Лотерейный билет № 9672

— Вам известно, что без помощи Жоэля и Гульды Хансен Рьюканфос вернул бы меня на свет Божий в виде трупа, не так ли? И я сейчас не имел бы удовольствия беседовать с вами.

— Да-да, я все знаю! — ответил господин Бенетт. — Газеты описывали ваше приключение… По правде сказать, эти храбрые молодые люди сполна заслужили, чтобы им достался главный выигрыш лотереи!

— Я держусь того же мнения, — согласился профессор. — Но, поскольку теперь это невозможно, мне хотелось бы, чтобы моя маленькая Гульда вернулась в Дааль с подарком… на память…

— Вот это прекрасная мысль, господин Хог!

— И, стало быть, я прошу помочь мне выбрать среди ваших сокровищ какую-нибудь вещицу из тех, что нравятся молодым девушкам.

— Охотно! — воскликнул господин Бенетт.

И он пригласил покупателя пройти к витринам с национальными норвежскими украшениями. Не правда ли, такая безделушка — прелестный памятный подарок, лучший из всех, что можно увезти из Христиании, а именно из великолепных магазинов господина Бенетта?!

Так подумал Сильвиус Хог, когда любезный торговец поспешил открыть перед ним все витрины.

— Признаться, я не разбираюсь в подобных вещах и полагаюсь на ваш собственный вкус.

— О, мы с вами поладим, господин Хог!

Перед ними лежали всевозможные ювелирные изделия шведских и норвежских мастеров, украшения тончайшей работы, которая иногда стоят дороже, чем драгоценный металл, из которого они сделаны.

— Что это такое? — спросил профессор.

— Это кольцо из накладного золота с висюльками, — послушайте, как они мелодично звенят!

— Очень красиво! — подтвердил Сильвиус Хог, примеряя кольцо на кончик мизинца. — Отложите-ка его, господин Бенетт, и покажите мне еще что-нибудь.

— Браслеты, ожерелья?

— И то и другое, с вашего позволения, и то и другое… А вот это что?

— Парные медные пуговицы для корсажа. Поглядите, как сияет медь на пурпурной[114] плиссированной[115] шерсти! С большим вкусом сделаны, и притом совсем недорого стоят!

— В самом деле, прелестно, господин Бенетт, отложим-ка и их.

— Однако, позволю себе заметить, господин Хог, что такие пуговицы предназначены исключительно для наряда невесты… в день свадьбы… а вы же знаете…

— Клянусь Святым Олафом, вы правы, господин Бенетт, вы совершенно правы! Бедняжка Гульда! К несчастью, не Оле делает ей этот подарок, а я, и преподношу я его не невесте!

— Вот именно, господин Хог.

— Что ж, давайте поглядим другие украшения для молодых девушек. Ага! Что это за крестик?

— Это шейный крестик с подвесками, что звенят при каждом движении.

— Очень красиво, просто прелестно!.. Отложите-ка и его тоже, господин Бенетт. Сейчас осмотрим то, что лежит в остальных витринах, и тогда выберем окончательно.

— Да, но…

— Что «но»?

— Такие крестики у нас, в Скандинавии, надевают только невесты… на венчании в церкви…

— Вот тебе на!.. Признайте, господин Бенетт, что мне чертовски не везет!

— Видите ли, господин Хог, это потому, что я в основном торгую свадебными украшениями, и в больших количествах. Так что не удивляйтесь…

— О, я ничуть не удивляюсь, просто я слегка озадачен.

— Мой вам совет: возьмите то золотое кольцо, что вы попросили отложить вначале.

— Гм… золотое кольцо… И все же мне хотелось бы подобрать у вас еще какое-нибудь украшение… как бы это выразиться… более декоративное, что ли…

— Ну, тогда смело берите вот эту серебряную филигранную нагрудную пластину, ее цепочки в четыре ряда так прекрасно смотрятся на шейках молодых девушек! Поглядите-ка: она вся усыпана искусственными бриллиантиками, блестящими латунными шариками и цветными гранеными бусинками. Это один из самых интересных образцов норвежского ювелирного искусства.

— Да-да, понимаю, — отозвался Сильвиус Хог. — Чудесная вещица, но, мне кажется, слишком уж претенциозная[116] для такой скромной девушки, как моя Гульда. По правде говоря, я все же предпочел бы те пуговицы и крестик, что вы мне показали. Неужто они предназначены только для невест и их нельзя подарить девушке по другому случаю?

— Господин Хог! — заявил Бенетт. — Насколько мне известно, стортинг не принимал закона, запрещающего делать подобные подарки… Конечно, это его упущение…

— Хорошо, хорошо, господин Бенетт, мы примем это к сведению. А пока я все-таки возьму и пуговицы и крестик… И потом, разве моей милой Гульде навсегда заказано замужество?.. Она хороша собою, она очаровательна, и, я думаю, ей еще представится случай надеть эти украшения! Итак, решено, я беру их и уношу с собой!

— Как вам угодно.

— Будем ли мы иметь удовольствие видеть вас на розыгрыше лотереи, господин Бенетт?

— Ну разумеется!

— Я думаю, это будет очень интересно.

— Уверен, что так!

— Значит, до скорого свидания!

— До скорого свидания, господин Хог!

— Ага! — воскликнул профессор, склоняясь над очередной витриной. — Вот еще два красивых кольца, которые я не заметил.

— О, они вам не подойдут. Это обручальные кольца, которые пастор надевает брачующимся во время венчания.

— Вот как? Ба! Я все же возьму и их. До свидания, господин Бенетт, скоро увидимся.

И Сильвиус Хог, выйдя из лавки легкой, как у двадцатилетнего юноши, поступью, направился к гостинице «Виктория».

Войдя в вестибюль, он сразу же заметил надпись «Fiat lux»,[117] красовавшуюся на виду у всех, над газовым рожком.[118]

«Ага! — сказал он себе. — Вот изречение, весьма подходящее к случаю! Да-да, весьма! Fiat lux! Fiat lux!..»

Гульда сидела в своей комнате у окна и ждала. Профессор постучался в дверь и приоткрыл ее.

— Ах, господин Сильвиус! — воскликнула она, вставая.

— Да, это я! Это я собственной персоной! Но речь сейчас не обо мне, милая Гульда, а об обеде. Я голоден как волк! Где Жоэль?

— Он в читальном салоне.

— Прекрасно! Я иду за ним. А вы одевайтесь, милое дитя, и поскорее спускайтесь к нам!

И Сильвиус Хог, выйдя из комнаты девушки, пошел разыскивать Жоэля, который ждал его в полном отчаянии.

Бедный парень показал ему злополучный номер «Morgen Blad». Сообщение капитана «Телеграфа» не оставляло никаких сомнений в гибели «Викена» со всем его экипажем.

— Гульда не читала эту статью? — живо спросил профессор.

— Нет, господин Сильвиус, нет! И чем позже она об этом узнает, тем будет лучше!

— Вы правильно рассуждаете, мой мальчик!.. А теперь идемте обедать.

Минуту спустя все трое сидели в ресторане за отдельным столом. Сильвиус Хог ел с большим аппетитом.

Впрочем, обед — вкусный и обильный — вполне того заслуживал. Судите сами: холодный суп с пивом, лимонными дольками, корицей и гренками из ситного хлеба, лососина под сладким белым соусом, панированная телятина, бифштекс с кровью, салат — без приправы, но с пряностями, ванильное мороженое, конфитюр из картофеля, малины, вишен и орехов; все это запивалось выдержанным французским Сен-Жюльеном.

— Превосходно! Превосходно! — восхищенно повторял большой гурман. — Можно подумать, что мы обедаем в Даале, в гостинице фру Хансен!

И, поскольку рот у него был набит, он улыбался глазами так радостно, как только могут смеяться глаза.

Жоэль и Гульда пытались разделить с профессором его ликование, но это им никак не удавалось, особенно молодой девушке, которая едва притронулась к блюдам. Когда с обедом было покончено, Сильвиус Хог сказал:

— Дети мои, напрасно вы не отдали должное этой замечательной стряпне. Но принуждать я не могу. В конце концов, если вы сейчас не доели, сможете взять свое за ужином. И я уверен, что смогу соревноваться с вами за столом нынче вечером! А теперь пора отправляться.

Профессор уже стоял, собираясь надеть шляпу, которую протянул ему Жоэль, когда Гульда спросила:

— Господин Сильвиус, вы по-прежнему хотите, чтобы я пошла вместе с вами на розыгрыш лотереи?

— Ну разумеется, дорогое мое дитя, очень хочу!

— Мне будет тяжело!

— Согласен, милая, крайне тяжело. Но Оле хотел, чтобы вы присутствовали, на розыгрыше, и нужно уважать его волю, Гульда!

Решительно, эта последняя фраза стала постоянным рефреном в устах Сильвиуса Хога.

Глава XIX

Невозможно описать, какая толпа заполонила большой зал университета Христиании, где должен был состояться тираж лотереи; конечно, не все смогли вместиться в него и теснились во дворе и даже на прилегающих улицах, поскольку двор также оказался слишком мал для желающих присутствовать на этом действе.

Поистине, в тот день пятнадцатого июля трудно было бы назвать норвежцев спокойными и невозмутимыми, — сегодня их охватило необычное возбуждение. Чем оно объяснялось? Интересом ли к розыгрышу или летней жарой? Вероятнее всего, и тем и другим. Во всяком случае, возбуждение не удавалось погасить даже теми освежающими фруктами «multers», великое множество которых потребляется летом в Скандинавии.

Тираж должен был начаться ровно в три часа дня. Разыгрывалось сто лотов, поделенных на три серии: первая — девяносто лотов от ста до тысячи марок каждый, на общую сумму в сорок пять тысяч марок: вторая — девять лотов от тысячи до девяти тысяч марок каждый, на ту же общую сумму; и третья — единственный лот на сто тысяч.

В противоположность тому, что творится обычно на лотереях такого рода, главный эффект устроители приберегли к самому концу. Самый большой выигрыш должен был пасть не на первый, а на последний номер, то есть на сотый. Отсюда и должен был идти постепенный накал страстей, впечатлений, волнений участников. Само собой разумеется, что каждый выигравший номер не мог участвовать вторично и в этом случае аннулировался.

Все это было заранее объявлено публике, и теперь оставалось лишь дожидаться назначенного часа. Стараясь сократить томительное время ожидания, присутствующие беседовали друг с другом, — конечно, большей частью о печальном положении Гульды Хансен. Сохрани она билет Оле Кампа, каждый из находящихся здесь искренне желал бы ей выиграть… во вторую очередь, разумеется, — после себя.

К атому часу несколько человек уже прочли сообщение, опубликованное в «Morgen Blad», и теперь пересказывали его окружающим. Вскоре все собравшиеся знали, что поиски сторожевика окончились неудачей и, следовательно, приходилось отказаться от надежды разыскать хотя бы обломки «Викена». Никто из его команды не спасся. И, значит, Гульда никогда больше не увидит своего жениха.

И еще одно сообщение взволновало толпу. Распространился слух о том, что Сандгоист решился-таки покинуть Драммен: кое-кто утверждал, будто его видели на улицах Христиании. Стало быть, он все-таки осмелится заявиться на розыгрыш? Если так, то злодею придется туго пред лицом разгневанной толпы! Как! Сандгоист придет на лотерею?! Да нет, этого не может быть просто потому, что не может быть никогда! В общем, скорее всего, ложная тревога, и не более!

В четверть третьего толпа взволнованно всколыхнулась.

Во дворе университета показался Сильвиус Хог. Все знали, какое участие принимал он во всем этом деле и как стремился заплатить долг признательности спасшим его детям фру Хансен.

Люди тотчас расступились. Благожелательное перешептывание, на которое Сильвиус Хог отвечал любезными кивками, быстро Переросло в оглушительные приветственные крики.

Однако профессор был не один. Когда народ потеснился, чтобы пропустить его к дверям, все увидели, что он ведет под руку какую-то девушку, а за ними следует неизвестный молодой человек.

Девушка… Молодой человек!.. По толпе словно пробежал электрический ток. Одна и та же мысль, словно искра, вспыхнула в мозгу у всех собравшихся.

— Гульда! Гульда Хансен!

Это имя разом слетело со всех уст.

Да, то была Гульда, смущенная до того, что, не поддерживай ее рука Сильвиуса Хога, она наверняка упала бы. Но он крепко держал ее — трогательную героиню этого празднества, на котором, увы, отсутствовал Оле Камп. О, как Гульде хотелось бы сейчас оказаться в своей скромной комнатке в Даале! Каким тяжким испытанием было для нее жадное любопытство толпы, пусть даже исполненной симпатии и сочувствия! Но профессор захотел, чтобы девушка пришла сюда, и она пришла.

— Дайте им место! Дайте место! — кричали со всех сторон.

Люди протискивались к Сильвиусу Хогу, Гульде и Жоэлю. Десятки рук тянулись к ним для рукопожатия. Десятки приветствий и утешений звучали на их пути. И как же радостно Сильвиус Хог принимал все эти проявления симпатии!

— Да-да, это она, друзья мои… Это моя маленькая Гульда, которую я привез из Дааля, — повторял он.

И, обернувшись, добавлял:

— А это ее брат Жоэль!

Потом шутливо просил:

— Смотрите не задушите их!

И он тряс рукою, онемевшей от множества крепких рукопожатий, поскольку она не была такой крепкой, как у Жоэля, которому тоже пришлось потрудиться на славу. Глаза профессора ярко блестели, хотя их и застилали легкие слезы волнения. Но вот факт, достойный внимания офтальмологов:[119] даже и слезы в его глазах излучали свет.

Депутату и его спутникам понадобилась добрая четверть часа и немало усилий, чтобы пересечь двор университета, войти в зал и разыскать стулья, приготовленные для них заранее. Наконец профессор уселся между своими юными друзьями.

В половине третьего на эстраде в глубине зала открылась дверь и оттуда вышел председатель бюро лотерей — внушительный, серьезный господин с типичной властной осанкой человека, призванного именно к председательству. Его сопровождали двое не менее серьезных ассистентов.[120] Вслед за ними появились шесть девочек, — все они были румяные, белокурые, голубоглазые, с пышными бантами в волосах и с теми красивыми руками невинных отроковиц, какими и подобает вытаскивать номера на розыгрыше лотереи.

Их появление вызвало гул в толпе, выразившей таким образом свое удовольствие при виде руководителей лотереи, а затем нетерпение от того, что они заставили себя ждать.

Девочек было шесть по числу урн, стоящих на столе, — из них-то и предстояло извлекать шесть номеров при каждом очередном розыгрыше.

Каждая из этих урн содержала номера с цифрами от нуля до девяти, представляющие собою единицы, десятки, сотни, тысячи, десятки и сотни тысяч, входящие в общее число миллион. Седьмая же урна отсутствовала, поскольку в этом тираже было принято следующее правило: если из всех шести урн одновременно вынимают нули, то они и означают этот миллион, — иными словами, выигрыш распределяется равномерно на все номера билетов.