— Это мы еще посмотрим.

Я не бравировал. Изгой, я находил утешение и получал разрядку, колотя боксерскую грушу и вырывая штангу. Одинокие вечера, а у меня все вечера были одинокими, проводил в спортивных залах. Голыми руками меня взять непросто…

— Костя, если меня когда-нибудь вынудят сказать, что ты мне не нужен, если… Я люблю тебя, Костик! Что бы ты ни сделал, что бы ни случилось! Я до тебя не знала, что такое любовь… Уходи, Костик, уходи, иначе они явятся сюда…

Вполне может быть такое, подумал я. Лишний шум тут не нужен. Наклонился, поцеловал Вику в щеку и в мокрый от слез кончик носа:

— Не бойся, все будет нормально. Мы купим дом в деревне. Ты научишься полоскать белье в реке?

Она улыбнулась.

34

Интересно, а могут драться «политики»? С виду они ничего, под два метра и плечи квадратные.

Я не спеша иду по тротуару от дома Вики до шоссе, и они с такой же скоростью идут метрах в десяти сзади. Двое. Черные брюки, черные свитера, четкая походка. Идут в ногу. Небось вчерашние военные. Чего же они хотят? Я сейчас сяду в троллейбус и поеду… Они тоже садятся. Даже билеты компостируют. Законопослушные мальчики. Тащить их за собой домой? Рано или поздно они узнают, где я живу, если еще не знают, но сегодня я не спешу под крышу дома своего. Выхожу на остановке, где недавно застрелили Падунца, но направляюсь не к подъезду, а в другую сторону: в глубину сквера. Сажусь на самую темную скамейку в самом темном месте и жду, что будет дальше.

А дальше ничего существенного не происходит. Подходят двое в черных свитерах и просят закурить. Я, естественно, отказываю им в любезной просьбе, поскольку не курю.

— Ну и хрен из того, что ты не куришь. — Тот, который повыше и худощавый, садится рядом. Можно, конечно, сказать ему, что он выражается абсолютно безграмотно и бессвязно, но я молчу. Нехорошо учить старших. Второй, помоложе, крепыш, мой ровесник, стоит напротив, за спину не заходит.

— Кузнецов, — говорит он, — ты с Викой объяснился?

Я киваю головой.

— Ты понял, что тебе больше не надо с ней встречаться?

— То, что я понял, касается только меня. Меня и того, кто вас сюда послал.

Интересно, думаю, выдержит ли моя челюсть прямой удар? И что это они переговоры со мной затевают? Получили приказ действовать дипломатическим путем? Расшевелить их надо, разогреть, пусть сообразят, что не с мальчиком зеленым дело имеют. А может, как раз это сообразили и потому такие нерешительные?

— Кузнецов, — говорит сидящий рядом, — не будь идиотом. Ты что, кулаками хочешь кому-то что-то доказать? Еще на дуэль вызови! Сказано, не суйся, значит, не суйся.

— А ваш хозяин почему сам мне этого сказать не хочет?

— Поезжай к нему на Филипповскую, шестнадцать и спроси.

Это бросает реплику молодой и, поймав осуждающий взгляд товарища, тут же оправдывается:

— Чего такого? Думаешь, ему телка не рассказала еще?

— Поеду и спрошу, — говорю я. — А до этого буду считать, что никакого разговора с вами не было.

— Долбанутый! — Это опять младший. — Ради тебя же стараемся. Тебе что, баб мало? Скажи, найдем. Упрямишься — хрен из того. Бить не будем, но ты потом сам ныть станешь: лучше бы, мол, побили. И вообще, соображай, с кем дело имеешь.

Я встал со скамейки и не спеша направился к дому. Шел как рысь, напрягая шкуру, стараясь предвидеть действия тех, кто умеет ходить в ногу. Если услышу шаги, отпрыгну влево, развернусь…

Шагов не было. У края сквера я оглянулся. В темноте горели две сигаретные точки.

Нельзя сказать, что ночь я не спал, ожидая пакостей со стороны людей Белакова, — спал, но тревожно, неспокойно. Однако ничего не произошло, даже телефон не звонил, хотя я предполагал, что именно по телефону последует очередное предупреждение. Утро тоже началось ласковым солнышком в чистое оконце. Ну и правильно: станет государственный муж из-за любовницы поднимать бурю в стакане. Не дай Бог, брызги долетят до его чистого мундира. И потом, дело не только во мне, он ведь уже знает, что Вика его терпеть не может, следовательно, надо просто находить себе другие утехи. Это логично!

С такой мыслью я полез под прохладный душ, потом оделся и побежал в магазин. Мой традиционный завтрак — яичница, кефир и булочка. Очередь за хлебом, очередь в молочный, дорога туда и обратно — все это отнимает около получаса. И вот я снова переступаю порог своего жилища.

Стол лежит на боку, его полированная поверхность залита чем-то синим тушью или чернилами. Атлас старых бабушкиных стульев порезан, матрац и одеяло на кровати тоже исполосованы. У телефона нет больше трубки. В ванной хлещет горячая вода, и закрыть ее невозможно, вентили разбиты. Все стены в желтых потоках битых яиц. Ну и ладно, яичницы все равно не хочется, аппетит пропал.

Стоит ли наводить сейчас порядок? Я решаю, что не стоит. Наведу, выйду из дому — и все может повториться. А выйти мне надо: заглянуть в автомастерскую и решить вопрос о дальнейшем сотрудничестве с фирмой кошечки Зои. Думаю, это отнимет часа три. К обеду вернусь и тогда уже начну чистить и штопать…

Прохожу мимо отделения милиции, Кукушкин окликает меня с крыльца:

— Кузнецов, ты не забыл мое предложение? На новую машину посажу.

— Я еще думаю.

35

Зоя, конечно, не в мастерской, а дома: что ей делать среди железок? Звоню, договариваюсь о встрече через час и, пока есть время, все-таки готовлю себе завтрак: бутерброды с кофе. Запасов в холодильнике мало, об этом тоже надо при встрече сказать хозяйке.

Подходит механик Николай:

— Маляр, ты чего загораешь? У тебя дел — невпроворот: у двух «Волжанок» разбиты дверцы, у «тойоты» смято крыло, джипу разбили зад…

Ни вчера, ни сегодня не было клиентов, которым надо перекрасить машины. Может, угонщики находили контакт лично с Падунцом, а после его смерти не знают, к кому обратиться? А может, новую «крышу» нашли? И оставят в покое людей в классной униформе с инициалами Федора Савельевича? За начальника осталась женщина, а она ненадежный партнер…

Вот она, передо мной. Никаких голых коленок и флирта, строгий деловой стиль: синий костюм, темный платочек в кармашке — видно, знак траура, уже глаза не кошечки, а львицы. Коньяк? Нет. Кофе? Спасибо, только что… Обязательная прелюдия серьезного разговора.

— Нужна достойная замена Падунцу.

Резковатый переход от прелюдии к главной теме. Мягче было бы, если бы уста Зои назвали покойного по имени-отчеству, все-таки не чужие же они были друг другу.

— Я так понимаю, что вакансия предлагается мне?

— Именно потому тебе, что ты все понимаешь.

— Какие конкретно функции Падунца будут возложены на меня?

Мы сидим с ней на кухне, я — спиной к двери, ведущей в коридор. Почему-то был уверен, что в квартире кроме нас никого, и потому вздрогнул, услышав сзади мужской голос:

— Если хочешь, даже супружеские. Зоя, кстати, совсем не против.

Зоя наконец-то окончательно сменяет маску деловой начальницы на хищную улыбку львицы во время течки — даже ногами при этом сучит — и делает лапкой светский жест:

— Вы знакомы? — Лапка направлена на Толика, хозяина серого «вольво» и белокурой Эммы.

— Знакомы, знакомы. — Толик присаживается рядом с львицей, ни тени улыбки на лице. — Ты деловой человек, Кузнецов, конкретный. Потому четко спрашивай, что тебя интересует, и получишь такие же четкие ответы.

Первый вопрос вертится на языке: а какое твое собачье дело до моих обязанностей? Но я понимаю: раз он здесь, раз задает тон разговору, значит, имеет на то право. И потому я начинаю со второго вопроса:

— Мой распорядок дня?

— Ты будешь выполнять только самые сложные заказы, только тех клиентов, которые обратятся к тебе от моего имени. Думаю, в неделю таких заказов будет один-два, не больше. Еще ты будешь совершать рабочие поездки с Зоей, со мной, сам. В разное время суток. Но я не думаю, что нагрузки будут большие: три-четыре часа в сутки. Характер поездок… Впрочем, это неважно. Важно другое. Получать будешь полторы тысячи долларов в месяц, плюс премиальные, плюс Зоя.

О, Господи, из уст Толика я услышал пока единственную шутку, но зато какую скверную! Надо сменить тему, а то Зоя уже потирает ладошки: как бы она не восприняла слова этого человека как руководство к действию.

— И все-таки: характер поездок? За этим никакого криминала?

Выражение лица Толика ни капельки не изменилось, голос все тот же ровный, ленивый:

— С точки зрения ментов — сплошной криминал. Иногда будешь перевозить деньги, иногда — людей, иногда — кое-какой товар. Сам понимаешь, хорошие деньги просто так не даются.

Деньги действительно хорошие, о таких и не мечтал никогда.

— Значит, за эту цену я продаю себя с потрохами? Мне могут пришить соучастие в чем угодно: вез, передавал, брал…

— Молодец, соображаешь.

— До свидания!

— Да нет, расставаться пока не будем, лучше поторгуемся. Я могу набавить, до половины. И потом, что тоже немаловажно, ты всегда будешь чувствовать нашу защиту, если появятся проблемы.

Ничего себе! Это он что же, о Вике? Или я ищу смысл в его фразах там, где его и не надо искать?

— Одного не пойму: почему вы именно мне предлагаете? Полно людей, которых не надо упрашивать…

— Не жеманничай, Гнусавый, не строй из себя целочку. Криминала он, видите ли, испугался! А кто ювелирный магазин брал? Кто помогал машины «переодевать»? Свидетели могут показать, при необходимости, конечно, что ты за это брал наличные… Есть за тобой грешки и покруче, не так ли?

Толик сузил глаза, вытащил из кармана золотую цепочку и вновь, как я уже видел раньше, закрутил ее на пальце.

— Не бери на испуг, это несерьезно.

— Ну вот. А ты спрашиваешь, почему тебе предлагаем место Падунца? Потому и предлагаем, что ты не из пугливых. Умный и не трус. Такие кадры в цене.

— Поэтому работу я сам себе найду! На хлеб будет хватать, а большего мне пока не надо.

— А меньшего? Срок мотать не хочешь? Я ведь не шучу, напоминая о твоих крутых грешках. Ты же человека убил, того, кто тебя пригрел и обласкал. Падунца убил!

Вот тут я обалдел. Я хлопал глазами, глядя на лица Зои и Толика, и никак не мог врубиться, о чем это повел речь собеседник.

— Хочешь, расскажу, как все произошло?

Я лишь облизал пересохшие губы.

— Ты прятал кое-какие драгоценности у старухи-соседки, но та, благочестивая и праведная, стала подозревать, что они ворованные. И ты решил, что ее надо убрать, лучше всего — чужими руками, и потому вступил в сговор с Падунцом. Ему ты рассказал, где и что у старухи лежит, посоветовал захватить и шкатулку — для отвода глаз. Сели вы в один прекрасный вечер на его «японца», доехали до сквера. Падунец потопал к дому, а рядышком с тобой остановилась еще одна машина, «Таврия» твоего дружка. Падунец убил бабку, прихватил чемоданчик с драгоценностями и шкатулку, выбежал из дому, и тут ты его шлепнул меж глаз, забрал вещички, сел к Блину и умчался, как говорят, во мрак. Потом оставил поживу дружку и налегке зашагал домой. Но ты даже допустить не мог, что мы, по чистой случайности, соучастника твоего накрыли, и он раскололся.

— Это бред! Кто этому поверит?

— Это не бред, Кузнецов. Есть письменные показания Блина, то бишь Блинова Геннадия Олеговича, есть вещдоки. Сережки узнаешь?

Толик вытащил из кармана целлофановый пакет, в котором лежали две сережки бабы Вари. Мне ли их не знать — неоднократно держал в руках.

— Это еще ни о чем не говорит.

— А пистолет, «макаров» с твоими пальчиками? Баллистики установят, что именно из него был произведен выстрел, унесший в мир иной нашего друга.

Толик при этом посмотрел на Зою, та его информацию приняла так спокойно, будто знала о ней сто лет.

— Ну так что, пистолет тебе о чем-нибудь говорит?

— Одного не пойму, — отвечаю я. — Зачем понадобилась такая подставка? Столько ходов… Вы что, меня сбили специально, что ли?

— Вот это — дело случая.

Равномерно вращающаяся цепочка на пальце начинает меня уже раздражать. Нервным становлюсь, не замечал еще этого за собой. И голос у Толика механический, монотонный, тоже злит.

— Зоя, оставь нас минут на пять, — просит он. Интересно, какие секреты от кошечки, переродившейся в львицу, есть еще у этого парня?

Зоя хмурится, но без слов встает и уходит в комнату.

— Дело случая, говорю, — продолжает Толик. — Я бы тобой не заинтересовался, узнай даже, что это ты ювелирный взял. Но когда похищают, а потом возвращают… Якобы…

— Я действительно все вернул!

— Эта идея тебе в голову пришла, когда заметку прочел об аресте директора магазина? Или вы заранее с Балушем договаривались?.. В общем так, Кузнецов. Я чувствую, ты большую игру затеял, уважаю тебя за это, обещаю помощь и желаю войти в долю. Не раскусил я еще, что ты затеял, но на всякий случай буду держать тебя пока рядышком, хочешь ты того или нет. Никакого времени на раздумья! Пару дней отдохни, соберись с мыслями, а потом приходи и выкладывай мне все! Впрочем, можешь это сделать и быстрее. Есть мой телефон?..

36

До такой степени не верить в то, что человек может одуматься и попробовать жить честно?! Неужто у меня глаза настолько бандитские, что нет в них никакого проблеска порядочности? Да, сволочные глаза. Или это разбитое зеркало так искажает их?

Я стою в собственной ванной, любуюсь собой и очередным разбоем, произведенным в моей квартире. Зеркало… Выжженный кислотой круг линолеума, побитый кафель. Но бардак в квартире — это еще не все. Когда я возвращался домой, возле милиции меня заловил Кукушкин: "Зайди, Кузнецов". И пока я поднимался вслед за ним в кабинет, пришла на ум мыслишка: а что, если согласиться на предложение опера? Может, хоть на какое-то время Толик оставит меня в покое, и я придумаю, как вывернуться из сложившейся ситуации?

Кукушкин сел за стол, показал мне глазами на стул, полез за сигаретами. Не дожидаясь его постоянного вопроса, я сказал:

— Ладно, согласен. Когда машину принимать?

— Все, — пустил кольцо дыма Кукушкин. — С этим точка. Вопросов можешь не задавать: точка и все. Работу я тебе дать не могу, а статью — могу. Я к тебе, Кузнецов, хорошо отношусь, потому говорю напрямую: будешь дергаться схлопочешь срок, причем вариантов тут — сколько хочешь.

— Да я никакой вариант не хочу. За что?

— Не понимаешь? Ладно, объясню, в расчете на то, что ты парень сообразительный и все остальное додумаешь. Бабу не ту шпокаешь, понял? Теперь топай отсюда и делай выводы.

Выхожу на улицу. У открытого капота «Жигулей» загорает Лысиков.

Спрашиваю его:

— Чего Кукушкин злой такой?

— А, от зависти, наверное. Сослуживец наш заходил к нему сегодня. Ушел из органов, кого-то там охраняет, бешеные «бабки» получает… Они с капитаном полчаса в кабинете болтали. У капитана оклад в десять раз меньше…

И вот я стою в ванной и понимаю, как это больно — находиться меж молотом и наковальней. С бывшими ментами и нынешними политиками хотя бы все понятно. Их условия определенны и ясны: я отказываюсь от Вики, они оставляют в покое меня.