Лотерейный билет № 9672

— Да, Гульда, останьтесь! — приказал он. — Вы еще не сказали последнего слова, и, если я настаиваю на продаже билета, то, поверьте, имею на это право. Впрочем, я вижу, что неясно выразился или, скорее, что вы меня плохо поняли. Очевидно, что шансы билета на выигрыш не могли возрасти в силу того факта, что он был закупорен в бутылку рукою терпящего бедствие и что бутылку эту столь удачно выловили в море. Но разве можно спорить с безумцами? Они готовы на все, лишь бы завладеть этим волшебным билетом. Они жаждут купить его и не успокоятся, пока не добьются своего. И вот я повторяю: это выгодное дело, и я приехал предложить вам прибыльную сделку.

— Трудновато же вам будет договориться с моей сестрой, сударь, — иронически ответил ему Жоэль. — Вы ей толкуете о сделке, а она вам — о чувствах, вы говорите на разных языках.

— Все это пустая болтовня, молодой человек, — отрезал Сандгоист, — и когда я закончу объяснения, вы убедитесь, что дело это выгодно сколько для меня, столько и для нее самой. Добавлю, что оно в равной мере окажется выгодным и для ее матери, которая прямо в нем заинтересована.

Жоэль и Гульда переглянулись. Неужели они наконец узнают то, что фру Хансен так упорно скрывала?

— Итак, я продолжаю, — сказал Сандгоист. — Я не претендую на покупку билета по той цене, которую заплатил за него Оле Камп. Отнюдь! Разумно это или неразумно, ныне стоимость его возросла. И я готов понести некоторые расходы, чтобы стать его обладателем.

— Но ведь вам же сказали, — возразил Жоэль, — что Гульда отвергла предложения наверняка более выгодные, чем ваше.

— Да неужто?! — воскликнул наглый визитер. — Более выгодные предложения! Скажите на милость! А разве вам известны мои?

— Каковы бы они ни были, моя сестра отказывает вам, и я ее одобряю.

— Но с кем же я все-таки имею дело, с Жоэлем или с Гульдой Хансен?

— Моя сестра и я — одно целое, — ответил юноша. — Вы, может быть, не знали этого, ну так узнайте сейчас!

Ничуть не обескураженный, Сандгоист только пожал плечами. Потом он продолжил, как человек, абсолютно уверенный в своих доводах:

— Когда я говорил о цене билета, мне следовало разъяснить, что я готов предложить вам такие условия, какие Гульда, в интересах своей семьи, не сможет отвергнуть, как бы ей этого ни хотелось.

— Ах, вот как?!

— Да! А теперь, мой милый, объявляю вам, что я приехал в Дааль вовсе не для того, чтобы умолять вашу сестрицу уступить мне этот билет. Нет, тысяча чертей, нет и нет!

— Тогда зачем же?

— Я не просить приехал, а требовать! Да-да, я требую!

— А по какому праву? — вскричал Жоэль. — По какому праву вы, чужак, осмеливаетесь говорить таким тоном в доме моей матери?

— А по такому праву, — ответил Сандгоист, — по которому каждый человек может говорить все, что хочет и когда хочет, в своем собственном доме!

— В собственном доме?!

И Жоэль, вне себя от возмущения, бросился к Сандгоисту, который, не будучи пугливого нрава, все же торопливо выбрался из кресла. Но Гульда удержала брата; тем временем фру Хансен, спрятав лицо в ладонях, медленно отошла на другой конец зала.

— Братец!.. Взгляни на нее! — крикнула девушка.

Жоэль резко обернулся, и при виде матери вся его ярость вмиг угасла. Одного взгляда на фру Хансен было достаточно, чтобы понять: она находится в полной власти негодяя.

А тот, заметив колебания юноши, сразу воспрянул духом и вернулся на свое место.

— Да, я у себя в доме! — еще более угрожающе объявил он. — После смерти своего супруга фру Хансен пускалась в различные аферы,[96] которые кончились крахом, и потеряла те немногие деньги, что он оставил ей. Пришлось занимать у одного банкира в Христиании. А в залог она предложила вот этот дом, оцененный в пятнадцать тысяч марок, и получила заем под обязательство, оформленное по всем правилам, которое я, Сандгоист, и выкупил у ее заимодавца. И теперь гостиница принадлежит мне или, вернее, будет принадлежать очень скоро, если долг не будет возвращен в срок.

— Какой же это срок? — спросил Жоэль.

— Двадцатое июля, через восемнадцать дней, — ответил гость. — И в указанный день, понравится вам это или нет, я стану здесь хозяином!

— Вы станете здесь хозяином только тогда, когда вам не уплатят в срок! — возразил молодой человек. — А до тех пор я запрещаю вам говорить таким тоном в присутствии моей матери и сестры!

— Он мне запрещает! Мне! — заорал Сандгоист. — А вот осмелится ли его мать запретить мне что бы то ни было?

— Да говорите же, матушка! — взмолился Жоэль, подойдя к матери и пытаясь развести руки, которыми она закрывала лицо.

— Братец, братец! — вскричала Гульда. — Пожалей ее… прошу тебя, успокойся!

Фру Хансен, в отчаянии склонившая голову, не осмеливалась взглянуть на сына. Увы! Все сказанное было правдой: в течение нескольких лет после смерти мужа она пускалась в разные сомнительные предприятия, надеясь таким образом приумножить свое скромное состояние. Но малая толика денег, которыми она располагала, быстро обратилась в ничто, и вскоре ей пришлось решиться на разорительный заем. А теперь залоговое обязательство попало в лапы Сандгоиста из Драммена, известного всей стране бессердечного, жестокого ростовщика.[97] Фру Хансен впервые увидела его в тот день, когда он явился в Дааль, желая воочию оценить стоимость гостиницы.

Так вот она — тайна, довлевшая над жизнью фру Хансен! Вот чем объяснялось ее поведение, ее неприступная замкнутость и нежелание довериться своим детям! Вот отчего она чуждалась их: ей было стыдно признаться в том, что она разрушила их будущее.

Гульде даже страшно было представить, что их теперь ждет. Да, Сандгоист вполне мог командовать и навязывать им свою волю. Ведь через две недели билет, который он намерен купить, потеряет свою ценность, и, если она не уступит его, их ожидает разорение, дом будет продан, а семья Хансен останется на улице без гроша. Им грозит нищета.

Девушка боялась взглянуть на брата. Но тот, исполненный гнева, не думал о предстоящем несчастье. Он видел перед собою только Сандгоиста: если этот человек опять заговорит таким наглым тоном, он, Жоэль, не сможет больше владеть собой.

А ростовщик, вообразив себя хозяином положения, дал волю грубой бесцеремонности.

— Я желаю получить этот билет, и я его получу! — повторил он. — А в обмен я предлагаю не деньги, разумеется, да и кто определит истинную стоимость билета? — но отсрочку платежа по обязательству, подписанному фру Хансен, на год… даже на два!.. Ладно, Гульда, так и быть, назовите срок сами!

Девушка, чье сердце разрывалось от боли, не в силах была ответить. Это сделал за нее брат, воскликнув:

— Билет Оле Кампа не может быть продан Гульдой Хансен! На что бы вы ни замахивались, чем бы ни грозили, моя сестра отказывается это сделать! А теперь уходите!

— Уйти! — закричал негодяй. — Ну нет, я отсюда не уйду! Если вам этого мало… я предложу больше!.. Да, да!.. Я предложу за билет… предложу… предложу…

Похоже было, что Сандгоист и впрямь жаждал завладеть билетом, — вероятно, он истово верил в то, что дело это крайне выгодное. Он бросился к столу, где стояла чернильница с пером, схватил лист бумаги и миг спустя объявил:

— Вот что я предлагаю!

Это была расписка на сумму, которую задолжала фру Хансен и в обмен на которую он возвращал ей дом в Даале.

Умоляюще стиснув руки, почти коленопреклоненная, фру Хансен взглядом заклинала дочь.

— А теперь давайте билет! — заключил Сандгоист. — Я хочу получить его… немедленно… сейчас же!.. Я не уеду без него из Дааля! Я хочу его, Гульда!.. Я хочу его!

И он двинулся к бедной девушке с таким видом, словно намеревался обыскать ее, чтобы вырвать билет Оле.

Этого Жоэль стерпеть не мог, тем более что он услышал возглас сестры:

— Братец!.. Братец!..

— Да уберетесь ли вы наконец! — закричал он.

И, поскольку Сандгоист не останавливался, Жоэль было кинулся на него, как вдруг Гульда сказала:

— Матушка, вот билет!

И пока фру Хансен, проворно схватив его, обменивала на расписку Сандгоиста, Гульда в полуобмороке упала в кресло.

— Гульда, Гульда! — воскликнул Жоэль. — Опомнись! Ах, сестра, что ты наделала!

— Что она наделала? — отозвалась фру Хансен. — Не упрекай ее, Жоэль! Это я во всем виновата! Да, я одна! Я хотела умножить деньги вашего отца в ваших интересах, а вместо этого разорила вас, навлекла нищету на этот дом… Но Гульда спасла всю семью… Вот что она сделала… Благодарю тебя, Гульда… благодарю!

Сандгоист все еще стоял рядом. Жоэль оглянулся на него.

— Вы еще здесь?! — вскричал он.

Подбежав к ростовщику, он схватил его, приподнял и, не обращая внимания на вопли и сопротивление, вышвырнул прочь, за дверь.

Глава XV

Вечером следующего дня Сильвиус Хог вернулся в Дааль. Он ни словом не обмолвился о своей поездке в Берген, и никто так и не узнал, что он побывал там. Пока розыски не дадут каких-нибудь результатов, профессор не хотел сообщать о них семье Хансен. Он попросил адресовать все письма и депеши[98] из Бергена и Христиании ему лично, в гостиницу, где собирался следить за дальнейшим ходом событий. Надеялся ли он на благоприятный исход? Да, надеялся, но теперь приходилось признать, что это было лишь смутное предчувствие, и ничего более.

Едва переступив порог гостиницы, профессор заметил, что в его отсутствие случилось нечто серьезное. Поведение Гульды и Жоэля явно свидетельствовало о том, что между ними и их матерью произошло решительное объяснение. Какое же новое несчастье обрушилось на семью Хансен?

Молчание брата и сестры тяжко удручало Сильвиуса Хога. Он проникся к ним столь искренними отеческими чувствами, что не смог бы привязаться сильнее и к собственным детям. Ему очень не хватало их во время короткой отлучки, как, вероятно, и им не хватало его.

«Они расскажут мне, в чем дело, — думал он. — Непременно расскажут! Ведь я — член их семьи!»

Да, теперь Сильвиус Хог полагал, что обрел право вмешиваться в личную жизнь своих юных друзей, знать, отчего Жоэль и Гульда выглядят еще более несчастными, чем до его отъезда. И он не замедлил выяснить это.

В самом деле, брат и сестра собирались поведать о своей беде этому добрейшему человеку, которого полюбили как отца. Они только ждали, чтобы он сам начал разговор. В течение последних двух дней они чувствовали себя одинокими и покинутыми, тем более что Сильвиус Хог не сообщил, куда едет. Никогда еще время не тянулось так невыносимо медленно! Им и в голову не приходило, что отлучка была связана с поисками «Викена» и что Сильвиус Хог скрыл от них цель поездки, боясь причинить лишнюю боль в случае неудачи.

И каким необходимым стало для них теперь присутствие профессора! Как нужно было им видеть его, советоваться с ним, да просто слышать его успокаивающий, уверенный, бодрый голос! Но, с другой стороны, как осмелиться описать ему сцену, произошедшую между ними и ростовщиком из Драммена, признаться в том, что фру Хансен разорила их семью?! Что подумает их старший друг, узнав, что Гульда рассталась с билетом и что мать использовала его, чтобы избавиться от мертвой хватки безжалостного кредитора?![99]

И все же Сильвиус Хог узнал все. Неизвестно, кто заговорил первым — сам он, Жоэль или его сестра. Да это и не важно! Главное, профессор был посвящен в курс дела, в положение фру Хансен и ее детей. Через две недели ростовщик выбросил бы их из гостиницы на улицу, если бы они не погасили долг ценою этого билета.

Итак, Сильвиус Хог выслушал грустный рассказ Жоэля.

— Нельзя было отдавать билет! — вырвалось у него сперва. — Нет, ни в коем случае нельзя было!

— Но как я могла не отдать, господин Сильвиус?.. — ответила глубоко взволнованная девушка.

— Да… да, конечно!.. Вы не могли поступить иначе!.. И, однако… Ах, если бы я был при этом!..

Как поступил бы профессор Сильвиус Хог, будь он при этом? Он ничем не объяснил свои слова и лишь добавил:

— Да, милые мои Гульда и Жоэль, в сущности, вы лишь исполнили свой долг! Но меня просто бесит, что этот Сандгоист воспользуется суеверными ожиданиями людей и выжмет из билета бедняги Оле максимальный барыш для себя. И все же смешно, глупо, нелепо верить в то, что именно этот номер обязательно будет отмечен благосклонностью судьбы! Нет, если хорошенько подумать, я на вашем месте не отдал бы билета. Если уж Гульда отказала в нем Сандгоисту, то не должна была отдавать его и своей матушке.

Брат и сестра не нашлись что ответить на эти упреки. Уступая билет фру Хансен, Гульда следовала велению дочернего долга, — можно ли было порицать ее за такой поступок?! И ведь пожертвовала она не билетом, чьи шансы на выигрыш представлялись более чем сомнительными, нет! — она пожертвовала последней реликвией,[100] напоминающей о женихе, и тем самым нарушила его волю.

Но теперь делать было уже нечего. Билетом завладел Сандгоист. Он принадлежал ему. А ростовщик, конечно, продаст его с аукциона.[101] Подумать только: этот алчный скряга набьет свою мошну с помощью трогательного прощального привета погибшего моряка! Нет, Сильвиус Хог не мог мириться с этим!

Вот почему в тот же день он пожелал переговорить по этому поводу с фру Хансен: конечно, разговор этот ничего уже не мог изменить, но необходимость в нем назрела давно. Впрочем, фру Хансен показала себя весьма практичной женщиной, несомненно, наделенной в большей степени здравым смыслом, нежели материнской любовью.

— Вы, верно, осуждаете меня, господин Хог? — спросила она, дав сперва профессору выговориться вволю.

— Разумеется, фру Хансен.

— Если вы порицаете ту опрометчивость, с какою я бросилась в спекуляции, разорив своих детей, то вы правы. Но если вы упрекаете меня в том, каким образом я избавилась от угрозы разорения, то вы неправы. Что вы на это скажете?

— Ничего.

— Посудите сами, можно ли было отказаться от предложения Сандгоиста. Ведь он в конечном счете уплатил пятнадцать тысяч марок за ничего не стоящую бумажку. Я еще раз спрашиваю вас, можно ли было отказаться?

— И да и нет, фру Хансен.

— Двух ответов быть не может, только «нет»! Не будь положение столь безнадежным — по моей вине, я это признаю! — я поняла бы отказ Гульды!.. Да, я поняла бы, почему она не хочет расставаться с билетом, полученным из рук Оле Кампа. Но ведь через несколько дней нас выгнали бы из дома, где родились мои дети, где умер мой муж, так неужто же вы, господин Хог, поступили бы на моем месте иначе?

— Да, фру Хансен, да!

— Как же вы поступили бы?

— Я бы испробовал все возможное, лишь бы не жертвовать билетом, который попал к моей дочери при подобных обстоятельствах!

— Разве обстоятельства эти помогут делу?

— Это никому не известно, ни вам, ни мне.

— Да нет, господин Хог, напротив, очень даже хорошо известно. Билет этот — всего лишь билет, у которого всего лишь один шанс из миллиона выиграть что-либо. И оттого, что он побывал в бутылке, подобранной в море, шансов этих больше не станет.

Сильвиус Хог не нашелся с ответом на этот вполне разумный довод. Поэтому он обратился к сентиментальной[102] стороне дела, сказав:

— Положение таково: в момент кораблекрушения Оле Камп завещал Гульде единственное свое достояние. И даже просил присутствовать на розыгрыше с билетом в руке, если тот каким-нибудь чудом попадет к ней. А теперь у нее нет этого билета.

— Если бы Оле Камп вернулся, — ответила фру Хансен, — он, не колеблясь, уступил бы билет Сандгоисту.

— Возможно, — согласился ее собеседник, — но только он один имел бы право решать это. Что же вы ответите ему, если он не погиб, если он спасся от смерти, если он вернется… завтра… или сегодня?

— Оле не вернется, — глухо произнесла фру Хансен. — Он погиб, господин Хог, и погиб безвозвратно.

— Этого пока утверждать нельзя, фру Хансен! — вскричал профессор с необычайной силой убеждения. — Начаты весьма серьезные поиски потерпевших бедствие! И они могут увенчаться успехом, да-да, успехом, еще до того, как состоится тираж лотереи. Стало быть, вы не имеете права говорить о смерти Оле Кампа, пока мы не получим неопровержимых доказательств тому, что он погиб, утонув вместе с «Викеном». И если я сейчас не сообщаю об этом вашим детям, то лишь потому, что не хочу подавать им надежду, которая может вылиться в тяжкое разочарование. Но вам, фру Хансен, я скажу все, что думаю. Я не верю, что Оле мертв, нет, я не могу в это поверить!.. Не могу и не хочу!..

В области чувств фру Хансен нелегко было тягаться с профессором. Она смолчала и, хотя была нетипичной норвежкой во всем, что касалось суеверий, все же испуганно вздрогнула и втянула голову в плечи, словно Оле Камп и впрямь вот-вот должен был предстать перед нею.

— Во всяком случае, — продолжал Сильвиус Хог, — до того, как распорядиться билетом Гульды, вы обязаны были сделать одну очень простую вещь, фру Хансен, а вы ее не сделали.

— Что же это за вещь, господин Хог?

— Вам следовало сперва обратиться за помощью к друзьям — друзьям вашей семьи. Они, верно, не отказали бы в помощи, либо перекупив у Сандгоиста ваше обязательство, либо предоставив вам необходимую сумму для уплаты по нему.

— Господин Хог, у меня нет друзей, к которым я могла бы обратиться с такой просьбой.

— Нет, есть, фру Хансен, по крайней мере, я знаю одного, и он сделал бы это не раздумывая, да притом в знак признательности.

— Кто же это?