Всадник на вороном коне

Во время завтрака дядя Лева предложил Максиму проводить его.

— Ну зачем, я сам. Я доложу — и меня пропустят.

— Чего там, — настаивал дядя, — пройдемся вместе.

— Ты не его проводить хочешь, ты сам туда рвешься, — вмешалась тетя Катя. — Без тебя он не дойдет, без тебя не уедут, до моря не доберутся!..

— Не волнуйся, я успею. И Максима провожу, и вернусь, чтоб с тобой на базар…

— Вместе проводим до ворот части и оттуда — на базар, — решила тетя Катя.

— Видишь, — пожаловался дядя Лева Максиму. — Ты — в часть, я — на базар, по овощи… Здесь не армия. Здесь Катя — высшая власть!

— Вернемся с базара, хоть на весь день иди, — сказала тетя Катя.

«Высшая власть» велела дяде Леве положить в хозяйственную сумку синтетические мешочки, газету, стеклянную банку с алюминиевой крышкой, авоську — все, что может понадобиться на базаре, — а сама занялась изготовлением бутербродов для Максима.

Дядя выполнял задание и бурчал:

— Ладно уж — меня втиснула в свой режим. Но мальчишку!.. Что он, на море объедаться едет? Позавтракал и хватит. Накупается, вернется — пообедает… Нет же, она ему сейчас еды на взвод навяжет…

— Не надо столько, — вторя дяде, ныл Максим.

Он стоял в кухне возле тети и с ужасом смотрел, как она в большой прозрачный мешок складывала бутерброды с колбасой и сыром, вареные яйца, соль в спичечной коробке, яблоки, конфеты.

— Солдаты смеяться будут, — жаловался Максим.

Тетя была неприступна, как скала, — значит, все разговоры зря, своего решения она не отменит.

Из дому вышли вместе. Тетя, недовольная, молчаливая, строго ступала чуть впереди. За ней, переглядываясь и весело перемигиваясь, следовали Максим и дядя Лева: дескать, мы тебя все равно проведем, все сделаем по-своему, по-мужски.

У входа в часть дядя Лева напомнил Максиму о том, как вести себя. Тетя Катя оглядела племянника — все ли в одежде в порядке — и тихо двинулась по дорожке, как бы намекая дяде: не очень задерживайся, спешу. Тут она и допустила ошибку, которой племянник и муж воспользовались немедля, тем более что они заранее решили провести ее и только ждали подходящего момента. Все было сделано мгновенно: дядя Лева раскрыл сумку, Максим сунул в нее мешок с едой и шмыгнул в калитку.

Конечно, дома тетя Катя все узнает, и Максиму с дядей Левой влетит. Но лучше пусть влетит, чем тащить с собой запас еды, когда солдаты ничего на море не возьмут.

Слишком она старается, тетя Катя. За мужчинами, как за крошечными детишками, наблюдает. Правда, у нее тут свое правило. Как-то она сказала Максиму: «Пишут вот в газетах разное — кого больше беречь надо, мужчин или женщин? Глупый спор — каждого человека беречь надо. Но все равно наших мужчин особо оберегать надо, не жалеть для них заботы и ласки. А вдруг война? Кто первым пойдет? Кому больше достанется? Всем достанется? Да, всем, но воевать-то будут мужчины. Как же не беречь их? За одно за это поберечь надо».

…Словно не по асфальту машина шла, а летела низко-низко над ним по воздуху. Справа тянулась кирпичная ограда, слева — негустой, залитый солнцем лес. Потом промелькнули небольшие, затейливо построенные домики, потом — многоэтажные белые дома. А слева был лес. Затем ехали по центральным улицам города, мимо порта, вдоль берега: море, земля с рыжими проплешинами, светлый обелиск, чуть дальше — памятник десантникам, еще дальше — горы. Еще немного и пляж…

В лицо бил душистый и свежий ветер, и Юра благодушно думал о том, что до отъезда раздражало его. Нет, все-таки начальство не зря не спешило, не зря оно придирчиво о каждой мелочи побеспокоилось. Ты радуешься, а оно тревожится, как бы радость неприятностью не обернулась. Неприятностью для молодых солдат, которых раздражает неторопливая озабоченность командиров, которым хочется одного — на море, к гражданскому населению.

Об этом гражданском населении ребята заговорили еще вчера. Какой же пляж без девушек? Обязательно там, у моря, должны быть девушки, стройные, в красивых купальниках…

Машины остановились на пустынном берегу, метрах в пятистах от границы пляжа. Тут ни кабин для переодевания, ни тентов, ни фанерных ларьков, в которых обычно торгуют пирожками, вином, шашлыками, иногда минеральной водой и мороженым. Тут полоса галечника у воды, чуть подальше — неухоженная земля, местами под травой, местами в каких-то глинистых буграх, непонятных яминах и россыпях битого камня.

Максиму место понравилось. Здесь ни души — только воинское подразделение и он, Максим, в его составе. Со стороны должны смотреть сюда почтительно и любопытно, и эти почтительность и любопытство распространяются и на него, Максима Синева. Здесь все свои — командиры, солдаты и он, Максим Синев, свой. У ребят по этому поводу, правда, было иное мнение. Они раздевались, с сожалением глядя в сторону пляжа, людного, манящего, недоступного.

Между границей пляжа и ротой, у больших валунов, были видны две девушки. Они почему-то отбились от всех других отдыхающих, они почему-то были только вдвоем.

Ребята сложили одежду и обувь рядами на галечнике — как по линеечке. Возле «хб» и сапог Юры Козырькова — джинсы, рубашка и кеды Максима.

Дай ребятам волю — они сразу в море полезут. Но не дает начальство воли — поостыть велит. Сидят солдаты на берегу, ждут благодатной команды. Некоторые от воды отвернулись, чтоб соблазна поменьше и чтоб свежесть с моря спину нежила.

Отсюда можно разглядеть окраину города. Как почти всюду сейчас, окраина — новая. Группы домов — белых, розовых, сизоватых — выдвигались из синеватого тумана, и солнце красиво высвечивало их. Казалось, что дома сходят со склонов и медленно наступают на пустырь. Что ж, пройдут годы, и дома действительно вырастут здесь. Город займет пустырь, и рыжая, изрытая, иссушенная земля оживет…

Юра достал из-под одежды папку-планшет, раскрыл и долго смотрел на чистый лист, не решаясь набросать то, что привиделось: опасался, что карандашные штрихи будут слишком грубыми и не передадут той легкости, какой полна будущая окраина города.

Максим из-за плеча заглядывал в папку-планшет. Дыхание его щекотало кожу за ухом. Юра даже поежился. Максим чуть отодвинулся и зашептал:

— Вот бы нарисовать, как здесь воевали… Наши из моря выходят, а фашисты стараются их поубивать. А наши идут — все, даже раненые! Фашистов больше! Но оттуда, где теперь дома, скачут бойцы в буденовках! На подмогу скачут!

— Как они могли скакать оттуда? Там фашисты были, — невольно возразил Юра.

— Там были. А в горах — партизаны, так?

— Так, — охотно согласился Юра.

— Вот партизаны и прорвались на подмогу. И фашисты бегут!

— Ага, точно! — поддержал Максима Юра: если бы кто-то попытался оспорить это, Юра нашел бы тысячу доводов в пользу того, о чем говорил Максим. — Прискакали всадники в буденовках — в самый нужный момент!

Юра лихо вывел пологую дугу, и Максим обрадовался:

— Конь скачет, распластался!

Конь так и остался скакать в одиночестве: солдатам приказали построиться вдоль воды. Недолгий миг ожидания — и в море!

Что тут поднялось! Ребята ныряли, плавали всеми мыслимыми и немыслимыми стилями, боролись. Офицеры стояли у воды, наблюдали за купающимися, чуть ли не считали их головы. Сержанты плавали у воображаемой границы, за которую нельзя было забираться никому — будь ты хоть мастером спорта по плаванию, все равно нельзя.

До вечера просидели бы в воде, но было приказано: на берег! Ребята разлеглись на галечнике, не боясь солнца, — дома успели подзагореть. Офицеры жались к машинам — в тенек.

Максим лежал лицом вниз, вдыхал шершавый запах горячих камней и слушал неспешный разговор солдат. Видно, оттого, что были у моря, ребята вспоминали о берегах, на которых росли. В каждом слове — тоска по дому.

— У нас в деревне моря нету, реки нету, — рассказывал Фитцжеральд Сусян. — У нас в деревне — родник. Холодный и чистый-чистый родник. Чище не бывает. От этого родника — ручеек. Совсем маленький. Пять сантиметров в ширину — вода, а берег — камни, скалы, как у большой реки.

Голос Сусяна размяк, слова растягивались, как в песне. Как перед припевом, Сусян смолк и, погодя, мечтательно протянул:

— Пойдет жена к роднику, принесет воды. Выпьешь… Ммм!

— Что «мм»? — спросил Бембин.

— Ммм, — громче промычал Сусян. — Зачем говорить? Разве непонятно?

— А у нас море «ммм»! — протянул Бембин.

— Какое там море? Степь! — сказал Костя.

— Плохо ты знаешь Калмыкию, — обиделся Бембин, — у нас есть морские калмыки. От хотона, откуда мой отец, до Каспия — два часа на машине. Море у нас бурное, капризное. С характером! Здесь что — открытка, а не море! Для курортников.

— Ты свое море хвали, а наше не охаивай, — подал голос Жора Белей. — Оно разное бывает.

— Еще один моряк выискался! — удивился Костя Журихин. — Ты, Жора, морской хохол?

— Морской! У меня дед и отец на Черном море на флоте служили, старший брат служил. Да и от нашего хутора до Цимлянского моря рукой подать. А Цимлянское с Черным связано, вместе с Доном через Азовское в Черное впадает…

— Убедительно! — заключил Костя. — Тогда я тоже мариман — наша Ольховая впадает в Калитву, Калитва — в Северский Донец, а тот — в Дон, а там, как Жора Белей, — в Черном оказываешься!

Максим слушал их и видел большие дома — башни на спуске к Дону, воду, что плещется у каменной стены, низкий берег по ту сторону — с машинами, катерами, вытянутыми на сушу, дальше — элеватор, светлый, могучий. Наверно, мама стоит сейчас на балконе, смотрит на юг. Интересно — догадывается она, что сын ее в эту минуту лежит у моря и думает о доме, о ней? Ругает она его — точно ругает: ни разу не написал. Дядя Лева звонил домой, сказал, что все в порядке. Да мало этого — надо сегодня же написать домой…

— У всех лучшее море или лучшая речка. Лучшая родина, — щедро сказал Сусян, — у всех…

Снова разрешили купаться, и снова Максим с солдатами барахтался в удивительной воде. Она ласкала и щекотала, она бодрила человека, и хотелось дельфином выскакивать из моря, шлепаться о его поверхность. Когда Жора Белей предложил попрыгать через него, Максим сразу согласился. Жора сложил руки перед животом, Максим поставил на них левую ступню, оперся о мускулистые плечи солдата, качнулся раз-другой и, подброшенный сильными руками, взлетел в воздух и ножичком воткнулся в воду: он скользил в светлой и дымчатой толще, чувствуя, как вода обтекает его, затем выгнулся и понесся вверх, где кипел свет, вырвался на волю, дыша шумно и весело.

— Еще! — кричал Максим, плывя к Жоре.

А Жора подбрасывал всех, кто просил об этом, и добродушно смеялся.

Приземистому Прохору и на мелком — глубь. Там, где Косте Журихину или Жоре Белею было едва по плечи, там Прохор плавал. Большая круглая голова его поворачивалась в такт движениям — будто черный мяч крутился, на воде. Хоть в водное поло играй!

Прохор радостно щурился, отфыркивался и приговаривал что-то на своем, на калмыцком.

Подобрав ноги, чтобы оказаться на плаву, Юра подгреб поближе:

— Стихи?

— Не…

— А похоже на стихи…

— Не… Море вдали сизое, как степь. Степь вдали сизая, как море, — перевел Прохор. — В море всегда ветер. В степи всегда ветер. В море качаются волны. В степи качаются травы. Я плыву по морю. Я иду по степи…

— Я плыву по морю. Я иду по степи… — повторил Юра слова Прохора.

— Я иду по степи! — подхватил Прохор, сильно ударил по воде, и полетели брызги, словно роса с травы.

Брызги на миг ослепили Юру. Тряхнув головой, он снова увидел море, небо, круглую и веселую голову Прохора. Плеснул в нее. Прохор ответил тем же. Они смеялись и секли друг друга водяными струями, пронизанными солнцем…

— Рядовой Журихин! — резкий голос сержанта заставил оглядеться. Юра поискал Костю.

— Рядовой Журихин, вернитесь сейчас же!

Костя забрал уже далеко вправо — в ту сторону, где сидели две девушки. Он лег на спину и поплыл обратно, встречаемый насмешками:

— Десантник!

— Раскольник — откололся от всех!

— Два наряда ему за индивидуализм!

Солдаты покрикивали, а сами не на Костю поглядывали — на девчат. А девчата поднялись и смотрели на Костю.

«Нужны ребятам эти хвостатые? Чего на них смотреть, чего к ним плыть? Одни неприятности!.. Шли бы отсюда, не мозолили бы глаза солдатам», — сердито размышлял Максим и вдруг узнал девчат: это были Ирина и ее подруга Лена.

— Да это Ирка с Ленкой! — небрежно бросил Максим.

— Ты их знаешь? — Костя схватил Максима за руку.

— Знаешь и молчишь? Представляешь, что тебя ожидает?

— Из-за них?

— Из-за них! — подтвердил Костя. — Как, братцы, поступим с этим скрытным парнем?

— Час без моря, — предложил Прохор Бембин.

— Не годится — слабое наказание, — отмахнулся Костя и вдруг придумал — даже по лбу себя хлопнул: — Парламентером его назначим, к девушкам пошлем…

— Не пойду я! — вырвался Максим и спрятался за спину Жоры.

— Ну чего тебе стоит? — жалобно попросил Костя. — Сходи, расскажи им, какие тут замечательные парни собрались, посоветуй им перебазироваться поближе…

— А что, Максим, сходи, — присоединился к Косте Юра.

«Надо же! — подумал Максим. — С ума посходили».

Усмехаясь, с чувством полного превосходства, Максим вышел на берег и направился к девчонкам.

За спиной воцарилась тишина. Максим даже оглянулся — вся рота смотрела ему вслед.

Костя подбежал к лейтенанту Чепелину, попросил разрешения сопровождать Максима.

— Можно, — разрешил лейтенант, — но вести себя только по-джентльменски.

Костя — к Максиму, и дальше зашагали вместе.

— Ты тоже призвался? — спросила Ира Максима. — Значит, ты старше, чем мы думали?

— Он — сын нашего подразделения, — с чрезмерной непринужденностью сказал Костя. — Здравствуйте, девушки! Я и есть Костя Журихин!

— Тот самый? — «восхитилась» Ира.

Костя невозмутимо кивнул:

— Тот самый!

Он сел, не оборачиваясь, махнул рукой Максиму:

— Пойди к ребятам, пусть не тревожатся обо мне. Скажи им: орче чумир!