Охота на ведьм

Она закричала, когда охотник потащил ее по коридору к лестнице, ведущей в подвал, попыталась вырваться, но безуспешно. А когда вокруг тонкой шеи сомкнулся железный обруч ошейника, она поняла, что о свободе можно и вовсе забыть.

— Что делать будете? — скучающе спросил тюремщик, по возрасту явно бывший ровесником трактирщика Жанно. А может, и однополчанином.

Вместо ответа Марк достал из кошеля бронзовое колечко. Тюреміуик, за свою долгую службу не раз исполнявший приказы инквизиции и участвовавший п допросах, подслеповато прищурился, глядя на безделушку.

— Ведьмино, что ли?

— Оно самое.

— Ну, красотка, я тебе не завидую!

Алисия, забившаяся в угол камеры, сжалась еще больше. Марк подошел к ней, приподнял за цепь от ошейника и быстрыми движениями ножа срезал платье и все нательное, что было под ним. Женщина завизжала, пытаясь прикрыть срамные места руками, что еще больше развеселило тюремщика.

— Дай сюда палец! — приказал Охотник.

Алисия попробовала отшатнуться, за что поплатилась вывернутой рукой и болью, заставившей завопить еще громче, но кольцо все равно нашло себе место на одном из холеных пальчиков. А Марк сразу же отступил назад, одновременно толкая женщину прочь от себя. И вовремя: едва бронза соприкоснулась с кожей, по обнаженной человеческой плоти прошла волна изменений. Первая и, самое главное, не единственная.

Алисия кричала, как будто ее резали, но в какой-то мере так оно и было, потому что ведьмино кольцо перекраивало женщину по определенным меркам, заданным его создательницей. Сквозь белую кожу проступили волосы, сначала совсем редкие, они постепенно становились все гуще, превращаясь в шкуру того же седого оттенка, что у зачарованного волка. Кости трещали, раздаваясь в ширину и длину, крик становился все больше и больше похожим на рычание, полоса стали начала врастать в шею…

Прошло немногим более пяти минут, и вот в подвальной камере уже нет никакой женщины. Вместо нее у стены то скулит, то порыкивает огромная волчица, которую немилосердно душит ставший слишком тугим ошейник.

Марк равнодушно посмотрел на создание, которое сотворил сам, хотя и не без ведьминской помощи, и взмахнул раскрытым «крестом», отрубая правую переднюю лапу волчицы чуть повыше первого сустава, а следующим ударом отправляя в пекло душу отравительницы. Обратного превращения не получилось: на полу осталась лежать звериная туша и ее ошметок, с которого охотник, брезгливо морщась, сорвал кольцо.

— Простенькая поделка, только в одну сторону и работает, — с видом знатока заявил тюремщик.

Марк, во время своих последних скитаний многократно видевший подобные картины, зло сплюнул:

— Да все они такие!

— Не скажи, — хитро прищурившись, возразил тюремщик — Бывают и другие.

А вот об этом охотнику никто не рассказывал. Интересно, почему? Странно, что простому стражнику в забытой богами провинции известно больше, чем архивистам инквизиции. Но что мешает воспользоваться его памятью, тем более что он так охотно предлагает свои услуги?

— Другие?

— Все же от силы ведьмы зависит, не только от желания… Те, что посильнее да поискуснее, могут сделать настоящее кольцо-перевертыш. Надел — обернулся. Снял — все назад вернулось. Только повывелись в наше время сильные ведьмы. А вот раньше… — Тюремщик мечтательно всмотрелся в потолок. — Про Эрхог слышал что-нибудь?

К своему стыду, Марк мог припомнить только названное имя, но не то, чем оно знаменито.

— Ведьма была такая. Сильнющая! Так вот у нее колечко имелось — всем колечкам колечко! Это, да и прочие, вот как действует? Перевернет только так, как ведьма зачаровала. А кольцо Эрхог по желанию носящего его на пальце перевертывало.

— По желанию?

— Ну, вот представь, увидел ты человека какого или нечеловека, глянулся он тебе. Так стоит только его облик себе представить до черточки последней, и сам таким становишься. А надоело — кольцо снял с пальца и снова собой стал…

* * *

Епископ Андерер смотрел на разложенные на столе кожаные мешочки вполне благосклонно. Правда, из умильности улыбки и ясности глаз старого святоши, выбившегося в высшие церковные иерархи еще при отце нынешнего правителя Империи, нельзя было делать поспешных выводов. Андерер всегда славился тем, что в любое мгновение мог изменить свои планы и отправить на костер ближайших соратников. А уж слуг и вовсе не принимал в расчет, поэтому Марк, чувствуя на себе взгляд епископа, всеми силами старался сохранить покорно-бесстрастное выражение лица и почтительную позу. Этакий полупоклон-полувопрос «Чего изволите?»

Двенадцать мешочков, в каждом из которых покоилось кольцо, либо медное, либо бронзовое, либо серебряное, вкупе со свитком, подробнейшим образом описывающим действие ведьминской безделушки. Двенадцать месяцев странствий по Невендаару. Две дюжины убиенных, из которых только половина была ведьмами, а другая…

Но возможности колец нужно было еще изучить, а времени и средств, чтобы заниматься этим, у охотника не было. Он мог утешать себя лишь тем, что выбирал жертв для трансформации из числа тех, кто строчил доносы на всех и вся. С другой стороны, если бы тот же епископ узнал, что творит его слуга, Марку было бы несдобровать. Ведь кто еще укрепляет власть церкви в отдаленных провинциях, как не старательные доносчики?

— Ты хорошо поработал, сын мой, — наконец изволил вкрадчиво заключить епископ, закончив подсчет и рассмотрение трофеев, длившиеся битый час, во время которого исполнительному слуге не было предложено ни присесть, ни утолить жажду и голод.

— Все, что в моих силах. Все, что в воле небес на земле, — ответил Охотник подобающей случаю клятвой, и Андерер довольно сощурился, становясь похожим на кота, объевшегося сливок.

Марк не представлял, зачем именно его святейшеству вдруг понадобились ведьмины кольца, но догадывался, что отнюдь не для благого дела. Возможно, епископ собирался с их помощью наказывать личных врагов В самом деле, что может быть проще и обыденнее, нежели прислать в подарок неугодному тебе человеку колечко, якобы освященное и благословенное? А потом сохранять прискорбную мину, слушая, какие ужасные события произошли с тем-то и тем-то. Ай-яй-яй, а он, оказывается, имел сношения с ведьмами! Как нехорошо! Но слава Всевышнему, измена выяснилась прежде, чем гражданам Империи и самой императорской власти был причинен вред. И разумеется, все имущество еретика отойдет в пользу церкви. Сразу же, как будет казнен последний член его семьи.

— Прикажете снова отправляться?

— Подобное усердие похвально, сын мой. Весьма похвально, — многозначительно заметил епископ. — Но зная, сколько испытаний тебе пришлось претерпеть на пути исполнения воли божьей… Не спеши покидать столицу. Впитай душой своей благость ее и только потом, воспрянув с новыми силами, служи!

Марк удивленно приподнял брови, забыв о необходимости сохранять бесстрастие. Андерер намекает на то, что его слуге дозволено немного отдохнуть? Неслыханная щедрость! Хотя лучше бы епископ присовокупил к своим словам не отеческое благословение, а увесистый кошелек. А впрочем, разрешение оставаться некоторое время в столичных стенах именно сейчас стоило для охотника дороже всех сокровищ Империи.

Библиотека уходила стрельчатыми башнями ввысь, прямо в разверстое над столицей Империи вечно синее небо. Если верить молве, в здешних залах, на полках шкафов, освещенных лучами солнца, проникающего внутрь сквозь многоцветные витражи, хранились все знания, полученные человеком от сотворения мира. Народным россказням Марк не особенно доверял, но его интересовала отнюдь не столь давняя история Невендаара. Цель поисков была куда как проще. И возможно, несравненно опаснее.

Библиотекарь, некогда одобрявший и поддерживавший жажду знаний юного оруженосца, не помышлявшего становиться Охотником, радостно заключил гостя в объятия:

— Как быстро летит время! Я провожал тебя мальчиком, а встречаю взрослым мужчиной, отмеченным..

Старческая рука потянулась к белой полоске шрама на скуле Марка, но так и не коснулась кожи, отдернулась, словно боясь скверны, которой наверняка был отмечен тот, кто нанес эту теперь уже счастливо зажившую рану.

— Да, много воды утекло.

— Как идет твоя служба? Успешно? Помню, раньше ты не рвался к высотам власти, но этот плащ на тебе…

Алый плащ, расшитый серебряным галуном. Плащ охотника за ведьмами. Им, как и шляпой с высокой тульей, отмечали далеко не всех богобоязненных юношей, изъявивших принести свою жизнь на алтарь служения церкви. В какой-то мере Марку тогда повезло: нужны были люди. Много людей. Много пехотного мяса, которое можно бросить вперед, на зазубренные клинки врагов.

А потом, когда надобность в великой армии церкви прошла, а вернее, когда император выразил недовольство тем, что ряды ее воинов слишком разрослись, охотников за ведьмами начали рассовывать по всем закоулкам. Кого-то и впрямь отправили в монастыри на заслуженный покой. Кого-то, как того же Жанно, пожаловали собственностью вроде трактира, но, разумеется, никто не был отпущен со службы окончательно. Все спрятавшиеся и затаившиеся вояки ожидали урочного дня, когда пропоют сбор рога глашатаев, и…

Нет, никаких подробностей о зреющем в недрах церкви плане возвышения Марк не знал. Но зачем нужны детали, если общая картина, доступная всем взорам, вопиет об опасности? Тут главное — увидеть рождение волны, грозящей смести на своем пути любого зазевавшегося, и успеть или увернуться, или вскочить на гребень. Хотя Охотник не слишком рассчитывал на собственные силы, а ждать с какой-либо стороны поддержки и вовсе не приходилось.

Кто он? Просто мелкая сошка, облеченная иллюзией власти, годной лишь на то, чтобы пугать жителей глубинных провинций… Нет, надо или зарываться в землю как можно глубже, или подниматься наверх. К небу. К солнцу, которое может опалить, но может и пригреть. Тем более, если обращенный к светилу лик будет выбран правильно.

— И малые мира сего способны служить небесам, — туманно ответил Марк, и библиотекарь радостно закивал, да так, что казалось: еще чуть-чуть, и морщинистая шея переломится, как соломинка. — Я действую по личному распоряжению епископа Андерера. Сами понимаете, о его содержании не вправе знать никто, кроме…

— Разумеется, разумеется! — взмахнул руками старик. — Не продолжайте, не нужно!

— Меня интересуют кое-какие бумаги.

— Все, что пожелаете.

— А касаются они… — Марк обвел взглядом высокие шкафы, — некой ведьмы по имени Эрхог.

Библиотекарь облизал стремительно пересохшую верхнюю губу:

— Все свидетельства очевидцев по делу отравления императора являются сведениями тайными и не подлежат…

Отравление императора? Так вот почему он раньше не слышал никаких упоминаний о той таинственной женщине. Еще бы! Бумаги если и имеются, то за семью замками, в самых тайных хранилищах, а скорее всего и вовсе сожжены. Кроме, разумеется, рецепта того самого яда, который наверняка заучен кое-кем из отцов-инквизиторов лучше и надежнее, нежели тексты молитв.

— Всевышний с вами! Никаких свидетельств, никаких секретных сведений! Мне нужно знать лишь о самой ведьме. Когда и где она умерла, вот и все.

Старик искоса посмотрел на Охотника, словно раздумывая, стоит ли доверять бывшему воспитаннику, столь разительно изменившемуся за прошедшее время.

— Только ее могила, и ничего больше, — решительно подытожил Марк.

— Могила, стало быть… — Библиотекарь медленно прошел вдоль шкафов в один из закутков книжного лабиринта, не менее четверти часа шелестел там бумагами и скрипел дверцами, а потом, выглянув, поманил Охотника к себе:

— Вот то, о чем вы спрашиваете.

На крохотном столике, едва умещающемся между шкафами, лежал сиротливый листок пергамента, видимо долгое время хранившийся в сложенном состоянии, потому что часть строчек истерлась и выцвела.

«Я, Гр. капитан императорской гвар. докладываю Его Преос. что искомая богомерзкая колдунья, именующая себя Эрхрая, окружена и уничтожена в захвач. ею поместье. Обряд развоплощ. поведен его святей ко всеобщему удовлетворению. Земли в окрест. Амменира будут очищены от скверны, как то предпис.»

— Немного.

— Здесь есть все, что вам нужно, — настойчиво повторил библиотекарь шепотом, почему-то оглядываясь по сторонам, и Марк понял, что большего от старика не добьется.

Итак, место определено. Осталось лишь до него добраться.

* * *

Селянин по имени Крин никогда не считал себя выпивохой. Да и разве ж это много — кувшин эля на брата? Да еще под тушеную капусту, которую так славно готовит хозяйка харчевни… Нет вовсе никакого хмеля. Просто устал. Ноги за день натрудились вот и держат своего хозяина плоховато. А голова-то! Голова-то совсем ясная. Такая же ясная, как наступившая ночь.

Ночь и правда была хороша. Черное небо с россыпью звезд и круглая луна, проливающая на землю свой призрачно-молочный свет. Конечно, не скажешь, что светло, как днем, но все видно. Почти все.

Крин споткнулся, попав ногой в выбоину на обочине, и схватился за плетень, чтобы удержаться и не упасть. Плетень застонал, но выдержал. Селянин постоял несколько минут, не решаясь разжать судорожно вцепившиеся в ивовую плетенку пальцы, только возвращаться домой все равно было нужно. Жена, конечно, не приголубит припозднившегося гуляку, но в дверь пустит, не прогонит. И еще бы соснуть чуток, а то завтра ни свет ни заря снова на поле, рожь-то ждать не будет, осыплется, и все. Не подбирать же потом зерно с земли? Да и то, едва ли успеешь подобрать, потому что до зерна других охотников много.

Серебряная пыль лунного света лежала на всем: на крышах виднеющихся вдалеке домов, на изгибах плетня, на каждом из древесных листочков, при малейшем порыве ветра начинающих шелестеть свою странную песенку, на дороге, словно покрытой нетканым ковром. И на одинокой фигуре, стоящей посреди этой самой дороги.

Крин протер глаза, то и дело норовившие закрыться. Ну, точно, кто-то стоит. И, похоже, баба. Да, баба в юбке, не иначе. И что она тут делает в такой поздний час? Наверное, тоже загуляла. Добравшись до этой мысли, селянин приободрился и начал вспоминать, кто из его соседок любит выпивку. Выходило, что немногие, но среди тех, кто оставался…

— Д-доброй ночи, соседушка! — начал разговор Крин, приближаясь к женщине, застывшей, словно в напряженном ожидании.

— Доброй… — ответила та, и ее голос прозвучал не громче шелеста листьев.

— Что так поздно гуляете?

— По нужде вышла.

Селянин понимающе хмыкнул. Да, нужда — она такая, и с утра, и ввечеру из дома выгонит, ни на что не посмотрит.

— Так справили нужду-то?

Женщина качнула головой. Крину показалось, что она кивнула, хотя более трезвый наблюдатель счел бы телодвижение более похожим на судорогу.

— Негоже вот так, посреди дороги стоять, — продолжил селянин, проникаясь собственной важностью и благородством — Неровен час еще какой супостат явится. Вы уж идите домой, соседушка, а я, так и быть, рядом пойду. На случай дурной.

Неопознанная соседка снова то ли кивнула, то ли вздрогнула всем телом, и только сейчас Крин заметил, что лунный свет будто бы огибает ее фигуру стороной, и то, что казалось мерцанием, разлившимся по одежде и непокрытым волосам, больше напоминает свечение гнилушек. Селянин снова протер глаза, приглядываясь к женщине.

Лунные сумерки не сразу открыли взгляду ветхость платья, кое-где обнажающего плоть, да и самой плоти было как-то совсем уж мало. Изъеденная она была какая-то, как будто принадлежала не живой женщине, а давно упокоившемуся…

— Мертвяк! — охнул Крин, отшатываясь назад, но бежать было уже поздно: странная незнакомка в одно движение оказалась рядом, обняла селянина и накрыла его рот своими губами.

Таких поцелуев Крин еще не получал. Долгий, тягучий, словно высасывающий из тела все соки и одновременно вселяющий полнейшее безволие. Натруженные руки селянина повисли вдоль тела, даже не пытаясь оттолкнуть прочь нежить, пришедшую совершить свою бесстрастную жатву. А потом, когда женщина или то, что когда-то было женщиной, разомкнуло смертоносные объятия, он так и остался стоять посреди дороги, потому что плоть, в мгновение ока лишившаяся жизни, утратила гибкость, задеревенев и застыв столбом.

Упал Крин только под утро, как раз незадолго до того, как первые жнецы отправились на поля, но этого насытившаяся Марра уже не видела.

* * *

Ночь — самое время для скверных дел. Ночь — время нежити. Недаром жители Империи опасаются странствовать по ночам, предпочитая проводить темное время суток в стенах харчевен и трактиров, а самое лучшее — на постое у гостеприимных хозяев. Ночь опасна, лунный свет обманчив, но только в лунном свете Марра могла творить свои насущные дела.

Она еще помнила человеческий голод, но когда впервые испытала голод смертный, зашлась в долгом и пронзительном смехе, хотя каждый звук, вырывающийся наружу из сгнивших легких, отдавался болью во всем теле. Люди думают, что, умерев, перестанут испытывать страдания? Глупцы. Нежить могла бы многое им рассказать о настоящей боли. Если бы хоть кто-то согласился слушать.

Этот вон тоже, едва понял, с кем завел разговор, собрался сбежать. И правильно сделал, только опоздал с решением. Да и отпускать человека Марра, даже после задушевной беседы, не собиралась, потому что голод всегда оказывался сильнее рассудка, еще теплящегося в мертвом теле. Голод толкал на безумства, заставляя выйти на проселочную дорогу совсем близко к деревне. Пока можно было терпеть, нежить таилась в глубине лесов, ведя охоту на зверей, но тепло, извлеченное из звериного тела, могло согреть лишь на считаные минуты, тогда как человеческого хватало не меньше чем на сутки. А потом все равно возвращался леденящий и изнуряющий голод..

Марра смутно помнила свое прошлое и еще смутнее — само перерождение, но ясно знала одно: тот, кто проводил обряд поднятия мертвецов, то ли не успел закончить все, как полагается, то ли оказался недоучкой. Таких в Ордах Нежити было много, мнящих себя умелыми и опытными некромантами, а на деле оказывающихся ярмарочными шарлатанами. Да и откуда было взяться хорошим учителям, если во времена последнего разгрома погибли самые лучшие?

Та же Темная Эрхог, о которой распоследняя нежить говорила с благоговением, хотя сама ведьма до своей смерти оставалась живым человеком Если бы она в свое время взялась за перерождение девушки, то все получилось бы иначе. По крайней мере Марра в это верила. Как верила и в то, что однажды ей все равно придется выйти на свет и пасть под булавой инквизитора.

Спрятаться от ищеек и палачей церкви нежить не надеялась, но умирать… Как ни странно, именно последней смерти Марра боялась. Наверное, потому, что слишком хорошо помнила страх и отчаяние той, первой своей гибели. Холод забвения, смешанный с огнем боли, раздирающей тело. Язык, тщетно силившийся произнести хоть одно слово молитвы. Глаза, то слепнущие, то, наоборот, ясно видящие каждую черточку на лице убийцы. Оно то появляется, то исчезает, это лицо, потому что ходячий мертвец грызет плоть умирающей. Наклонится, вонзит зубы, вырвет кусок, потом снова поднимет голову, чавкая и брызжа на девушку кровью из ее же пережеванной плоти.

А потом, когда спасительное небытие оказалось совсем-совсем рядом и жертва нежити приготовилась предстать перед Всевышним, мир словно разрезало пополам. Смерть была, это Марра помнила. Но вслед за смертью пришло перерождение, и оно было отвратительным. А еще очень долгим.

Истерзанная плоть заросла грубыми рубцами не сразу. Какое-то время девушка, ставшая нежитью, не могла ни подняться на ноги, ни двинуться, а лишь лежала, беспомощно глядя туда, куда доставал взгляд, — в щербатый камень стены. Лежала, думая, что, даже если она взмолится о помощи, вряд ли найдется среди окружавших ее мертвецов хоть один, который помнит, что такое помогать ближнему своему. Так ползли день за днем, пока однажды голод не пришел в первый раз.

Он скрутил мертвое тело спиралью, выворачивая суставы и до невозможности растягивая иссохшие связки. Он наполнил череп раскаленной лавой, выжигая все мысли, кроме одной, простой, жестокой и понятной без объяснений. «Иди и убей, только тогда будешь жить», — сказал он, ее новый и теперь уже вечный господин. И Марра подчинилась, загнав в самую глубину сознания надежду и веру в то, что последняя смерть может избавить ее от мук.

Однако с каждым днем добывать пропитание становилось все труднее, потому что на людские жизни находилось много охотников и помимо нежити. Крохотные войны шли то здесь, то там, вспыхивая походными кострами и разграбленными деревеньками. Того и гляди скоро все живые тела, до которых можно будет добраться, окажутся облачены в кольчуги и доспехи, а нападать на солдат Марра не решалась. Слишком много железа. Слишком много отваги. Слишком мало страха перед опасностью. Солдат не побежал бы, как тот селянин, о нет. Он оскалился бы и вынул из ножен меч. А хоть на мертвой плоти и затягиваются любые раны, голод от них становится только сильнее.

* * *

— Вы уж, мылорд, скажите им. Ото всех нас скажите!

— Скажу. Да не мельтеши ты, голова уже от тебя кружится!

— Вы уж, мылорд, не оставьте нас, сирых, без своей заботы…

— Не оставлю.

— Вы уж…

— Хватит! Пошли все прочь! Я пришел говорить с аббатисой, а не слушать ваши причитания! И так плешь с утра уже чуть не проели!

На монастырском дворе тщетно пытался выбраться из окружения подобострастно кланяющихся крестьян молодой мужчина, спина которого тоже не выглядела прямой. Аббатиса Ирен раздвинула кисею занавесок и крикнула вниз одной из глазевших на происходящее послушниц:

— Проводите сквайра ко мне! И… раздайте просителям по хлебу. С кружкой эля!