до них никак нельзя было добраться. Рыжий Лис прыгнул что было силы прямо вверх, напрягши все свои мускулы и щелкая зубами, но не ухватил ни ягодки. Несколько раз он обошел вокруг виноградника, высматривая место, откуда бы можно учинить нападение на сладкие гроздья. Он пытался вскарабкаться по лозам, но тщетно. Так, ни прыжки, ни лазанье не дали никакого результата, и виноград рдел вверху целым и невредимым.

Рыжий Лис был изобретателен и настойчив, но на этот раз его изобретательность и настойчивость сыграли роль настоящей ловушки. Подогнув хвост, он уселся и стал тщательно обдумывать положение. Он обнаружил, что по виткам толстой лозы, крепко обхватившей ствол дерева, может взобраться на высоту пяти или шести футов. Однако одно это не принесло бы никакой пользы, так как на такой высоте виноградных кистей не было. Разглядывая дерево выше, лис высмотрел такое место, куда при напряжении сил вполне можно было бы допрыгнуть, если бы сначала удалось подняться по виткам лозы. А после прыжка уже открывалась возможность держаться на густой сетке переплетенных лоз и вволю есть прекрасный виноград, спускавшийся прямо на голову. Не теряя времени на дальнейшие размышления, лис полез вверх, стараясь сохранить равновесие, а потом напряг каждый свой мускул и прыгнул.

Прыжок был превосходно рассчитан и осуществлен весьма искусно и точно — Рыжий Лис действительно оказался на густой сетке лоз. Но лис не учел одно обстоятельство, он даже не допускал о нем мысли: виноградные лозы предательски гнулись и качались. Они раскачивались и колыхались, подаваясь то туда, то сюда совершенно непредвиденным образом. Несколько секунд лис ценой огромного напряжения держался, цепляясь за них лапами и зубами. Потом он, извиваясь всем телом, покатился вниз.

К своей беде, он, однако, не прорвал всей сети и не свалился на землю. Ветки и стебли, неспособные удержать его тяжести, тем не менее не позволили ему упасть. А один упругий побег лозы обвился вокруг задней лапы лиса, у самого изгиба, и цепко держал его, заставляя висеть вниз головой.

Неудачливый любитель винограда корчился от боли и стыда, пытаясь высвободиться из неумолимых пут с помощью зубов. Но пружинистые, гибкие лозы никак не давали ему точки опоры, каждое его усилие только прочнее и крепче затягивало его в предательскую сеть. Когда лис осознал свое положение, он невероятно испугался и стал яростно извиваться и дергаться, сильно раскачивая ветви и шурша листвой. Через несколько минут он, однако, выбился из сил и в совершенном изнеможении повис под коричнево-зеленым шатром виноградных лоз — язык у него самым жалким образом вывалился изо рта, глаза были полузакрыты.