Всадник на вороном коне

— А это что? — изумился Максим.

— Неужели не знаешь? И вы не знаете?

— Не слыхали! — ответила Лена.

— Все в порядке, значит. Орче чумир? Это я спрашиваю: у вас все в порядке?

— А что вы имеете в виду? — сказала Ира.

— Имею в виду сочетание личных и общественных интересов…

«Важничает перед ними», — недовольно подумал Максим, отправляясь к ребятам.

А навстречу уже шли Жора Белей, Прохор Бембин и Юра Козырьков.

Да — и Юра Козырьков. Максим разминулся с ними, недовольно повторяя про себя «орче чумир, орче чумир», добрел до Сусяна, лег на галечник. Нет-нет, а поглядывал на ребят, что сгрудились возле девчонок. Самое обидное, что Юра застрял там, позабыв о друге. Из-за кого?

Юре нравились они обе. Нравились их тонкие фигуры, их струящиеся волосы, их глаза, в которые трудно смотреть. Он сидел, обхватив колени руками, и завидовал Косте, который говорил с девушками свободно, будто давно знал их, будто каждый день виделся с ним. Юра ни слова сказать не мог, даже не знал, что сказать. Он находил остроумные ответы на слова лишь тогда, когда слова давно отзвучали, когда разговор — уже о другом.

А Костя смешил девчонок, подначивал ребят, правда, и себя не щадил — вышучивал.

Костя познакомил девчонок с ребятами, заключив:

— Бывалый народ. Лучшие воины подразделения, энского, конечно. Я — тоже, хотя о себе, сами понимаете, говорить неудобно.

— Отчего ж, — сказала Ира. — Если лучшие…

— Самые лучшие, — поправил Костя.

— Редкая удача, — усмехнулась Лена.

— Совершенно верно, — Костю понесло. — Отличные солдаты. Во всем отличные — в боевой и политической подготовке, в несении караульной службы, в военном троеборье и всем остальном. К сожалению, не обо всем можно говорить…

Бембин умудрился сделать круглые глаза:

— Тайна, военная тайна…

— Мы понимаем и не обижаемся на вашу скрытность, — вроде бы вправду утешала Ира.

А Костя:

— Любого возьмите, любой в чем-либо проявил себя: что Жора, что Прохор, что Юра, что я… Простите, я себя механически добавил. Пусть скажут другие.

Ох, как хотелось Юре быть тем отличным солдатом, который в чем-либо непременно здорово себя проявляет! Как хотелось быть тем отличным воином, с которым девушкам приятно познакомиться, сдружиться. Которым, можно гордиться.

Юра опустил голову, перебирал камешки, делал вид, что увлечен этим занятием. Лена, сидевшая рядом — чуть двинься и прикоснешься, — с интересом разглядывала голыши, которые Юра задерживал в руке дольше других. И Юра мечтал найти необычный камень и подарить его Лене. Но вокруг были только обычные камни. Видя, что Юра огорчен, Лена сказала, что если повезет, то можно найти камень с оригинальным рисунком, но везет тут редко. А вот в Крыму! Там много красивых камней. Вот была она возле Феодосии вместе с папой и мамой, такую коллекцию собрала. Как-нибудь покажет…

Когда покажет — не договорились. Ира вспомнила, что им пора, и все кончилось…

Как только пацан превращается в юношу, с ним происходит что-то странное. Может, кто-то и знает, в чем дело, но Максим не знает, и объяснить это, естественно, не в состоянии. Поди пойми, почему самостоятельный пацан, преданный друзьям и своим мечтам, вдруг тянется к девчонкам. Думает о них, посвящает им время и дела, поет о них. Даже в строевой песне, в «Северокавказской походной», ни к селу ни к городу торчат слова «не грусти, любимая моя». В припеве! Несколько раз повторяются. И солдаты выкрикивают эту строчку так, словно она главная в песне.

Хорошо, со временем человек должен жениться, завести семью — иначе куда подеваются девушки и кто станет за детьми присматривать, в мам превращаться — ведь без мам и пацанам нельзя. Так пусть человек со временем женится, но не теряет самого лучшего в себе, не забывает о том, что он мужчина! Что же это такое? Друзья там. Туда поглядывает сержант Ромкин — изображает, будто смотрит строго, осуждающе, а дай волю, небось, тоже там был бы. Даже офицеры обратили внимание на ту компанию, смеялись, поговаривали о ней — тоже, выходит, интересно. Разве допустимо такое?

В одном классе с Максимом учится девчонка. Ничего девчонка, спортом занимается — плавает, на соревнованиях выступает, в городском чемпионате первое место заняла. Не шепчется по-за углами с подружками, не хихикает. Не задается, не ябедничает, не притворяется напуганной, если таракана увидит. В общем, как пацан. Ее в классе все уважают. С ней можно было бы подружиться, тем более что она самая красивая, но если бы даже она подружилась с Максимом, он не забыл бы о своих друзьях.

Обиженный, возмущенный, Максим встал, обошел машины, направился к шоссе, что пролегало вдоль моря. Асфальтированная стремительная лента, накатанная до синевы, рассекала сухую каменистую землю. За шоссе пустырь был еще заброшеннее и печальнее. Видно, так изранило, искалечило этот пустырь во время войны, что и теперь тут не сажают деревья, не строят дома…

Максим подобрал кусок железного прута, толстого — в палец, ржавого. Им удобно было откидывать небольшие камни, отклонять колючие кустики. Наверно, здесь лежат еще пули и осколки с той войны. Найти хотя бы один на память. Неужели все подобрали? Или ржавчина изъела металл за долгие годы?.. Попадались серые щепки, дырявые, как кружево, куски жести, битое стекло — ерунда всякая.

Впереди тянулась невысокая насыпь — может, это след старой траншеи? Нет, это канава, которая начиналась у трубы, что была проложена под шоссе. Канаву отрыли давно — на дне блестели, как полированные, следы высохших луж, стены кое-где обвалились. Максим спрыгнул в канаву и пошел по ней. Ничего интересного — глина, камни, обрывки корневищ. Он хотел уже выбраться наверх, как в глаза бросился странный предмет: из-под осыпавшейся земли высовывался кусок тонкой трубы, вроде водопроводной, только сильно попорченный, и что-то круглое. Максим потянул за трубу — она не поддавалась. Поддел круглое прутом — из осыпи выкатился помятый котелок без ручки. Максим поднял его, осторожно вытряхнул землю: котелок истончился, продырявился — руками можно изломать. Наверно, его потерял наш солдат, когда здесь шли бои. А труба? Винтовка? Для винтовки труба толста. Для пушки или миномета слишком тонка. А что, если в этой земле лежит и сам солдат? Если его засыпало, и товарищи не нашли тело, чтобы похоронить его в братской могиле?

Что делать? Разрыть все тут, обследовать, а потом позвать офицеров и солдат? Нет, так не годится! Максим вылез из канавы, воткнул железный прут в насыпь, чтобы сразу найти место, и побежал к машинам.

Он не думал о том, что после здешней битвы прошли десятилетия, что если в земле и лежат останки солдата, то не имеет значения — на час раньше или на час позже отроют их. Наоборот, ему казалось, что промедление мучает того, чьи кости, возможно, сдавлены толщей глины и камня. И он спешил, прибавлял шаг, хотя бежать было трудно по неровному каменистому пустырю. Да еще босиком — того гляди, напорешься на что-нибудь.

Остановившись перед командирами, Максим перевел дух:

— Там котелок нашел… Дуло… и, наверно, там убитый…

— На мины или снаряды ты не напоролся? — спросил лейтенант Чепелин.

— Не!

— Тут надо быть осторожным, эта земля начинена боеприпасами, — сказал капитан. — Лейтенант Чепелин, останетесь за меня. Сержант Ромкин, отберите троих солдат — и за мной.

Ромкин показал рукой на Сусяна и Белея.

— Пусть Юра пойдет с нами, — умоляюще произнес Максим.

— И вы, Козырьков, — сказал сержант.

Максим сунул ноги в кеды и теперь смело шел рядом с капитаном. Остальные за ними.

Невысокий капитан шагал широко, и Максиму приходилось спешить за ним, порой вприпрыжку. Капитан замедлял движение, но ненадолго — снова забывался и снова мчался на всех парах. Удивительно, что он не замечал жары, хотя был одет. Дыхания его не было слышно. Можно подумать — он только и делает что прыгает через ямины, взбирается на бугры, осыпающиеся под ногами, — привык!..

Капитан остановил подчиненных метрах в пяти от канавы, а сам спустился в нее, осмотрел:

— Ищите крепкие палки, подходящие железяки. Покопаемся тут, — распорядился он погодя.

Взяв прут, найденный Максимом, капитан стал разрыхлять землю вокруг трубы, потом вдоль нее. Белей взял за конец, осторожно подергал — она поддалась. Он еще и еще — и вытянул, передал капитану. Тот стал отколупывать почерневшую глину и скоро твердо сказал:

— Это ПТР, противотанковое ружье… Наше… Разрывайте дальше…

Капитан и Белей очищали находку. Сусян, Юра и Ромкин копались в канаве, по грудочке перебирая землю. Нашли четыре гильзы, ручку от котелка, пуговицу. Больше, сколько ни рыли, ничего не попадалось.

— Хоть бы один целый патрон, — сказал Ромкин.

— Тот, кто тут воевал, или расстрелял их, или унес с собой.

— А ружье бросил? Не может быть, — сказал Сусян.

— Видите, оно было разбито, — капитан показал на то место, где должен быть спусковой механизм. — Видно, осколок попал. Может, тем же осколком того пэтээровца ранило или убило, кто знает…

— Нет, не убило, — твердо заявил Максим. — Ранило — и он унес целые патроны и отдал другим…

— Согласен с тобой, — сказал капитан. — А что предлагаешь сделать с ружьем? Ведь ты его нашел.

— В музей боевой славы, — ответил Максим.

Когда вернулись, вся рота сошлась смотреть то, что давным-давно было противотанковым ружьем. Его побила ржавчина, но все равно солдаты видели в пораненном куске металла грозное боевое оружие, отличившееся и пострадавшее в бою. Его бережно передавали из рук в руки. Максиму несколько раз пришлось пересказать историю о бойце, который сражался тут: истребитель танков бился до последнего, осколком повредило ружье, ранило солдата, его унесли, и он не забыл забрать оставшиеся патроны, чтобы передать товарищам.

Все знали, что случилось это почти тридцать лет назад, — не только сержанта и солдат, но и лейтенанта Чепелина не было на свете, все понимали, что давность подтверждается видом ружья, — долго работало время, пока так изъело металл. А все равно чудилось, что годы расступились, что былое приблизилось и будто раненный в этих местах боец передал ребятам свое ружье:

— Берегите его, оно честно сражалось!

Оно и такое, покалеченное, потерявшее блеск, с забитым землей каналом ствола, вызывало уважение, не потеряло грозной силы. Юра держал его на руках и знал, что с таким же преклонением, с такой же гордостью, с безграничной готовностью не уронить свою честь и честь оружия примет он автомат, когда его торжественно вручат ему.

Приехали в часть. Капитан Малиновский приказал сержанту Ромкину отнести ружье в музей. Вместе с сержантом пошли Юра и Максим. Дядя был в музее. Он принял ружье со смешанным выражением радости и грусти, словно через много лет встретился с другом, который постарел, не тем стал, что был.

— Мы тебя почистим как следует, мы тебя смажем, — говорил дядя Лева ружью. — Мы для тебя найдем хорошее место…

Стали думать: что делать? Пирамидку соорудить? Или ящик со стеклом, как в других музеях? Или к щиту на стене прикрепить?

— Лучше всего там положить, где черная доска с гильзами и касками, — сказал Максим.

— Это мысль, — согласился дядя. — Пошли посмотрим…

Сержант склонился над доской:

— Все тут переставить придется.

— Переставим, — сказал дядя. — Но как повыразительнее?

— Можно, я покажу? — спросил Максим.

— Покажи, — разрешил дядя.

Максим в один конец доски перенес фашистский шлем, в противоположный — советскую каску, а между ними положил останки ружья. Получилось, что наша каска наводит ружье на фашистский шлем: и теперь, мол, разбитым фашистам не уйти из-под прицела нашего грозного оружия!

— Может, наивно, — отметил дядя, — но верно. Одобрим?

— Пусть будет так, — сказал сержант Ромкин.

— Так хорошо, — сказал Юра Козырьков.

13

Со всех сторон наплывали высокие, белые, с серым, облака, точно над городом сдвигались снежные вершины. Они сошлись, закрыли знойное солнце, и стало тихо и душно.

Тело было липким — самому противно. Юра долго и тщательно вытирал платком ладони и лишь потом взял у Жоры автомат. Не спеша лег, изготовился, будто примериваясь, на мгновение нашел цель и тут же расслабился, даже глаза закрыл. Автомат весомо лежал в ладонях. Строгая и опасная тяжесть его пронизывала мышцы, током отзывалась в локтях, поставленных на землю, как бы передавалась земле, заземлялась, что ли.

Ствол чуть-чуть опустился к земле. Она притягивала всех и все. В душной жаре только она давала спасение. Теплая, она брала твое тепло. Она дышала, облегчая твое дыхание. Юра приник к ней, вдыхал ее запах, всем телом принимал ее ласку. И свежесть пришла к нему, и сила накопилась в мышцах, и глаза отдохнули, и он понял — пора.

Юра открыл глаза, увидел цель, а рука подчинила себе автомат, повела ствол вверх. Мушка совместилась с прорезью прицела. Все было сделано как надо, и палец мягко нажал на спусковой крючок. Юра снова расслабился.

— Ты что — засыпаешь между попытками?

Это Прохор Бембин. Он стоит рядом — после Юры он будет отрабатывать прицеливание. Юра ему передаст автомат.

— Успеваешь выспаться?

Юра не ответил Прохору. Тот подначивает не только потому, что любит подначивать. Ему не терпится взять автомат, лечь на землю, и он в такой шутливой форме поторапливает: дескать, друг, не тяни!

Если бы каждый мог прийти на занятие со своим автоматом, то все было бы просто. Располагайся на травке и прицеливайся, сколько терпение позволяет. Но у ребят нет личного оружия — и они его не получат, пока не примут присягу. А до этого обязаны научиться стрелять, доказать свое право на оружие. Так что сейчас тренируются, передавая друг другу учебные автоматы. И на первых зачетных стрельбах придется не своими пользоваться.

Интересно, каким будет тот автомат, который вручат ему, рядовому Юрию Козырькову, после присяги? Конечно, таким, как и все другие, одной системы. Может быть, одного года выпуска. Но все-таки в нем обнаружится что-то свое, известное только хозяину — Юре Козырькову. Это станет их общим секретом. Они, автомат я солдат, раскроют друг другу свои характеры, поладят, свяжутся накрепко, станут дружить преданно и верно. Юра запомнит его номер, рисунок на дереве, из которого сделан приклад. Юра от сна откажется, но не оставит свой автомат непочищенным, несмазанным. Они, автомат и Юра, сделают друг друга сильнее: солдат без оружия не солдат и оружие без солдата — не оружие…

Юра расслабился, и тут же раздался голос Прохора:

— Не забудь поспать…

— Чего ты пристал? — одернул его Жора.

— Правильно, рядовой Козырьков. — Это лейтенант Чепелин сказал, командир взвода.

Юра повернул голову. Лейтенант стоял метрах в двух от него. Обращаясь уже ко всем, командир взвода сказал:

— Молодец, Козырьков! Перед тем как прицелиться, он отдыхает и сосредоточивается. Так каждая попытка полностью используется, так навыки лучше закрепляются. Продолжайте, Козырьков!

Юра закрыл глаза, но не отдыхал, не мог отдыхать — все в нем торжествовало. Пришлось ругнуть себя, пришлось все силы собрать, чтобы подавить в себе телячий восторг и продолжать тренаж.

Подошел сержант Ромкин:

— Хорошо, Козырьков. Уверен, отстреляете успешно. Успешно? Как же именно? На «четыре»? На «пять»?.. Успешно и все. Но ведь это — здорово!

— Отдохните, Козырьков, — разрешил сержант.

Юра с сожалением поднялся, отдал автомат Прохору.

— Ты поглядывай, как у меня получится, — попросил Прохор, ложась на землю.

Маленькие смуглые руки Прохора Бембина надежно держали автомат — ствол не шелохнется. Узкие глаза, как прорези прицела. Вороненая сталь, а не глаза.

Прохор лежит на земле легко — дай команду, взметнется и через миг далеко окажется!

Вообще интересно — автоматы одинаковые, упражнение одно и то же для всех, а ребята, как никогда, разные. Жора берет оружие бережно и уверенно — к металлу ему не привыкать, изготавливается степенно, будто с ленцой, тело его расслаблено — веса и так хватает для упора. Костя красиво изгибает корпус, длинные ноги его, как стальные клинки, плашмя опущенные на землю, целится он зло и лихо. Сусян все делает неторопливо и точно, порой оглядывается — не забыл ли чего?