Где твой дом?

Тетя Наташа молча пожала плечами.

Елизавета Дмитриевна, вздохнув, поправила перед зеркалом прическу.

— Наталья, дай мне, пожалуйста, носовой платок, а то еще расплачусь там, знаешь, ведь речи будут, поздравления, а это всегда так волнует! Женя, ты идешь или нет?

— Иди, мама. Я к Руфе забегу.

Но Женя не пошла к Руфе. Одинокой тропкой, что вьется за огородами, она медленно шагала к правлению, где собирались встречать Веру.

«Что со мной, — думала она, — неужели завидую? Неужели я такая подлая? Почему я не радуюсь, как все люди, почему я просто реветь готова?!»

Ветерок, будто стараясь успокоить ее, плескал и плескал ей в лицо озерной прохладой, и Женя понемногу пришла в себя.

«Ну, давай разберемся, — обратилась она к самой себе. — Значит, завидуешь? Только честно — завидуешь?.. Да, пожалуй, завидую. Кто такая Вера? Шести классов не окончила. «Войны и мира» одолеть не могла. А я — первая ученица, способная, много читала… И я — ничего! Ничего! Ну и что же? Сейчас ничего, а потом буду — чего. Работать буду. Я же, образованная-то, могу сделать больше, чем Вера… Могу, конечно. Но почему же не все это могут, даже и очень образованные? Или это люди родятся такие особенные? Не понимаю, не понимаю. Талант у них на это, что ли? То Ангелина была, то Малинина, то Долинюк, то Вера Сидора… А теперь вот наша Вера. Кто они такие? Почему они такие? Чем они особенные?»

Тропочка выбежала на открытое место. Вот и правление видно. У крыльца народ. Пришли рабочие совхоза, пришли доярки, работницы свинофермы… Вон и отец стоит на верхней ступеньке начищенный, наглаженный, при галстуке. Сзади — его секретарша со своим прямым пробором, сухой, чуть сгорбившийся бухгалтер Иван Иванович… Тут же и Анна Федоровна в белоснежной кофточке с гранатовой брошью, и зоотехник Никанор Васильевич, и жена Никанора Васильевича стоит, сложив на животе полные белые руки… И, конечно, Женина мать. Елизавета Дмитриевна, приподняв подбородок и сложив губы сердечком, стояла впереди всех, на самом виду. А около крыльца, в тени деревьев, толпилась кучка молодежи. Среди них Женя увидела светлую голову Руфы.

Женя замедлила шаг. Хотелось успокоиться, чтобы подойти к людям с веселым лицом.

Из-за кустов сирени, росших у крыльца правления, в глаза Жене сверкнул краешек медной трубы. Их клубный самодеятельный оркестр здесь. Значит, и Григорий Владимирович?.. Внезапно исчезло все — и раздумье, и она сама, и ее прошлое, и ее будущее. Осталось одно — сейчас она увидит Арсеньева, встретит его взгляд… Как он посмотрит на нее? Так же, как тогда? Или вдруг совсем не посмотрит, и окажется, что ничего-то нет и что все это Женя придумала?!

— Жека!

Женя вздрогнула. Пожаров неслышно появился из-за угла. Он улыбался, в темных выпуклых глазах его словно горели лампочки.

— Я не хочу, чтобы вы меня называли «Жека».

Пожаров удивился:

— Неужели обиделись? Я ведь слышал, что вас так тетя Наташа называет.

— Ну мало ли что. Тетя Наташа может называть как хочет. Она — своя.

— А я?

Женя посмотрела на него с таким холодным изумлением, что Пожаров сразу потерял свой уверенный тон.

— Хорошо, Женя, помиримся. Пока буду называть вас, как все… как чужие.

Жене казалось, что косынка на ее шее сейчас вспыхнет. Что ответить? Как скрыть свое отвращение? И как это вообще в таких случаях отвечают?

— Смотрите-ка, народу-то! — Пожаров с усмешкой кивнул в сторону правления. — Можно подумать, член правительства приезжает. А всего-то Вера Грамова. Ах, как у нас любят создавать героев, создавать им репутацию, славу…

— А почему это ей надо создавать славу? — нахмурясь, возразила Женя. — Она свою славу заработала.

— Да, герой, нечего сказать, — продолжал Пожаров. — Минин и Пожарский. А ведь если трезво посмотреть, без розовых очков, кому это нужно? Во-первых, директору, чтобы его совхоз гремел. Не обижайтесь, Женя, я не хочу оскорбить вашего отца, он очень умный и деловой человек, на его месте я точно так же добивался бы этого. Во-вторых, это нужно парторгу: вот каких мы людей воспитали! А еще это нужно для того, чтобы и других заставить работать так же беззаветно — равняйтесь по Грамовой, что же вы, она может, а вы нет? А почему нет? Давай, давай, равняйся на «маяки»! Вот они для чего нужны, наши герои, если смотреть трезво.

Женя уставилась на него посветлевшими от гнева глазами.

— Что? Что такое?

— Вас это смущает? А почему? Просто вы не умеете еще видеть жизнь, как она есть, вот что. А я умею. Но, к сожалению, у нас любят все розовой краской подкрашивать. А скажешь правду — не нравится.

— Вы — циник. Я никогда не буду видеть жизнь такой, какой вы ее видите. Я не хочу больше слушать вас.

Женя ускорила шаг, потом побежала. Пожаров не стал догонять ее. Она подбежала к правлению, пробралась к Руфе и взяла ее под руку. Руфа молча пожала ее локоть.

Мать Веры Грамовой, Авдотья Кузьминична, в новом синем платке стояла рядом с директором. Ошеломленная неожиданной славой, растроганная вниманием, она стояла молча, изо всех сил морща губы, чтобы не улыбаться уж так откровенно. А то ведь подумают, что она хвалится своим счастьем и себя не помнит от гордости за свою дочку. Она старалась держаться скромно и незаметно, ласково отвечала, если к ней обращались. Но отвечала невпопад, потому что не слышала, о чем идет разговор, а только смотрела и смотрела на дорогу, в ту сторону, откуда должна появиться машина.

И все-таки не она первая увидела ее. Как-то отвлеклась, задумалась — и в это время шустрый парнишка в красном галстуке закричал:

— Едут! Едут! Едут! Едут!

И неизвестно еще, сколько раз он повторил бы это, если бы кто-то, шутя, не зажал ему рот ладонью.

Григорий Владимирович Арсеньев подошел к музыкантам:

— Внимание!

Директорская «Победа» вылетела из-за леса и тотчас скрылась в овраге. Через минуту, поблескивая крылом, появилась на верхушке бугра и опять скрылась за перелеском.

— Дороги у нас! Ох и дороги! — вздохнула Анна Федоровна.

— Болото там, — отозвался старый бухгалтер Иван Иванович. — Не завязли бы.

— Савелий Петрович ездит — не вязнет, — подхватил разговор Пожаров.

— Савелий Петрович и по озеру пройдет — ног не замочит, а не то что по болоту, — возразила худенькая, ехидная, остроглазая старушонка — бабушка Арсеньева.

Эта бабушка была у Григория Владимировича единственной родней, в ней вся его семья, и хозяйничала она в его доме как хотела. Бабушку Софью Арсеньеву побаивались и старались с ней не связываться. Ругаться она никогда не ругалась, но спорить с ней было невозможно — обязательно переспорит. А хуже всего, что все-то она в совхозе видела, все-то знала, все-то примечала, и в другой раз скажет что-нибудь, и не поймешь: всерьез она тебе или на смех? Хвалит она или издевается?

Вот и сейчас — что такое сказала она о директоре? Кое-кто переглянулся, кое-кто усмехнулся. Но тут машина уже появилась на главной улице совхоза. Все немножко волновались.

— Едет!

Машина подошла к правлению, остановилась. Оркестр заиграл марш, ребята-пионеры подняли вверх букеты цветов и зелени, замахали ими, закричали «ура». Мать Веры молча утирала слезы концом своего нового платка.

Вера не торопясь вылезла из машины, выпрямилась. И сразу всем стала видна новенькая медаль, блестевшая на ее груди.

— Поздравляю! — сказала Анна Федоровна и протянула Вере руку.

— Поздравляю, Вера Антоновна! — Директор спустился со ступеней крыльца и подошел к ней. — Приветствуем вас!

Веру окружили, поздравляли. Вера подошла к матери.

— А чего это ты — никак, плачешь?

Авдотья Кузьминична утерлась, засмеялась:

— Да чего там… Скажешь тоже.

Вера поцеловала мать в пробор надо лбом и с гордой улыбкой, которая так и не сходила с ее губ, приподняла голову, оглянулась. Она кого-то искала глазами.

— Григория Владимировича ищет, — шепнула Руфа.

Женя ревниво проследила взгляд Веры. Да, она смотрела на Арсеньева, смотрела с торжеством, с нежностью, с вызовом… И Арсеньев смотрел на нее. Увидев, как они поверх всех голов смотрят друг на друга, Женя почувствовала, что все кругом померкло, все погасло.

Женя перевела дух, ей было трудно, тяжесть наваливалась ей на сердце. Не поднимая глаз, она тихонько ускользнула от Руфы, смешалась с толпой и так же тихонько, стараясь, чтобы никто не заметил, исчезла с праздника Веры Грамовой.

Женя шла по своей тропочке и в тупом отчаянии повторяла частушку, как-то услышанную по радио:

Какая я несчастная У маменьки родилася, Была бы я стеклянная — Упала б и разбилася!

Упасть бы и разбиться, упасть и разбиться бы, разлететься на мелкие кусочки — и все, и нет тебя, одни осколки. Ах, если бы это было возможно!

На развилке

— Я не буду с Пожаровым заниматься, Анна Федоровна.

— Почему же? Он дело знает.

Бледно-голубые глаза Анны Федоровны пытливо глядели на Руфу. Руфа не подняла ресниц.

— Не буду, и все. Лучше сама, по книгам.

— Хм… Чудно что-то. Он ведь, кажется, сватается к Жене?

— Кажется, — Руфа нахмурилась, — ходит к ним все время.

— Ну, так почему же ты-то его сторонишься? Или сама влюбилась в него, что ли?

— Я? — Руфа презрительно скривила губы. — Я бы никогда, никогда!.. Если б ни одного человека, кроме него, на свете не было, ну ни одного парня… и то бы я ни за что его не полюбила.

— А что так?

— А так. Пускай всякие глупости мне не говорит. А то собирается жениться, а сам всякие глупости девчонкам болтает. И мне тоже. А Женя — моя подруга. Не стыдно ему?

— Вот как… — протянула Анна Федоровна, прищурив глаза. — Ишь ты какой резвый! Ну, да это пустое, язык-то у него как мельница, это к делу не относится. Пускай все-таки подготовит вас, расскажет самое необходимое: как ходить за утками, как кормить.

— Я не буду у него учиться.

— Ну, Руфина! — Анна Федоровна засмеялась. — Я в тебе не ошиблась. Характер как раз тот, что нужно. Хорошо, отбросим Пожарова, а поклонимся-ка с этим делом Никанору Васильевичу. Эта кандидатура тебя устраивает?

— Конечно! Никанор Васильич и знает все гораздо лучше.

— И глупостей болтать не будет, надеюсь. А?

Руфа рассмеялась:

— Еще бы.

— За две недели вы основную премудрость постигнете. С Верой труднее было, а вон видели, как она? А вы, грамотные, что забыли или не поняли — книгу в руки, да и все! А теперь давай прикинем, кого в бригаду принимать?

— Женю Каштанову.

— Женю? Едва ли тут у тебя что-нибудь выйдет.

— Почему?

— Женя в совхозе не останется, через месяц уедет.

— Она останется.

— Вот как? Ну, гляди сама. Еще кого? Может, Клаву?

— Не пойдет. Хочет портнихой быть.

— Я думаю, ее хороший заработок привлечет.

— Попробую. Еще надо Катю Валахову.

— Ленива она.

— Расшевелим!

Прикинули еще несколько имен, записали.

— Ну что ж, желаю успеха. — Анна Федоровна протянула Руфе руку. — Что не заладится, — скажи.

Руфа вышла из парткома озабоченная. Ее путь, конечно, лежал прежде всего к Жене.

В последние дни они что-то совсем не виделись. Сговорились сходить к Вере на озеро — поздравить, расспросить о Москве, о Кремле. Но Руфа пришла, а Женя — нет. На репетицию в клуб тоже не пришла. Григорий Владимирович позвонил к Каштановым, Женя сказала, что прийти не может, и положила трубку, ничего не объясняя. Репетировали «Обыкновенное чудо». Женя должна была играть Принцессу. Ребята обиделись на нее. Начали кричать, что если Женя играть не хочет, то можно найти другую Принцессу. И если бы не Григорий Владимирович, то, наверное, так бы и сделали. Но Григорий Владимирович сказал, что если кто сыграет Принцессу, так это Женя, что у нее талант и внешние данные тоже и что он вообще Принцессу другой и не представляет вовсе…

Руфа шла к Каштановым, торопилась, собираясь все это тотчас выложить Жене.

Женя сидела в садике. Но оказалось, что она не одна. Тут же были ее мать и тетя Наташа. Тетя Наташа шила, мать что-то рассказывала, а Женя сидела в плетеном кресле, закинув руки за голову, и молчала. Она так была занята своими думами, что не сразу заметила Руфу. Руфа, застеснявшись, остановилась у калитки.

— А вот и Руфина! — сказала тетя Наташа. — Проходи, Руфа, что ты там стала? Иди посиди с нами.

Руфа поздоровалась с Елизаветой Дмитриевной и с тетей Наташей.

— У меня к тебе разговор, Женя.

— Ну что ж, говори.

— Но ведь… — Она оглянулась на Елизавету Дмитриевну. — Это очень деловой разговор, другим не интересно.

— Нам все интересно, — решительно возразила Елизавета Дмитриевна. — У Жени секретов от нас нет. Садись, Руфа, и давайте разговаривать.