— Фотографии старые, письма, счета телефонные. Да, обручальное кольцо мужа она там хранила. Обычное кольцо, мне даже кажется, не золотое: тусклое очень. Но как память… Серьги ее еще там лежали, подарок от мамы к свадьбе. Серебряные. Ничего особенного.

— А это тебе откуда известно?

— Она их мне каждый вечер готова была показывать. Старая одинокая женщина, выговориться ей надо…

— А видел эту шкатулку кто-нибудь еще из соседей?

— Наверное.

— "Наверное", — недовольно передразнил меня Кукушкин. — От этого ответа, Кузнецов, очень многое зависит. А если ты врешь? Если у Кривцовой брусок золота там, скажем, лежал? И ты сознательно или несознательно навел на соседку профессионального вора и разбойника? Ведь страннейшее совпадение просматривается, Кузнецов: твоя посредническая роль просматривается.

— Даже коршуны не хватают воробьев, которые вьют гнезда на одном с ними дереве, — бурчу я. — Я же не дурак, товарищ капитан, чтоб соседей обворовывать.

— Ладно, — уже примирительно говорит Кукушкин. — Успокою тебя. Видели соседки шкатулку, не было в ней ничего… Зачем же он тогда ее убил, а?

Ах, опер, опер, я-то знаю зачем и почему. Не поверил Падунец, что распрощался я с сокровищами из ювелирного магазина, думал, прячу их у дорогой своей соседушки. Как ни чистил-шлифовал он коготки, как ни мыл руки, как ни клялся начать новую жизнь, а перед миллионами не смог устоять. Баба Варя, видно, не отдавала шкатулку, она действительно была ее драгоценностью, вот он и махнул кулаком… Открыть шкатулку не смог, побежал с ней к своей машине, а там его уже ждали… Кто? И кому нужна была смерть Федора Савельевича?

— Будем копать, — вздыхает капитан. Закрывает блокнот, прячет авторучку. — Кузнецов, я ведь не шутил, когда к себе на работу приглашал. У тебя есть время подумать.

— Скучно у вас, товарищ капитан. Начальник, вот как вы, ходит, бумажки пишет, водила его за рулем спит и подработать не сможет.

Кукушкина моя фраза, видно, обидела:

— Бумажки… Ты знаешь, что такое бумажки? Вот из-за бумажки какой-то и соседка твоя убита: хранила ведь в ларце то, что преступника заинтересовало. Логично?

— Карту острова сокровищ? — спрашиваю я.

— Может быть, может быть, — задумчиво говорит опер. — И сокровищ этих было много, иначе бы твоего Падунца не пристрелили.

31

Не знаю, кто был в моей квартире в день гибели бабы Вари. Ничего не перевернуто вверх дном, ничего даже с места не сдвинуто, но кто-то был.

Пистолет, отобранный мной у Макса, хранился в матраце. Я специально сделал потайной карман. Подними матрац, даже встряхни его — ничего не увидишь. Так вот, пистолет исчез. Наручники лежали в кармане старого осеннего пальто, в шкафу, можно сказать, на видном месте. Лежали и лежат. «Макарову» же приделали ноги.

Я, возможно, и не вспомнил бы про оружие, не прочти я утреннюю газету. Рядом, одна за одной, шли на полосе две заметки. Вот первая. "Вор у вора украл…":

"Ранее судимый за разбойные нападения, а ныне хозяин автомастерской Падунец, вспомнив прежнее ремесло, нанес ночной визит некой бабуле, у которой и разжиться-то толком нечем было. Он убил ее, забрал ценности, но уже на улице сам подвергся нападению неизвестных. Причем застрелен был вор из пистолета, принадлежавшего когда-то работнику милиции, убитому при исполнении своих обязанностей около года назад на одной из улиц Москвы.

Что могло лежать в шкатулке? Одна из версий следователя, который ведет это уголовное дело, кажется нам близкой к истине. Преступников интересовало не золото и бриллианты, а документы на квартиру. Скорее всего, они заставили старушку подписать и кое-какие бумаги, поскольку на столе лежали авторучка и чистые листы. Ведь всем известно, что жилье сейчас — бизнес нечистоплотных…"

Я прочел заметку и, никак не связывая пистолет убитого год назад милиционера со своим, все же кинулся к матрацу. Потом сидел и утешал себя: «Макаров» — табельное оружие мента, так почему у меня должен быть тот самый? Я понимал, что из двух зол выбирал сейчас меньшее, что само по себе исчезновение оружия — уже очень плохо, но попытался записаться в оптимисты: могло быть хуже. К примеру, пистолет могли обнаружить у Падунца, и Кукушкин взял бы отпечатки моих пальцев. Или стрелявший мог бы оставить ствол возле трупа, и меня бы тогда могли обвинить в убийстве. Но раз не оставил, значит, стрелял из другого оружия…

Понимая, что соображаю я дилетантски, попытался отвлечься и стал читать вторую заметку"…А этот — сам у себя!":

"В свое время мы сообщали вам об ограблении ювелирного магазина, директором которого был Б. Балуш. Товаров тогда было похищено на несколько сот миллионов рублей. Грабители вроде бы не оставили никаких следов, правда, продавщицы якобы разглядели под маской одного из них лицо страшного монстра. А работники милиции, зная, что монстров в природе не существует, не исключали и наличие других, более реальных вариантов. Почему бы, скажем, не предположить, что бандиты в этот день в магазин вообще не наведывались?..

И вот вчера днем таможенники аэропорта произвели тщательный досмотр вещей у вылетающего в одну из арабских стран господина Б. Балуша. Судя по тому, что он пытался вывезти, возвращаться в Россию из турпоездки Балуш не намеревался. В самом деле, зачем отдыхающему под пальмами и его супруге норковые шапки, песцовая шуба, теплая обувь?.. В одном из его чемоданов оказалось двойное дно, и в этом тайнике — полный набор ювелирных изделий, которые были якобы похищены грабителями. На первом же допросе Балуш, по нашему мнению, симулировал сумасшествие, утверждая, что ранее украденные драгоценности были потом подкинуты в магазин. "Я не знал, что это означает, до того растерялся и испугался, что решил бежать из страны…" Говорят, сотрудники, проводившие допрос, весело посмеялись, услышав такое, с позволения сказать, признание".

Я пересматривал эти две заметки и вспоминал вчерашний визит Кукушкина. Он пытался найти логику в убийстве бабы Вари. Журналисты газеты, сами не ведая того, попытались объединить, хотя бы заголовком, две не связанные между собой информации. Если бы они знали, как близки к истине! Располагай Падунец известиями об аресте Балуша, он бы не забирался в чужой дом, не воровал бы шкатулки, а лежал бы дома, на тахте и гладил бы свою Зоеньку по тому месту, где у других женщин грудь. Ах да, он бы еще отвечал на мой вопрос: известно ли ему, что в мастерской ворованные машины?

32

— Перезвоните, пожалуйста, через час, — отвечает на мой звонок Вика.

Я так думаю, что у нее сейчас Белаков — морщинистый плюгавый тип. Хотя, если он на пятнадцать лет старше Вики, то ему около сорока пяти. Что ж, тогда пусть он будет толстым, лысым и лупоглазым, с волосатый родинкой на носу. К тому же Белаков пьет, следовательно, обладает красным мясистым носом. Ух, типчик!..

Я постлал линолеум на кухне и сейчас размышляю о том, куда какие обои купила Вика. Есть рулоны розовых и голубых, для комнаты и коридора. Пытаюсь сообразить: если я лежу на кровати, то какой цвет будет ласкать мой взгляд? Ответ закономерен: цвет здоровой загорелой кожи Вики. Обои вообще можно не клеить…

Настя отмывает с порошком дверь в ванную. Там я все заменю: и кафель, и раковину, и зеркало. Оно будет большое, фигурное и в золоченой раме. Если золотые волосы отражаются в золотом полуовале — это что-то неземное!.. Скорее бы он исчез, этот Белаков.

— Настя, что будем в комнате клеить?

Худая девочка, завернутая в длинный темный халат, повязавшая голову такой же темной косынкой — ремонт есть ремонт, — похожа на смиренную монашку. Простенькое личико, ни одной детали для шарма:

— Это только с хозяйкой решать надо.

Логично.

С одной хозяйкой я уже решал вопросы накануне. Можно подумать, что она не голой в ночных кафе танцевала, а добросовестно посещала курсы повышения квалификации для руководящего состава. Хватка у Зои потрясающая. Квартира Падунца теперь ее. Мастерская — тоже ее. Все права закреплены юридически.

— Костя, находи себе замену, пусть машины красит другой, а ты будешь управляющим и моим личным водителем. Оклад повышу вдвое.

Уже и лексика директрисы: "юридическое право", «проценты», "функции"… Деньги сулит очень даже приличные, тем более я стану почти что хозяином «японца», а это достойная компенсация того, что возить на нем придется женщину, к которой испытываешь неприязнь. Да и разъезжать ей, собственно, не часто придется. Падунец большую часть времени проводил дома, потому не думаю, что новая хозяйка будет колесить с утра до вечера. Вот только что делать с клиентурой? Я бы, честное слово, стал управляющим, будь уверен, что мастерская не обслуживает автоворов. Знал ли Падунец, что его механики перебивали номера на двигателях? Зоя, как верный соратник Федора Савельевича, ответила на этот вопрос так:

— Раз нет человека, так на него что, всех собак теперь повесить можно? Вряд ли он был в курсе.

Ответ ее мне понравился. И потому я рассчитываться не стал, обещал подумать и над ее предложением. Управляющий — это неплохо. Соберу людей и скажу прямо: кто собирается иметь дело с ворами, пусть лучше сразу уходит, технарей с золотыми руками я найду. "Вы будете прилично зарабатывать, зачем вам уголовщина? Зачем риск?" Знаю, и честным путем мы сформируем себе постоянную клиентуру, у любого водилы ведь каждую неделю — проблема с техникой…

Я почти вошел в роль управляющего, мудрого, всезнающего и честного, но тут позвонила Вика:

— Костя, ты очень занят? Что сейчас делаешь?

— Ты, наверное, забыла, почему я нахожусь в твоем шалаше и зачем создаю тут рай.

— Забыла! Зачем?

Молоденький девчоночий голос, веселый и игривый.

— Чтоб нам с тобой не мешали разные-всякие там Белаковы.

Трубка на несколько секунд затихла, потом ожила, но ответила болезненно блекло:

— Давай сменим тему. У меня предложение: приводите себя в порядок, а я заеду за вами и махнем в лес.

— Приглянем себе избушку?

Опять невпопад! Вику, видно, совсем расстроили мои слова:

— У меня голова болит… Не надо об этом сейчас, Константин. Я хочу малость отдохнуть и подышать, понимаешь?

Понимаю. Насте до чертиков надоело тереть дверь, закопченную веками, она бежит переодеваться. Я отмываю горячей водой руки от шпаклевки и смотрюсь в старое облезшее зеркало. Скоро здесь будет висеть иное, и в нем часто будут отражаться два лица. Одно в золотом обрамлении волос, другое вот это вот — в шрамах, которые так долго болят.

33

Мы уходились в лесу, даже у меня побаливают ноги. Вика быстра на шаг, все время нас поддевает:

— Ну-ка, молодежь, ускорим темп.

Мне не совсем это нравится — «молодежь». Не нравится материнская забота о Насте:

— Устала? Возьми Костю под локоток, он у нас сильный. Ах, какая пара!

Настя с удовольствием входит в роль. В джинсах и блузке она уже далеко не монашка, но зато я надеваю на себя маску схимника. И снимаю ее только тогда, когда мы отвозим студентку на нашу тайную квартиру, а сами поднимаемся к Вике. Она ставит в вазу желто-красный букет листьев, зачем-то очень долго поправляет их, будто тянет время перед тем, как приступить к новому делу. Я чувствую, разговор будет не совсем обычным, если ему предшествует такая прелюдия.

— Костя, ты по телефону Белакова упомянул, так он у меня сегодня был.

— Я догадался об этом.

— Он разводится с женой.

— И предлагает твою кандидатуру на ее место?

Вика никак не отреагировала на мою колкость, только пожала плечами:

— Пока хочет взять меня на десять дней в Каир, в командировку туда едет. Это через два месяца.

— И ты хочешь попросить меня наведываться сюда и поливать цветы?

Напрасно, конечно, я так. Ну пришел, ну поговорил, так ведь Вика же ничего не скрыла, все как на духу выложила, а я ее обижаю. Вообще-то она обидчивая, но сейчас только нахмурилась чуть.

— Костя, ты пойми, я не девочка, я намного старше тебя. Шесть лет для женщины — это много. Мне уже нужна стабильность, а не только поцелуи в ванной.

— У нас не только поцелуи были. — Я не могу сдержать себя. — И не только в ванной.

Хам, балбес, пацан зеленый! Возьми себя в руки!

Она подходит ко мне и кладет ладонь на голову. Чувствую, как дрожат ее пальцы.

— Прости, Вика, прости.

Пальцы дрожат еще сильнее, кажется, что Вика сейчас расплачется. Вспоминаю: у нее был нервный срыв, из-за меня может сейчас случиться еще один. Обнимаю ее за талию, усаживаю к себе на колени. Она, скорее, не садится, а падает, обессиленная.

— Надо всем нам разобраться, время еще есть, — бормочу и понимаю, что выдаю чепуху. — Решать тебе, только тебе.

Она чуть успокоилась.

— Ты хотя бы фотографию его показала. Есть?

Вика, как ребенок, шмыгает носом.

— Есть, только я… Я вставать не хочу. Дотянись: синяя книга на полке. Там…

Никакой волосатой бородавки на носу! Ни лысины, ни лишнего жира. Пожалуй, чуть тяжеловат подбородок, но мне ли судить о достоинствах и недостатках лица!

На языке вертятся ернические фразы типа "Конечно, я никогда не повезу тебя в Каир", "Давай расстанемся друзьями секса", но Вика только-только успокоилась, замерла, уткнувшись лицом в мое плечо.

— Тебя перенести на кровать?

Легкий кивок головы. Вика просто невесома сегодня.

— Стакан воды? С корвалолом?

— Присядь.

Она берет мою руку, на миг прижимается щекой к ладони, но тут же, как от ожога, отстраняется:

— Дай слово, что ты больше никогда не придешь сюда.

Такие вот дела. Где этот Каир? Почему его еще не поглотила пустыня?

Прошлое держит нас прочнее, чем корабль якорная цепь. Как бы мы ни жили, кем бы ни были, мы ведь все равно не машины, которые можно перекрасить в одночасье. Падунец со шлифованными ногтями вернулся к старому. Вика поняла, что ей не жить за пределами золотой клетки. Я… Я еще держусь, глушу волчьи инстинкты, хотя уже хочется кусаться. Мне слепили новую морду, и я решил, что так же легко можно слепить новую жизнь. Почему же не получается? Из-за меня погибли баба Варя, Макс, Корин, Падунец, из-за меня дадут срок директору магазина Балушу, из-за меня все еще боится улицы Настя, да и Вике тоже плохо из-за меня. Белаков дал ей все и даст еще многое, а я? Дом в деревне? Хотелось бы посмотреть, как Вика будет топить печь и полоскать белье в речке. Права она, нечего мне делать возле нее, по себе надо подругу выбирать, по рангу. Вика принадлежит вожаку стаи, и вожак этот — не я…

— Дай слово.

Мне нетрудно расцепить зубы и сказать те слова, которые она ждет. Но тут короткой очередью выстрелил телефон, так неожиданно, что я вздрогнул, рука невольно потянулась к трубке. Вика повисла на этой руке и с ужасом посмотрела на меня:

— Не трогай! Они убьют тебя! Ты не знаешь их!

Началось, подумал я, тебе совсем плохо, милая моя. Попробовал высвободить руку, чтобы подойти к шкафчику, где лежали таблетки, поискать успокоительного, но она расценила этот жест по-своему:

— Не уходи, Костик! Белаков расправится с тобой! Это зверь, ты не знаешь его! Он предупредил меня, что если ты переступишь порог дома… Как я могла тебя не пустить? Я люблю тебя!

Ну вот, оказывается, эти слова могут быть и не бредом, в них есть смысл.

— Рассказывай все по порядку.

Телефон все не умолкал, пришлось отключить его.

— А что рассказывать? Он пришел, и я рассказала, что у меня есть ты… Он садист, он сказал, что раздавит тебя как червяка на моих глазах, дал на последний разговор с тобой пять минут, но я не думала, что он следит за нами, что знает, когда мы вернулись из леса…

О разводе с женой и Каире Вика придумала. Белаков никогда и не предложит ей руку, ему хватает ее тела. Он столько раз унижал ее, столько раз вытирал об нее ноги, что, конечно же, никогда не возьмет в жены. Даже если бы она этого хотела. Но она уже не хочет, ничего не хочет.

Вика говорит мне все это таким спокойным, ровным голосом, что становится страшно за нее. Пытаюсь утешить:

— Белаков — он ведь не бандит, он политик. Захочет выяснить со мной отношения — найду нужные для него слова.

— Костик, ты его даже не увидишь! Думаешь, он мужчина? Думаешь, он снизойдет до того, чтоб общаться с тобой? Ему надо только отдать команду, и все! И тебя не станет!