Тёмные самоцветы

— Именно ты. Этим летом. Письмо вручил Стефану торговец одеждой. — Никодемиус с удовольствием цедил фразы, наслаждаясь бессильным гневом боярина. — Интересно, для чего оно послано? Чтобы обрести сильного союзника за спиной своего государя? А взамен пообещать Польше покорство Руси? Чтобы шляхта руками русичей урезонила турок? В том, скажи, княже, была твоя цель?

— Это предательство, а я предан Ивану, и слова твои ложны. — Руки князя судорожно сжимались, глаза полыхали. — Если ты опять повторишь их, я кликну опричников — и тебя сведут к живодерам.

— Как и любого, не важно, знатного или нет, московита, стоит Ивану мигнуть. По его прихоти тут каждого могут казнить, разорить, вздернуть на дыбу. Так было всегда. А теперь кто знает, что он замыслит? — Никодемиос с большим прилежанием оглядел свои руки. — Как оберечься от капризов безумца? Их ведь разумом не постичь.

Шуйский знал, что в ответ на подобные речи ему следует велеть дворне стащить грека в тюрьму, но он подумал о Юрке, о детях и неохотно сказал:

— Безумен Иван или нет, он все равно наш господин. В нем средоточие всех наших чаяний и защита от происков недругов: шведов, поляков, татар. Если Польша опять зашевелится, кто заступит ей путь? Царь Иван, вкруг которого соберется несчетное войско.

— Ох, соберется ли? — вздохнул иронически грек. — Ратники разбегутся, услышав его причитания. Кто их вернет в строй, кто воодушевит? Кто поведет на ворога? Может, наследник? — Никодемиос ехидно прищурился и устремил взор на князя. — Как полагаешь, Федор любезен войскам?

— У нас много славных воителей, — глядя себе под ноги, сказал Анастасий. — Царь-батюшка может выбрать любого. Ему незачем подвергать свое чадо опасности. — Он выпрямился. — Я сам, если доведется, сумею возглавить рать.

Никодемиос оскорбительно засмеялся.

— Не сомневаюсь, боярин. Но царь окажет себя совсем слабоумным, если доверит командование тебе. Твой меч спознается с его шеей еще до вечерних колоколов. — Хохоток грека походил на кудахтанье. — Княже, не злись. Я знаю, к чему ты стремишься. К скипетру и короне. У вас, у Шуйских, на уме лишь одно.

— Желание послужить отечеству и престолу, — заявил Анастасий, оправившийся от первого потрясения. Он поостыл, но продолжал выказывать возбуждение, провоцируя грека на необдуманные ходы. Игра все более занимала его — рискованная, но сулящая множество выгод.

— Несмотря на то, что Федор больше ценит колокольные перезвоны, чем супружеские услады? Да неужели ты станешь служить и такому царю? — Грек встал со стула. — Боярин, опомнись. Когда придешь в чувство, дай знать. Иерусалим в эти смутные времена для тебя лучший союзник, и твой брат это понимает. Ибо Иерусалим — средоточие православия, а значит, и власть.

— Власть — это Русь, а в ней — Иван Грозный, — отрезал Шуйский, намеренно употребив самое мрачное и зловещее из прозвищ царя.

— Грозный? Едва ли. Конечно, он был таковым. Но прежнее не вернется. — Никодемиос потеребил пальцами мех оторочки плаща. — Не все ли едино, чем тешатся русские государи — игрой самоцветов или колокольными звонами? — ехидно осведомился он. — Одно стоит другого. Будьте признательны, что Стефан Баторий стоит, где стоял, а не движется на Москву. Надежда, которую в вас вселяет Иван, изначально порочна. Ты видишь царя, ты знаешь, как он ведет себя ныне. Как уставляется в пустоту, объявляя, что зрит свое окровавленное чадо. Как рыдает во мраке ночи, моля Господа положить предел его жизни. Ты понимаешь, чем это чревато, и все же не хочешь тому воспротивиться?

— Нет, поскольку у царя есть наследник. Я присягал и не отрекусь от присяги, — заявил Анастасий, внезапно похолодев. Грек проницателен. Если ему откроется, как далеко идут его, Шуйского, планы, то он, Шуйский, станет пешкой в руках иерусалимского патриарха. Страшно даже подумать, куда это все заведет.

— Федор Иванович никогда не взойдет на престол, — возразил Никодемиос. — Царского скипетра ему не подъять. У него в голове нет и двух связных мыслей. Он плохо говорит, когда не молчит. Возможно, у Ивана достанет рассудка, чтобы назначить регента. А ну как этого не случится? Федор совсем растеряется, он ни к чему не способен. Конечно, жена его довольно умна, но она женщина и наполовину татарка. Знать восстанет, и править ей не дадут.

— Эти слова, грек, могут стоить тебе шкуры, — уронил веско князь. — Если я укажу на тебя.

— Ты не осмелишься. — Гость побледнел. — Я в таком случае укажу на тебя. И на всех твоих домочадцев.

Теперь фыркнул Шуйский. Резко, словно стегнул ремешком.

— Укажешь? Но ты — чужеземец, а я — знатный боярин, — доверительно сообщил он. — Тебе не поверят. Чужеземцы у нас никто, прах и пыль. Особенно те, что возводят напраслину на царя и царевича. Кожу с тебя начнут спускать очень медленно, чтобы кровь не сошла слишком быстро. Ты будешь долго корчиться на крюке.

— Не думаю. — Никодемиос усмехнулся, хотя лоб его покрыла испарина, а голосу не хватало дыхания. — Мне ведомо нечто, способное смутить в Москве многих.

— Что ж, опричники позабавятся, но это тебе не поможет. — Анастасий склонил голову набок. — Впрочем, возможно, я и не выдам тебя. Если тебе удастся убедить меня, что это разумно. — Он чуть подался вперед, наслаждаясь смятением грека. — Скажи, почему в Иерусалиме решили, что письмо Баторию послал именно я?

— Мм… — поморщился Никодемиос. — Ладно, скажу. Некий московский священник сообщил патриарху, что видел его и что оно вышло из этого дома. У нас нет причин не верить ему, ведь прежде все подтверждалось. — Он старался держаться спокойно, но душой трепетал. Шуйский уперся, с ним нету сладу. Дичь ускользнула, и стало неясно, к какому берегу плыть.

— Что за священник? Надеюсь не тот, что живет в моем доме? — небрежно спросил Анастасий. Нет, он не верил, что такое возможно, но в животе его вдруг разверзлась щемящая пустота.

— Нет, не тот, — подтвердил Никодемиос. Слишком рьяно и слишком поспешно.

Шуйский сузил глаза. В голове его зашумело.

— А отец Илья объяснил, как ему удалось подобраться к письму? — пробормотал хрипло он.

— Мне это неведомо, княже. — Наткнувшись на потемневший от ярости взгляд, грек суетливо оправил плащ и решил выложить еще кое-что, опережая боярский гнев: — Но, будучи истинным служителем Господа, он обратился к нашему патриарху, ибо не знал, как поступит с его сообщением московский митрополит, пастырь ревностный, праведный, но благосклонный к боярам. — Гидриот был испуган. Его блеклые карие глазки беспокойно задергались.

— Понимаю, — кивнул Анастасий. Он был готов придушить и заморского гостя, и предателя-старика, но вдруг подумал, что из всего открывшегося могла выйти польза. Надо только сообразить, как правильнее себя повести. — А с кем он отправил свое сообщение?

— Его нам доставил какой-то монах, — сказал с готовностью Никодемиос и несколько раз кивнул, как китайский болванчик.

— Значит, странничек Божий, — протянул Анастасий, лихорадочно размышляя. Перво-наперво надо бы удалить из Москвы вконец перетрусившего гидриота. — Теперь помолчи и послушай. Ты тут же вернешься к брату. Доставишь ему письмо от меня и станешь ждать моих указаний. — Он покачался на каблуках. — Не подчинишься — пеняй на себя. За твою жизнь в этом случае не дадут и коровьей лепешки.

Никодемиос смотрел на Анастасия словно мышь на кота. Наконец в его горле что-то забулькало, и он выдавил через силу:

— А патриарх?

— Что патриарх? — Анастасий пожал плечами. — Мне до него нет дела. Если попытаешься с ним снестись, помни: Юрий, хотя и молод, но скор на расправу. — Он уже обдумывал, что напишет легковерному родичу и какими резонами его образумит.

— Он ждет отчетов, — проскрипел Никодемиос. — И если их не получит…

— О, он их получит, — уверенно заявил Анастасий. — Он будет получать их исправно. — В его жестких глазах проскочили искры веселья. — Все устроится.

Никодемиос обомлел.

— Княже, обманывать патриарха грешно.

Анастасий медленно покачал головой, на лице его, словно солнце на льду, засияла усмешка.

— На мне и без того немало грехов. Нет разницы, если к ним добавится еще что-то. Жизнь не течет без грехов, гидриот, от них не уйти ни единому человеку. Запомни это, — добавил он, глядя, как Никодемиос пятится к двери. — Подумай сам. Что мне обман? Или, скажем, убийство? — Он с усталым презрением отвернул голову в сторону и на гостя более не смотрел. — Теперь уходи. Ступай на кухню. Тебя там покормят. Потом двое моих людей отвезут тебя к брату… Завтра. — Отсрочка была дана ради слуг, не ради грека. — Повара покажут тебе, где ночевать.

— Хвала Господу, — произнес по-гречески Никодемиос, горько раскаиваясь, что не отправился прямо к митрополиту, а решил завернуть по пути к этому сильному, насмешливому и смертельно опасному московиту.

* * *

Письмо от Войцеха Ковновского к сестре в Гниезно.

«Во имя Святой Троицы, приветствую тебя, дорогая Данута, как и твоего уважаемого супруга!

Молюсь, чтобы Господь защитил вас и дозволил вам пережить эту жестокую зиму без какого-либо урона или вреда. Священник, который прочтет вам это письмо, несомненно проникнется духом миссии, что возложили на нас Папа и король Стефан, и, если понадобится, разъяснит, какая честь нам оказана. Я же со своей стороны, безмерно счастлив возможностью употребить все свои силы во славу Господа нашего и нашей матери Церкви.

Думаю, что из Московии личные письма будет посылать затруднительно, а посему это послание можно рассматривать как прощальное. Не отчаивайся, если пройдут годы до новой весточки от меня. Милостью Божией мы еще, полагаю, увидимся, а если нет, то разделим радость свидания на небесах.

Пока же я не могу представить себе никакой иной радости, чем служение Католической церкви во времена испытаний. Заблудшие души, обольщенные происками православия, жаждут найти очищение в лоне истинной веры. Я временами даже словно бы слышу, как они взывают ко мне. Опыт более ранних попыток слияния Польши с Русью непреложно свидетельствует, что очень многие русичи страстно стремятся к католицизму, и в этот раз мы оправдаем их надежды.

Мы отправимся на Русь вместе с уланским полком, что послужит надежной защитой от кишащих на восточных дорогах разбойников и прочих бандитов. Нам также разрешено взять с собой слуг. Вместе с нами тут проживает венгерский граф (или принц — иногда его называют и так), соотечественник короля Стефана, тоже причисленный к составу посольства. Мне сказали, что он алхимик. Я стал приглядываться, но пока ничего дьявольского в нем не заметил. Желание короля состоит в том, чтобы этот человек умягчил нрав властелина Московии прихотливыми подношениями. Духовным лицам негоже действовать таким образом, а потому это щекотливое поручение возложено на особу светского толка.

Ты ведь знаешь, Данута, я по натуре довольно скромен и не ропщу на свое не слишком высокое положение в церкви, но предприятие, какое замыслили его святейшество и наш король, сулит грандиозные перспективы. В случае, конечно, удачного его завершения, о чем я неустанно молюсь. Нет, я не ищу сана епископа, но, с другой стороны, и не вижу, почему такое продвижение невозможно, если зерна истинной веры, посеянные нами в Москве, дадут хорошие всходы. Мой духовник корит меня за гордыню. Я принимаю упрек, однако все-таки не считаю свои надежды необоснованными или надменными.

Да благословит Господь тебя и твое семейство, дорогая сестра, и да пошлет вышний промысел вам всем процветание.

С глубокой привязанностью и братской любовью,

отец Войцех Ковновский. Собственноручно, в день Иоанна Крестителя, 21 января 1583 года. Храм Святого Иосифа католической армянской общины».

ГЛАВА 3

Февраль пришел с ветром, с метелями, затягивая отправку посольства. Стефан Баторий перенес свою ставку поближе к русской границе, и теперь его донимали молодые пылкие шляхтичи, готовые незамедлительно выступить в путь.

— На наших лошадках дурно сказывается бесконечное ожидание. Они гложут стойки в стойлах, у них пухнут ноги! — обиженно восклицал граф Дариуш Зари, метавшийся по караульному помещению, как запертый в клетку тигр. — Их утомляют недвижность и теснота.

— Лошадей нельзя выводить из конюшен в такие метели, — раздраженно возразил Стефан. Он плохо выспался, у него ломило в висках. — Прикажи подмести помещение старого арсенала и выгуливай их там.

— Ха! — глумливо воскликнул Зари, тряхнув головой. — Что толку — гонять коней от стены к стене? Дворня умрет от хохота, а уланы — от скуки. — Он с вызывающим видом сложил на груди руки, показывая, что не страшится королевского гнева.

Развлечься графу не удалось. Дверь с шумом отворилась, и четверо мужчин в заиндевевших грязных плащах, спотыкаясь, вошли в пустующую караулку. Последний из них надсадно закашлялся, остальные принялись разоблачаться.

— Отец Казимир Погнер, — хмуро представился старший, брезгливо кривясь. Двое дворян в простом будничном платье не вызвали у него интереса. — Со мной отец Милан Краббе, отец Станислав Бродский и отец Додек Корнель. — Он огляделся, прикидывая, куда пристроить свой плащ. Его сотоварищи били себя руками по бедрам и притоптывали ногами, чтобы согреться.

— Вчера, кажется, прибыл кто-то еще? — с безразличным видом спросил Стефан у графа.

— Отец Эниоль Тимон и отец Вицус Феликено, — ответил незамедлительно тот. — Ломза и Ковновский в дороге. Будут здесь через день или два.

Отец Погнер поморщился.

— Им туговато придется, упаси их Господь.

— Да уж, — кивнул юный Дариуш, начиная осознавать, что Баторий, не слишком жаловавший монахов, решил сыграть с ними шутку. — Но зато с вами теперь все в порядке. Скажите, чего вам желательно? Представиться королю?

— Не помешало бы, — сухо подтвердил отец Погнер. От него исходил сильный запах сырой шерсти и мокрого снега. — После того как нас примет епископ.

Дариуш взглянул на Стефана, усердно натиравшего воском седло, перекинутое через спинку высокого кресла.

— А разве вам не следует поначалу увидеться с королем?

— Король — наш попечитель, и только. Конечно, как уроженцы Польши, мы почитаем его. Но служим церкви, — ответил иезуит, отметая небрежным жестом возможные возражения. — Поэтому перво-наперво нам надлежит склониться пред тем, кто выше нас саном. — Его тонкие губы дрогнули, изобразив подобие мрачной усмешки.

— Королю это может не понравиться, — заявил юный граф. — Ведь именно по его повелению вы отправляетесь в русские земли.

— Мы едем туда как носители истинной веры, — возразил отец Бродский, самый молодой из четверки. Он покосился на отца Погнера — словно бы в ожидании похвалы.

— Вот-вот, — кивнул тот и отрывисто бросил: — Где размещается иерарх?

На вопрос отозвался Стефан.

— В соседней деревне, достойные пастыри. В доме, что возле церкви. Его нетрудно найти. Но прежде не лучше ли вам обсушиться и подождать, когда стихнет метель?

Иезуит выпрямился.

— Нам некогда ждать. — Он посмотрел на спутников. — Надевайте плащи, мы уходим.

— К епископу можно отправить посыльного, — не отступался Стефан.

— Не думаю, что это уместно, — холодно возразил отец Погнер. Он перевел глаза на натужно покашливающего соседа. — Останьтесь тут, отец Краббе и спросите врача. Если, конечно, хотите окрепнуть к отъезду.

Отец Краббе перекрестился.

— Боже милостивый, — прошептал он на латыни и кашлянул снова. Ему было где-то под тридцать, но болезненная сутулость и землистый оттенок лица делали его старше.

— Отец Корнель, отец Бродский, ступайте за мной, — приказал отец Погнер и поинтересовался: — Кто доложит о нашем прибытии королю?

— Я, — сказал Стефан. — И незамедлительно, добрые пастыри, — добавил он, не скрывая иронии.

Но стрела прошла мимо, ибо те уже исчезали за дверью — хмурые, неприступные, один за одним.

Отец Краббе, пошатываясь, прошел к огню. Сутана на плечах его была совершенно мокра. Он помедлил мгновение, опершись о каменную каминную полку, затем преклонил колени и стал молиться. Было заметно, что его бьет озноб.

— Зари, немедленно разыщи графа Ракоци, — приказал Стефан Баторий и отошел от кресла, разом сбросив с себя личину полировщика седел.

Мгновенно сообразив, чего от него ожидают и внутренне веселясь, Зари опустился на колено и поцеловал Стефану руку.

— Будет исполнено, ваше величество, — произнес с придыханием он и стремглав выбежал из помещения.

Глаза отца Краббе округлились, лицо побледнело. Вмиг превратившись в коленопреклоненное изваяние, он испуганно прошептал:

— Государь?

Стефан медленно наклонил голову.

— Да восстановит Господь твои силы, достойный отец. Я — Стефан Баторий, а ты — Милан Краббе. Так, кажется, называл тебя отец Погнер? — Видя, что бедный монах не может оправиться от потрясения, он счел возможным продолжить: — Сожалею, что ты прихворнул. Не подобает людям, мне служащим, терпеть без надобности излишние муки. Поэтому я послал за алхимиком, что стоит всех местных врачей. Те только прижигают да мажут, а более ни на что не способны, но человек, какого я вызвал, разберет твою хворь.

— Простите моих спутников, государь, — взмолился обретший дар речи иезуит. — Никто из них не хотел нанести вам оскорбление. Просто отец Погнер вас не признал. — Он закрывал рот рукой, стремясь удержать кашель. — Истинно говорю, ваше величество, он не признал вас.

— Ну разумеется, — сухо сказал Стефан, вовсе не убежденный, что это действительно так. — Однако ему следовало бы знать, что его долг повиноваться в первую очередь мне, независимо от своих пристрастий и предпочтений.

— Ох, он все сознает, ваше величество… он повинится… — Монах снова закашлялся, впервые за долгое время мысленно возблагодарив свой недуг, давший ему возможность умолкнуть, не кончив фразы.

— Он сам поставил себя в неприятное положение, — отрезал король. Больная нога его вдруг заныла, и ему пришлось привалиться к каминной полке, чтобы дать ей передохнуть. — Впрочем, я ценю искренность в людях и приму его извинения. При условии что он и впрямь переменит свою точку зрения. Или ему придется настаивать на своем в каком-то другом месте. — Стефан потер ноющее бедро. — Зима никого не обходит. Мои люди тоже болеют. Нескольких даже пришлось отослать в монастырь.

— Слуги Господа вылечат их, — отозвался монах.

— Возможно. — Король поднял глаза и увидел юного графа. — Ну, — буркнул он, — почему ты один? — Глаза его потемнели.

— Ракоци сейчас явится, ваше величество, — произнес Зари с небрежным поклоном. — Он просит не гневаться на него за вынужденную заминку.

В другой ситуации Стефан вскипел бы, но запасы его раздражительности уже исчерпал проступок отца Погнера, и он ограничился тем, что спросил:

— Чем же он занят?

— Загружает печку. Ту, что походит на улей. — Юноша пренебрежительно фыркнул. — А слуга его промывает какие-то зеленые камешки. Если бросить их в кислоту, получится медь. — Он неодобрительно покачал головой. — Так они мне сказали.

— Ты поторопил их? — осведомился Стефан с легким оттенком неудовольствия.

— Я сказал, что прибыла новая группа иезуитов и что один из них болен. — Зари тряхнул головой, отчего его белокурые волосы разметались и легли веером на меховой воротник. — Он ответил, что прерывать процедуру нельзя. Иначе труды его будут напрасны.

— В таком случае, подождем, — спокойно сказал Стефан, хотя морщинка над его переносицей углубилась. — Надеюсь, не очень долго.

— Будьте уверены, — откликнулся Зари, картинно подвытащив свою саблю из ножен. — Не то я поговорю ним по-свойски.

— Лучше не суйся, — остерег фаворита Стефан. — Граф мигом тебя урезонит.

Юноша рассмеялся.

— Не думаю, государь. Графу за сорок, и одевается он как для танцев.

— Не суди о людях по внешности.

Король усмехнулся и покосился на иезуита. Тот пытался творить молитву, продолжая мучительно кашлять.