Лотерейный билет № 9672

Обед и в самом деле был скоро подан; он оказался выше всяческих похвал, особенно одно блюдо — рыба из фьорда, начиненная душистыми травами, которую профессор отведал с явным удовольствием.

В половине первого экипаж, запряженный свежими лошадьми, забрал путников у гостиницы «Скандинавия» и неторопливо покатил вверх по главной улице Драммена.

Когда он поравнялся с неказистым, приземистым строением, угрюмо стоящим среди веселых соседних домиков, Жоэль вдруг гадливо передернулся и невольно вскрикнул:

— Сандгоист!

— Ага, стало быть, вот он каков, этот господин Сандгоист! — заметил Сильвиус Хог. — Физиономия у него и впрямь злобная.

Действительно, то был Сандгоист; он курил, стоя в дверях своего дома. Неизвестно, успел ли он узнать Жоэля, сидевшего на передней скамейке экипажа, который быстро скрылся за штабелями бревен и досок.

Промчавшись по дороге, обсаженной рябинами с тяжелыми кистями коралловых ягод, коляска въехала в густой сосняк, обрамляющий так называемую Райскую долину — величественную, необычайной красоты впадину, идущую уступами вниз до самого горизонта. В глаза путникам бросились сотни холмов и пригорков; чуть ли не у каждого на вершине красовалась либо вилла, либо хуторок. С наступлением вечера, когда экипаж, минуя обширные заливные луга, начал спускаться к морю, на его пути стали попадаться фермы; их ярко-красные стены резко выделялись на черно-зеленом фоне леса. И наконец путники увидели сам фьорд Христиании, в окружении живописных холмов, с его бесчисленными бухтами и заливами, миниатюрными портами, деревянными причалами, куда подходили и легкие лодки, и пассажирские пароходы.

В девять часов вечера — время, когда на этой широте еще совершенно светло, — старинная коляска въехала в город, будя грохотом колес уже дремлющие улицы.

Следуя указаниям Сильвиуса Хога, кучер остановился у гостиницы «Виктория». Там предстояло заночевать Гульде и Жоэлю. Комнаты им были сняты заранее. Сердечно попрощавшись с ними, профессор направился в свой дом, где его старые слуги Кэт и Финк с нетерпением ожидали хозяина.

Глава XVII

Христиания, которая считается крупнейшим городом Норвегии, выглядела бы в Англии или во Франции совсем небольшим городком. Если бы не частые пожары, она и доныне сохранила бы свой облик XI века. Свое современное летосчисление она ведет с 1624 года, когда король Кристиан полностью перестроил ее, дав городу вместо женского имени Опселе свое собственное. С тех пор Христиания и носит имя своего царственного зодчего. Ныне это аккуратно распланированный город с широкими прямыми улицами и ровными рядами домов, сложенных из белого камня или красного кирпича. Посреди довольно красивого парка возвышается королевский дворец Оскарслот — обширное квадратное здание без определенного стиля. Там и сям высятся церкви, чье скромное внутреннее убранство вряд ли способно отвлечь верующих от их благочестивых мыслей. И наконец, здесь имеется несколько общественных зданий и заведений, а кроме того, огромный рынок под купольной крышей, куда свозятся все иностранные и местные продукты питания.

В целом городской ансамбль не вызывает особого интереса. Зато беспредельного восхищения заслуживает его местоположение в котловине, окруженной горными хребтами, столь разнообразными по красоте, что они являют собой поистине роскошную оправу для города. Если центральная часть Христиании с современными богатыми кварталами расположена на почти плоской равнине, то окраины, образующие род касбы,[109] карабкаются вверх по взгорьям; здесь обитает народ победнее, и домишки, деревянные либо кирпичные, отличаются грубой, кричащей раскраскою, скорее тревожащей, нежели чарующей взгляд.

Не следует думать, что слово «касба», привычное для африканских городов, не может быть приложимо к северной Европе. Взять Христианию: разве не походят ее портовые кварталы на тунисские, марокканские, алжирские? И хотя здесь не сыщешь тунисцев, марокканцев и алжирцев, все-таки местное пестрое, постоянно меняющееся население вполне стоит того, что обитает на севере Африки.

Одним словом, как и всякий город, чье подножие омывается морем, а голова высится над изумрудно-зелеными холмами, Христиания необыкновенно красочна. Не будет преувеличением сравнить ее залив с Неаполитанскою бухтой. Так же, как и берега Сорренто и Кастелламаре, ее побережье усеяно виллами и шале, полускрытыми темной зеленью ельников и той легкой дымкой, что придает им типичный «туманный» характер гиперборейских[110] краев.

Итак, Сильвиус Хог вернулся в родную Христианию. Правда, возвращение это произошло в условиях, которые он и предвидеть не мог, начиная свое путешествие. Ну что ж, не беда, если оно и прервалось столь необычным образом, — он довершит его в следующем году! А сейчас нужно было заняться делами Жоэля и Гульды Хансен. Он не поселил их у себя в доме, по его словам, лишь потому, что для этого требовалось подготовить две комнаты. Разумеется, его старые слуги Финк и Кэт оказали бы гостям самый радушный прием. Но для этого нужно было много времени. Вот почему профессор предпочел поселить их в гостинице «Виктория», особо рекомендовав хозяину этих постояльцев. А рекомендация депутата стортинга Сильвиуса Хога стоила того, чтобы оказать им исключительное внимание.

Однако, прося о таком обслуживании, какое предоставили бы ему самому, профессор поостерегся назвать в «Виктории» имена своих гостей. Сохранить их инкогнито казалось ему вполне благоразумным и в отношении Жоэля, и, главное, Гульды Хансен. Известно, какая шумиха поднялась вокруг девушки и как она могла досадить ей здесь, в городе. Лучше было никому не знать о ее приезде в Христианию.

Они договорились встретиться назавтра к обеду, иначе говоря, между одиннадцатью и двенадцатью часами дня.

Дело в том, что Сильвиусу Хогу предстояло уладить кой-какие проблемы, обещавшие занять все утреннее время, и он должен был прийти за своими юными друзьями, как только все закончит. После чего они уже не расстанутся до самого тиража, который состоится в три часа пополудни.

Проснувшись, Жоэль тотчас поспешил к сестре. Она уже оделась и ждала его в своей комнате. Решив отвлечь сестру от тягостных мыслей, которые нынче должны были особенно печалить ее, он предложил прогуляться по городу. Гульда, в свою очередь, не желая огорчать брата, согласилась, и они побрели наугад по улицам.

Было воскресенье. В противоположность чинной тишине, типичной для северных городов по воскресным дням, когда гуляющих почти не видно, нынче на улицах царило необычное оживление. Их заполняли горожане, отказавшиеся сегодня от поездки в деревню, и деревенские жители, хлынувшие в столицу из окрестных селений. По местной железной дороге, обслуживающей район Христиании, пустили даже дополнительные поезда, столько любопытных и прямо заинтересованных лиц привлекла популярная в народе Школьная лотерея.

Вот отчего люди шли по улицам города целыми семьями, даже целыми деревнями, — все с тайной надеждой, что поездка их не окажется бесплодной. Подумать только! Ведь распродан был миллион билетов: сколько же славных людей могли выиграть хотя бы сто или двести марок и, благословляя судьбу, вернуться обратно в свои жалкие домишки или на бедные хутора!

Покинув гостиницу «Виктория», Жоэль и Гульда первым делом спустились к набережной, которая полукружием огибала восточную оконечность бухты. Здесь, у воды, народу было поменьше, люди теснились главным образом в кабачках, где пиво и водка, подаваемые полными кружками и не менее полными стаканами, освежали пересохшие от постоянной жажды глотки.

Пока брат с сестрой пробирались между лавками, грудами бочек и штабелями ящиков самого различного назначения, глаза их были прикованы к кораблям, стоящим у причала и на рейде. Наверняка какие-нибудь из них приписаны к бергенскому порту, куда «Викену» уже не суждено вернуться.

— Оле!.. Бедный мой Оле!.. — прошептала Гульда.

Жоэль поспешил увести сестру подальше от гавани, в верхние кварталы города. Но там, на улицах и на площадях, посреди оживленно толкующих групп людей, им пришлось выслушать немало слов, прямо их касающихся.

— Ну как же! — заявлял один из беседующих. — За этот номер девять тысяч шестьсот семьдесят два им ведь предложили целых десять тысяч марок!

— Десять тысяч? — восклицал другой. — А я слыхал, будто давали не меньше двадцати!

— А господин Вандербильд из Нью-Йорка дошел аж до тридцати!

— Господа Беринги из Лондона — до сорока!

— А господа Ротшильды из Парижа покупали за шестьдесят тысяч!

Читатели знают, насколько достоверны все эти преувеличения, столь охотно распространяемые толпой. Еще немного, и цена билета превзошла бы размеры главного выигрыша!

Но если авторы новостей не сходились в вопросе о предложенных Гульде суммах, то все они вполне единодушно оценивали козни ростовщика из Драммена.

— Ну и гнусный же мошенник Сандгоист! Как было не пожалеть таких славных людей!

— Да его уж давно знает весь Телемарк, это ведь не первая его проделка!

— Говорят, он выложил за билет кругленькую сумму, а покупателя-то на него и не нашлось.

— Верно! Никто не захотел с ним якшаться.

— И неудивительно! Билет был хорош, только пока им владела Гульда Хансен!

— Ясное дело! В лапах Сандгоиста он и гроша ломаного не стоит!

— Так ему и надо! Пускай потеряет те пятнадцать тысяч, что выложил за него!

— А вдруг этому негодяю достанется главный выигрыш!

— Ему-то!.. Ну уж вы скажете!

— Такое было бы совсем несправедливо! Во всяком случае, пусть поостережется соваться нам на глаза!

— Верно, уж мы его встретим по-свойски!

Вот каково было всеобщее мнение о Сандгоисте. Впрочем, по этой ли, по другой ли причине, ростовщик как будто не намеревался приезжать на розыгрыш лотереи: мы уже знаем, что накануне он еще находился у себя дома, в Драммене.

Гульда пришла в крайнее замешательство, она тяжело опиралась на руку брата, который старался побыстрее миновать беседующих и не вслушиваться в их речи; оба вдруг испугались, что многочисленные доброжелатели из толпы узнают их и, чего доброго, вздумают приветствовать.

Они питали смутную надежду повстречать где-нибудь на улице Сильвиуса Хога. Но этого не случилось. Однако по нескольким замечаниям, оброненным в толпе на площади, они поняли, что о возвращении профессора в Христианию уже стало известно. С утра его видели шагающим по городу с озабоченным видом человека, у которого нет ни минуты свободной ни для расспросов, ни для ответов; путь его лежал то в сторону порта, то в Министерство морского флота.

Конечно, Жоэлю достаточно было спросить у любого прохожего, где живет профессор Сильвиус Хог, и ему тотчас поспешили бы указать его дом или даже проводили бы. Но он побоялся проявить назойливость и, поскольку встреча их была назначена в гостинице, решил вернуться именно туда.

Да и Гульда в половине одиннадцатого попросила брата о том же. Она чувствовала себя усталой и разбитой, к тому же пересуды толпы, где то и дело звучало ее имя, сильно расстроили ее.

Вернувшись в «Викторию», она тотчас поднялась в свою комнату, чтобы дождаться там прихода Сильвиуса Хога.

Что же касается Жоэля, то он остался в вестибюле гостиницы. Зайдя в читальный салон, он машинально принялся перелистывать газеты Христиании.

Вдруг лицо его покрылось бледностью, взгляд помутился и газета выпала из рук.

В «Morgen Blad», среди новостей с моря, он прочел следующее сообщение, поступившее с Ньюфаундленда:

«Сторожевой корабль «Телеграф», прибыв в предполагаемый район кораблекрушения шхуны «Викен», не обнаружил там никаких следов бедствия. Поиски на Гренландском побережье также не дали никаких результатов. Следовательно, можно утверждать с полной уверенностью, что ни одному члену экипажа «Викена» спастись не удалось».

Глава XVIII

— Здравствуйте, господин Бенетт! Мне всегда приятно пожать вам руку, когда представляется такой случай!

— А для меня это всегда почетно, господин Хог!

— Приятно, почетно, почетно, приятно… что ж, одно стоит другого, не правда ли? — весело отвечал профессор.

— Я вижу, ваше путешествие по Норвегии завершилось благополучно?

— Оно еще не завершено, оно лишь окончено в нынешнем году, вот так-то, господин Бенетт.

— Ну что ж, господин Хог, расскажите мне о тех славных людях, с которыми вы свели знакомство в Даале.

— Они и в самом деле славные, славные и мужественные, и то и другое.

— Судя по тому, что пишут в газетах, они достойны всяческого сожаления.

— Это правда. Мне никогда не приходилось видеть, чтобы несчастья столь упорно преследовали одну и ту же семью.

— Да, вы правы, господин Хог. Сперва эта беда с «Викеном», потом дело с мошенником Сандгоистом.

— Вот именно, с гнусным мошенником, господин Бенетт.

— В конечном счете Гульда Хансен поступила правильно, обменяв свой билет на закладную под дом.

— Вы находите? А почему вы так думаете, господин Бенетт?

— Ну как же — получить пятнадцать тысяч марок за почти несбыточный шанс…

— Ах, вы рассуждаете как практичный человек и негоциант! — возразил профессор. — Но можно ведь взглянуть на эту сделку и с другой стороны, а именно, со стороны сентиментальной, а чувства не поддаются трезвому расчету.

— Разумеется, господин Хог, но позвольте мне заметить, что ваша протеже, вероятно, получила за свои чувства сполна!

— Откуда вы знаете?

— Да вы прикиньте сами! Что представлял из себя этот билет? Один шанс на выигрыш из миллиона.

— Вы правы, это очень мало, это ничтожно мало!

— Вот люди очнулись от своей горячки и пораскинули мозгами. А теперь говорят, что Сандгоист, который купил билет, надеясь разбогатеть на нем, не может найти покупателя.

— Похоже на то, господин Бенетт.

— Вот выйдет скандал, если этот чертов ростовщик все-таки сорвет главный выигрыш!

— Да, вы не преувеличили, выйдет именно скандал, и прегромкий!

Говоря это, Сильвиус Хог прохаживался по магазину или, вернее, по базару господина Бенетта, столь известному и в Христиании, и по всей Норвегии. И в самом деле, чего только здесь не было! Коляски и повозки — целыми дюжинами, сундучки и поставцы для провизии, корзины с винами, штабеля ящиков с консервами, одежда и снаряжение для туристов, даже путеводители, описывающие всевозможные маршруты — от самых затерянных селений Финмарка до Лапландии, да что там! — даже до Северного полюса! И это еще далеко не все! Знайте, что господин Бенетт предлагал любителям естествознания различные образцы минералов и руд, чучела любых птиц, пресмыкающихся и прочих представителей норвежской фауны.[111] И нелишним будет сообщить также, что именно здесь вы могли бы увидеть самую полную коллекцию драгоценностей и безделушек в национальном стиле.

Так что этот господин был добрым гением[112] туристов, желавших посетить Норвегию, — гением поистине универсальным, без которого Христиании трудно было бы обойтись.

— А кстати, господин Хог, — сказал он, — надеюсь, вы нашли в Тиннусете коляску, которую заказывали у меня?

— Поскольку я ее заказывал, господин Бенетт, я был совершенно уверен, что найду ее там, и действительно нашел точно в условленное время!

— Ну, вы мне льстите. Однако, судя по вашему письму, вы путешествовали втроем…

— Верно, втроем.

— И эти люди… ваши спутники…

— Они прибыли вчера вечером вместе со мною, в добром здравии, и теперь ждут меня в гостинице «Виктория», куда я сейчас и отправлюсь.

— Это уж не они ли?..

— Именно, именно… Но, прошу вас, не говорите никому. Я не хотел бы, чтобы из-за их приезда поднялся шум, по крайней мере, сейчас.

— Бедная девушка!

— Да… она много выстрадала.

— И вам захотелось, чтобы она присутствовала на розыгрыше, хотя у нее уже нет билета, завещанного женихом?

— Это не мое желание, господин Бенетт, — так захотел Оле Камп, и я скажу вам то же, что и всем остальным: нужно уважать последнюю волю погибшего.

— О, я уверен: все, что вы делаете, разумно и правильно, дорогой господин Хог!

— Теперь вы мне льстите, дорогой господин Бенетт?

— Нет, но какое счастье, что семья Хансен повстречала вас на своем пути.

— Ба! Для меня еще большее счастье, что я повстречал семью Хансен на своем!

— Я вижу, у вас по-прежнему доброе, великодушное сердце.

— Господин Бенетт, коли у человека есть сердце, пусть лучше оно будет добрым и великодушным, чем наоборот, вы согласны?

И Сильвиус Хог сопроводил сей ответ почтенному торговцу сияющей улыбкой.

— Надеюсь, — продолжал он, — вы не думаете, что я сюда явился в поисках комплиментов?[113] Меня привело к вам одно дело.

— К вашим услугам, господин Хог.