Собрание сочинений, том 10

Цифры, касающиеся хлопчатобумажных товаров, тем более убедительны, что количество вывезенных товаров возросло, в то время как вырученные за них суммы уменьшились. В 1854 г. вывезено 981994130 ярдов хлопчатобумажных товаров, не считая кружев и тюля, в то время как в 1853 г. было вывезено всего 969293663 ярда.

Написано К. Марксом 15 сентября 1854 г.

Напечатано в газете «New-York Daily Tribune» № 4198, 2 октября 1854 г.

Подпись: Карл Маркс

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского

На русском языке публикуется впервые

Ф. ЭНГЕЛЬС

НАСТУПЛЕНИЕ НА СЕВАСТОПОЛЬ

По-видимому, французам и англичанам представляется, наконец, возможность нанести серьезный удар могуществу и авторитету России, и поэтому мы с новым интересом следим за продвижением к Севастополю, последние сообщения о котором помещены в этом же номере газеты. Разумеется, французские и английские газеты всячески распространяются об этом предприятии, и, если им верить, история военного искусства еще никогда не знала ничего более величественного; но тех, кто знаком с фактами, кто наблюдал непонятную медлительность и бессмысленные отговорки в начале этой экспедиции, а также все предшествовавшие ей и сопровождавшие ее обстоятельства, того нельзя обмануть. Пусть конец этого предприятия будет достоин славы, начало его носило скорее позорный характер.

Бросим взгляд на историю деятельности союзных войск в Турции. Сначала эти весьма героические, но также и крайне осторожные воины хотели высадиться в Эносе, по эту сторону Дарданелл, и приблизиться к полуострову лишь тогда, когда выяснится, что это совершенно безопасно. Однако прежде чем они совершили этот геройский подвиг, храбрость их превзошла всякие ожидания и они рискнули высадиться на Галлиполи, у Херсонеса Фракийского. Но это было сделано лишь для того, чтобы в кратчайший срок возвести поперек полуострова оборонительные сооружения и создать для себя таким образом то, что им было более всего необходимо — операционную базу. Турки, между тем, все это время стояли на Дунае лицом к лицу с тем страшным противником, присутствие которого в Валахии и явилось поводом для ученых маневров союзников, и противостояли ему, надо сказать, довольно успешно. Но по мере того, как приходили суда и войска, выяснялось, что Дарданеллы и полуостров не: могут их всех вместить. Таким образом, в ученом проекте, выработанном Лондоном и Парижем, появилась новая прореха. Части войск теперь пришлось подвергнуться опасностям и риску высадки в самом угрожаемом пункте — в Константинополе! Чтобы поправить дело, немедленно началось укрепление этого города. На все это ушло, к счастью, немало времени, и, таким образом, была достигнута главная цель: не выиграть время, а потерять его. Затем-выяснилось, что можно-без большого риска послать дивизию в Варну в качестве гарнизона, так как турки, столь славно защищавшие Варну в 1828 г., наверное сделали с тех пор такие успехи в усвоении европейской дисциплины, что им уже нельзя было доверить защиту такого пункта. Дивизия была соответственно послана в Варну, а за ней последовали еще одна или две. Наконец, когда уже не было никакого предлога держать войска в Босфоре, вся большая союзная армия не торопясь сконцентрировалась в Варне. Это произошло как раз тогда, когда австрийская армия, как грозовая туча, появилась на фланге и в тылу русских, и когда, таким образом, в результате политических комбинаций база союзных операции внезапно была перенесена из Константинополя в Трансильванию и Галицию. Не будь этого, можно с уверенностью сказать, что Болгария так бы никогда и не увидела союзной армии. Подтверждением может служить поведение союзников во время осады Силистрии. Как всем известно, там был поворотный пункт всей кампании; в такой момент, когда обе стороны до крайности напрягли все свои силы, в девяти случаях из десяти ничтожный перевес на одной стороне может решить вопрос в ее пользу. Между тем во время этой решающей осады 20000 английских и 30000 французских солдат — «цвет обеих армий» — стояли на расстоянии лишь нескольких дневных переходов от этой крепости, готовились к борьбе с холерой, благодушно раскуривая свои трубки. И если бы не ужасные опустошения, произведенные этой болезнью в рядах русских, и не горстка арнаутов, окопавшихся и засевших во рву, со всех сторон осыпаемом снарядами, и совершивших чудеса храбрости, Силистрия попала бы в руки неприятеля. Нет другого примера в военной истории, чтобы армия, которая так легко могла бы прийти на помощь своим союзникам, настолько трусливо бросила их на произвол судьбы. Никакой поход на Крым, никакие победы не смоют этого пятна с французских и английских военачальников. Что было бы с британцами под Ватерлоо, если бы старый Блюхер после поражения, которое за два дня до того было нанесено ему у Линьи, проявил не больше добросовестности, чем Раглан и Сент-Арно[284]?

Горстка арнаутов, сражавшихся в окопах Араб-Табиа, оказалась вполне на уровне русских по ловкости, сообразительности и военной доблести. Русские были отброшены за Дунай не какой-нибудь армией, пришедшей на выручку крепости. Их собственная глупость, мужество защитников, болотная лихорадка, пассивное давление австрийцев на Днестре и союзников на Девненске (ибо кто мог предвидеть, что они так поведут себя?) — вот что заставило русских в конце концов снять осаду и отказаться от всей кампании, от Дунайских княжеств и от Добруджи. После такого крупного успеха союзным генералам, разумеется, захотелось использовать его для дальнейших операций, однако в соответствии с требованиями той стратегической системы, которую они до этого момента столь эффективно применяли. Поэтому лорд Кардиган повел британскую кавалерию на Дунай в разведывательный поход, во время которого она не видела русских, потеряла много лошадей и ничего не заработала, кроме болезней и насмешек. А генерал Эспинас, известный главным образом тем, что он изменил Национальному собранию 2 декабря 1851 г.[285], повел свою дивизию в Добруджу, причем весь успех его свелся к тому, что несколько превосходных полков были наполовину уничтожены холерой и занесли заразу в лагерь союзников. Итак, последовавшая затем большая эпидемия холеры в лагере союзников в Варне явилась заслуженной расплатой за их тонкие стратегические комбинации. Солдаты погибали тысячами еще раньше чем увидели в глаза неприятеля; они умирали как мухи в лагере, где спокойно и мирно вели сравнительно роскошную жизнь. Следствием этого был упадок духа, недоверие к командирам и дезорганизация, — не столько у англичан, которые страдали меньше и обладают большей силой сопротивления, сколько у французов, национальный характер которых делает их более восприимчивыми по отношению к таким влияниям, особенно если их военачальники держат их в состоянии бездействия. Но то, что обнаружилось в бунтах, возникших теперь среди французских войск, было естественным результатом ненормальных условий, в которых армия существовала с 1849 года. Буржуазия научила французского солдата, освободившего ее от ужасов революции, считать себя спасителем нации и общества вообще. Лук Бонапарт баловал его, видя в нем ту силу, которая восстановила империю. С солдатом все время обращались так, что он научился приказывать, и забыл, что должен подчиняться. Ему внушили, будто он стоит выше штатских, и вот он скоро возомнил, что он, по меньшей мере, ни в чем не уступает своим начальникам. Не жалели никаких усилий, чтобы превратить его в преторианца, а история всегда учила, что преторианцы — это выродившиеся солдаты. Они начинают с того, что командуют штатскими, затем пытаются диктовать свою волю собственным генералам, и кончают тем, что получают основательную взбучку.

Но посмотрим, что произошло в Варне. Когда целые батальоны начали валиться на раскаленный песок, корчась в муках холеры, старые солдаты стали сравнивать авантюристов, которые ими теперь командуют, со старыми военачальниками, столь успешно проведшими их в свое время через те самые африканские походы, на которые с таким презрением смотрят теперь герои сегодняшней империи времен упадка[286]. Африка более жаркая страна, чем Болгария, и Сахара гораздо менее приятное место, чем даже Добруджа. Но в течение всего периода африканских завоеваний смертность не достигла таких размеров, как во время спокойной стоянки на Девненске или легких рекогносцировочных переходов вокруг Кюстенджи. Кавеньяк, Бедо, Шангарнье, Ламорисьер командовали ими в гораздо более опасной обстановке, но с гораздо меньшими потерями; правда, это было тогда, когда Эспинас и Леруа Сент-Арно еще скрывались во мраке неизвестности, из которого могла их извлечь только политическая подлость. Зуавы, главные представители африканской армии, люди, которые воевали лучше всех и больше всех нюхали пороха, возмутились поэтому, как один человек, и кричали: «A bas les singes! Il nous faut Lamoriciere!» — «Долой обезьян! Дайте нам Ламо-рисьера!». Узнав об этом, его императорское величество Наполеон III, который является главным творцом этой официальной карикатуры на великое прошлое, вероятно, почуял в крике зуавов «начало конца» для себя. В Варне этот крик произвел волшебное действие. Можно сказать, что он явился главной причиной экспедиции в Крым.

После опыта этой летней кампании, или, вернее, экскурсии из Галлиполи в Скутари, из Скутари в Варну, из Варны в Девню, Аладин и обратно, нельзя ожидать, что мы отнесемся серьезно к тем отговоркам, которыми союзное командование объясняет, почему экспедиция, так долго откладывавшаяся, была в заключение предпринята так поспешно. Одного примера достаточно, чтобы показать, чего стоят их доводы. Как утверждалось, отсрочка была вызвана тем, что не прибыла французская осадная артиллерия. Но когда начались холерные бунты и Леруа Сент-Арно увидел, что ему сейчас, без промедления, надо пускать в ход срой главный козырь, он послал в Константинополь за турецкой осадной артиллерией и снаряжением, и все это в кратчайший срок было приведено в готовность и погружено на суда; и если бы за это время не прибыл французский осадный парк, то отплыли бы и без него. Но ведь турецкая осадная артиллерия была наготове уже не один месяц, что доказывает, что все имевшие место задержки были не нужны.

Таким образом, выясняется, что эта широковещательная экспедиция в Крым с шестьюстами пароходов и шестьюдесятью тысячами солдат, тремя осадными парками и бог знает каким количеством полевых орудий является вовсе не хорошо продуманным результатом искусных операций, заблаговременно и научно обоснованных, а лишь поспешным coup de tete [опрометчивым поступком. Ред.], предназначенным спасти Леруа Сент-Арно от расправы со стороны его собственных солдат. Добрый и мягкий старый лорд Раглан тем менее мог дать отпор этому плану, что всякое дальнейшее промедление могло привести и его армию в то же состояние недисциплинированности и отчаяния, которое уже овладело французскими войсками.

Ирония истории, о которой говорит один немецкий писатель [Гегель. Ред.], сказывалась не только в прошлом, она сказывается и в современных событиях, и в данный момент бедный лорд Раглан является ее жертвой. Что касается Леруа Сент-Арно, то его и так никто никогда не рассматривал как главнокомандующего. Он слишком давно был известен как представитель полусвета, как завсегдатай притонов, где встречался, с воровками и аферистами, достойный сообщник человека, которого «долги, но не долг» толкнули на Булонскую экспедицию[287]. Вопреки цензурным запретам парижские сплетники хорошо осведомлены об его личности и прошлом. Дважды разжалованный лейтенант, капитан, ограбивший в качестве казначея полковую кассу в Африке, слишком хорошо известен, и что бы он ни сделал в Крыму, его самым славным подвигом все же навсегда останется успешная экспедиция в лондонский ломбард с одеялами квартирной хозяйки и последовавшее искусное отступление в Париж. Но бедный Раглан, генерал-адъютант герцога Веллингтона, человек, поседевший в теоретических трудах и тонкостях штабного руководства, несомненно, действительно верит в те доводы, которыми объясняет свои действия. И на него со всей тяжестью падает ответственность за то, что вся кампания, разработанная на таком научном уровне, так искусно проведена, что десять тысяч человек, то есть чуть ли не один из семи, умерли раньше, чем увидели неприятеля, и что все эти тщательно продуманные операции привели лишь к поспешной экспедиции в Крым перед самым наступлением неблагоприятного времени года. Поистине, нет ничего более едкого, чем эта «ирония истории».

И все же экспедиция может оказаться успешной. Союзники почти заслужили это, так как ничто не могло бы вызвать большего презрения к тому способу ведения войны, который они до сих пор применяли. Столько шума, столько предварительных шагов, такой избыток учености против врага, который терпит поражение в кампании, предпринятой не для его уничтожения, а для сохранения нападающей армии! Это было бы ужасным приговором, который союзники вынесли бы себе сами. Но они еще не в Севастополе. Они высадились в Евпатории и у Старого форта. Отсюда им нужно пройти до Севастополя — соответственно — пятьдесят и двадцать миль. Их тяжелая артиллерия должна быть выгружена вблизи последнего из указанных мест, чтобы избежать трудностей перевозки по суше; выгрузка, следовательно, еще далеко не закончена. Хотя точные данные о силах русских еще неизвестны, но эти силы достаточно велики, в этом можно не сомневаться, чтобы во многих пунктах в окрестностях Севастополя дать им перевес над силами союзников. Холмистая местность и почти на десять миль врезывающаяся в материк бухта заставят союзников весьма растянуть свои линии, как только они попытаются обложить крепость. Решительному военачальнику будет не трудно прорвать эти линии. Мы, конечно, не знаем, что собой представляют сухопутные оборонительные сооружения крепости; но то, что мы знаем о старом Меншикове, заставляет думать, что он не потерял времени даром.

Отчеты британских газет и избранное союзниками операционное направление позволяют предполагать, что первое нападение будет произведено на форт, стоящий на холме на северной стороне и господствующий над городом. Русские называют его Северная крепость, то есть Северный форт.

Если он построен хоть сколько-нибудь капитально, то сможет сопротивляться долго. Это — большой четырехугольный редут устроенный в соответствии с полигональной системой Монталамбера, или системой капонир; при этой системе фланки защищены низкими казематами, которые расположены в глубине рва у середины каждой стороны четырехугольника и простреливают его вправо и влево. Такие укрепления имеют то преимущество, что не подвергаются непосредственному воздействию неприятельского огня, пока неприятель не подвел свои траншеи к самому краю рва. Расположение такого укрепления в непосредственной близости с главной крепостью позволяет использовать его для наступательных целей в качество опорного пункта и базы для сильных вылазок, и уже самое существование такого укрепления заставит союзников ограничить свои главные операции северным побережьем бухты.

Опыт Бомарсунда научил нас тому, что о русских крепостях нельзя сказать ничего определенного, прежде чем они фактически не подверглись испытанию. Поэтому сейчас нельзя с какой-либо степенью вероятности определить шансы крымской экспедиции на успех. Но одно можно сказать довольно определенно: если операции примут затяжной характер, если наступление зимы вызовет новый взрыв эпидемии, если войска будут тратить силы на необдуманные и неподготовленные нападения, как это было с русскими под Силистрией, то французская и, по всей вероятности, турецкая армии дойдут до такого же состояния разложения, какое первая испытала в Варне, а вторая испытывала неоднократно в Азии. Англичане, наверное, будут держаться дольше, но наступает момент, когда и наиболее дисциплинированные войска не выдерживают. В этом заключается подлинная опасность для союзников, и если, благодаря сопротивлению русских, обстоятельства сложатся именно так, то обратная посадка на суда перед лицом победоносного врага будет очень рискованным делом. Экспедиция может, очень возможно, оказаться успешной, но, с другой стороны, она может обернуться и вторым Валхереном[288].

Написано Ф. Энгельсом 18 сентября 1854 г.

Напечатано в газете «New-York Daily Tribune» № 4209, 14 октября 1854 г. в качестве передовой

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского

Ф. ЭНГЕЛЬС

ВЕСТИ ИЗ КРЫМА

Наш сегодняшний номер заполнен потрясающими известиями о кровопролитных боях в Крыму, о взятии Севастополя, разрушении его важнейших фортов, уничтожении большей части русского флота, о полной капитуляции князя Меншикова и о захвате в плен остатков его разбитой и почти уничтоженной армии. Если эти сообщения соответствуют истине, то за последние почти сорок лет мир не видел ни столь страшного кровопролития, ни военных событий, чреватых такими важными последствиями. Что касается точности этих сообщений, то постараемся разобраться в этом вопросе, тщательно отделяя то, что мы узнали из официальных и достоверных источников, от того, что мы узнали из источников неофициальных и сомнительных.

Поэтому мы должны разбить сообщения на две группы — сообщения, касающиеся сражения на Альме 20 сентября, и сообщения о взятии самого Севастополя. Согласно донесениям лорда Раглана и маршала Сент-Арно, союзные войска 20 сентября атаковали русский укрепленный лагерь на высотах к югу от реки Альмы и заставили русских отступить. Англичане захватили два орудия. Французы же в своем донесении ничего не говорят о трофеях. Французы потеряли около 1400 человек, англичане — столько же. Численность русских войск определяется в 45000—50000 человек, а их потери в 4000–6000 человек. Эти донесения явно написаны под непосредственным впечатлением только что одержанной победы. Сообщение о 50000 русских, участвовавших в сражении на Альме, сильно противоречит более ранним сведениям о том, что вообще в Крыму находится самое большее 45000 человек. Два орудия, захваченные в укрепленном лагере, оснащенном «многочисленными тяжелыми орудиями», кажутся весьма незначительными трофеями, если учесть, что спасти орудия при взятии полевых у креплений почти невозможно. Однако еще более знаменательным является тот факт, что маршал Сент-Арно не упоминает о взятии орудий французами.

Допустим, что Меншиков сосредоточил от 45000 до 50000 человек в укрепленном лагере на Альме, что это доказывает? Либо, что он располагал гораздо большим количеством войск, чем можно было ожидать, и смог поэтому вывести так много людей в открытое поле; либо севастопольские укрепления со стороны суши так слабы, что у него не было другой возможности оборонять крепость, кроме как нанося поражение союзникам в открытом поле; либо, наконец, он совершил огромную ошибку, допустив сражение в открытом поле и подвергнув свои войска деморализующему влиянию решительного поражения.

Согласно более ранним сообщениям, русский лагерь на Альме насчитывал не более 10000 человек. Эти войска могли получить подкрепления, но для того, чтобы довести их численность до 25000 или 30000 человек, русские должны были сделать значительные усилия. Если у них было 50000 человек поблизости от Альмы, то есть на расстоянии 15 миль от места высадки, то чем объяснить, что они не напали на союзников в тот самый момент, когда те высаживались на берег?

Местность между Старым фортом, где высадились союзники, и Севастополем пересекается тремя речками, образующими со своими оврагами важные военные позиции. Ближе всего к Севастополю расположена Черная, впадающая в восточную часть Севастопольской бухты. Северный форт защищает северный берег бухты, а эта речка, или, вернее, ее глубокое русло, образует нечто вроде естественного рва на востоке от города. И там, разумеется, находится последняя важная позиция обороны. Следующая речка — Кача — протекает с востока на запад в нескольких милях к северу от Северного форта; и, наконец, почти в 12 милях севернее отсюда протекает Альма. Из этих трех линий обороны, независимо от тактических преимуществ, которые они могут представлять и о которых нельзя судить на расстоянии, трудно предположить, чтобы русские выбрали первую и наиболее отдаленную линию для решительного сражения, от которого могла зависеть судьба Севастополя. Однако отсутствие главных кавалерийских частей союзников могло побудить русских послать большой отряд в укрепления на Альме, так как в силу своего временного превосходства в этом виде войск они могли не опасаться нападения вражеской конницы на свои фланги. К этому могло их также побудить и соображение о невозможности использовать кавалерию после обложения Севастополя.

Русское поражение на Альме при ближайшем рассмотрении еще более утрачивает свое тактическое значение. Русские не любят незамкнутых окопов. Они предпочитают там, где у них есть на это время и где они предполагают оказывать ожесточенное сопротивление, закрытые квадратные редуты. Спасти артиллерию из таких редутов невозможно, раз уж проведена атака. Но даже в тех видах укреплений, технически называемых люнетами, которые открыты со стороны горжи [обращенного к тылу выхода. Ред.], почти нет возможности спасти артиллерию перед лицом штурмующего неприятеля. Ибо, если пушки отводить в самый момент атаки, то оборона лишается своего оружия, а если ров уже форсирован, то некому перетаскивать пушки через насыпь и площадку, запрягать лошадей и вывозить пушки под ближним огнем неприятеля.

«Пушки, расположенные в укреплениях, следует считать потерянными, как только сами укрепления не могут быть дольше удержаны. Единственное, что можно сделать, — это заставить заплатить за них самую дорогую цену».

Так говорит генерал Дюфур в своем учебнике полевой фортификации. Тот факт, что русские потеряли только два орудия, показывает, что лагерь не защищали до последнего и что не более одного или двух укреплений были действительно взяты штыковой атакой. Остальные едва ли оборонялись штыками и, по-видимому, были оставлены до того, как штурмующая колонна дошла до рва. Отступление русских, очевидно, происходило в полном порядке под прикрытием их кавалерии и они располагали тем преимуществом, что конные части союзников не могли быстро переправиться через Альму и овраги. Но в таком случае тот факт, что они сохранили всю свою кавалерию, является достаточным доказательством того, что они прервали сражение раньше, чем сильный удар внес смятение в их ряды.

Вот все, что нам известно об одержанной на высотах южнее Альмы победе, о которой было возвещено в Англии 1 октября под залпы салютов и звон колоколов, победе, о которой лорд-мэр, под звуки фанфары, сообщил на бирже в субботу 30 сентября в 10 часов вечера; победе, которую приветствовали в театральных залах и которую лондонская газета «Times» объявила результатом молебна, отслуженного архиепископом Кентерберийским уже после сражения. Корреспонденты сообщают, что Сент-Арно не смог взобраться на лошадь. Историки рассказывают то же самое о Наполеоне во время битвы при Ватерлоо. Возможно, что победа на Альме вызвана была теми же обстоятельствами, что и поражение при Ватерлоо.

Переходим теперь ко второй группе еще более потрясающих известий, касающихся захвата Севастополя. Первое сообщение об этом событии, полученное в Лондоне из Бухареста по телеграфу, было отправлено оттуда 28 сентября. В нем говорилось, что Севастополь захвачен союзниками в результате комбинированной атаки с моря и с суши. Это сообщение якобы поступило с французского парохода, отправленного из Севастополя в Константинополь с этим известием и повстречавшего в море другой французский пароход, шедший в Варну. Если, как утверждают, захват крепости имел место 25 сентября, известие об этом могло достигнуть Варны в ночь с 26-го на 27-е и быть доставленным в Бухарест 28-го к полудню, поскольку расстояние между Варной и Бухарестом, представляющее приблизительно 100 миль, покрывается курьером за 24 часа. На этом сообщении и было построено обращение Бонапарта к Булонскому лагерю, которое мы приводим в другом месте. Но оказывается, что до 30 сентября в Бухарест не прибыл ни один курьер. Второе сообщение о падении Севастополя, хотя и отличающееся некоторым правдоподобием с географической точки зрения, было отправлено из Бухареста лишь в тот день, когда Бонапарт читал свое обращение. Эта телеграмма, полученная австрийским правительством 1 октября в 6 часов вечера и переданная в «Times» австрийским послом в Лондоне 3 октября, опубликована в «Мошхеиг» от того же числа с таким комментарием:

«Это сообщение передано французскому правительству г-ном де Буолем, который поручил г-ну Гюбнеру поздравить французского императора от имени австрийского императора со славной победой, одержанной французским оружием в Крыму».

Следует отметить, что это важное сообщение целиком построено на устном заявлении курьера, посланного из Константинополя к Омер-паше, каковой курьер, не застав Омер-паши в Бухаресте, выехал в Силистрию, где находился тогда штаб Омер-паши. По словам этого курьера, Севастополь взят, 18000 русских убито, 22000 в плену, форт Константина разрушен, остальные форты и 800 орудий захвачены, шесть русских военных кораблей потоплены, а князь Меншиков отошел в глубь бухты с уцелевшими кораблями и заявил, что он скорее взорвет их, чем сдастся. Союзники якобы дали ему 6 часов на размышление. В Константинополе в течение десяти дней будет иллюминация.

Судя по тому, что мы узнали о русских фортификациях на Аландских островах и после успехов союзников на Альме, сдача Севастополя за такой короткий срок, как одни сутки, не представляется невероятной. Но можно ли себе представить, что армия в 50000 человек, которой счастливо удалось, потерпев поражение, сохранить почти всю свою артиллерию и во главе которой стоит один из наиболее отважных русских командиров, проявивших себя за время этой кампании, можно ли себе представить, что такая армия сложит оружие после первого нападения на город? И все же эта война отмечена такими невероятными и необычными чертами, что мы должны быть так же готовы «идти от неожиданности к неожиданности», как сам Наполеон, когда он получил в 1807 г. донесение Себастиани из Константинополя. Союзники сделали все, что могли, на протяжении этой войны, чтобы подготовить себе неслыханное поражение. Почему же судьбе не преподнести им ни с чем не сравнимый триумф? История никогда не обходится без иронии; она может быть захотела преподнести миру такое любопытное зрелище, как заточение в скромной башне на Босфоре того старого московитского Родомонта[289], который только год назад покинул столицу «умирающего человека», в гордой уверенности, что он сможет проглотить всю его империю. Какое жестокое наказание для гордого и надменного Меншикова, зачинщика и инициатора этой войны, вернуться в Константинополь в качестве пленного!

Если турецкий курьер говорил правду, история крымской кампании может быть выражена в весьма немногих словах: 14 и 16 сентября армия, не встречая сопротивления, высадилась у Старого форта; 19-го она двинулась в поход; 20-го она выиграла сражение на Альме и 25-го захватила Севастополь.

Очередной пароход из Ливерпуля, «Африка», направляется прямо в Нью-Йорк, не заходя в Галифакс. Едва ли он прибудет раньше пятницы и до этого дня у нас нет надежды получить какие-либо достоверные сведения по этому в высшей степени интересному вопросу. Пока что, может быть, будет наиболее уместным принять за истину всю историю турецкого курьера, и мы надеемся, что те, кто так сделает, не попадут в такое унизительное положение, в какое попал в Булони в связи с этим наш друг Луи Бонапарт. Как наши читатели смогут увидеть на других столбцах нашей газеты[290], император на состоявшемся на днях смотре объявил об этом событии в весьма мелодраматическом стиле ясными и категорическими словами: Sebastopol est prise [Севастополь взят. Ред.]. При этом он, вероятно, казался самому себе подлинным Наполеоном, объявляющим своим войскам о большой победе. К сожалению для племянника, его дяде никогда не приходилось объявлять о своих победах: он сам сражался во главе своих войск, и его солдаты, видя, как враг бежит, не нуждались ни в каких подтверждениях. К еще большему сожалению, сообщение, от которого Луи Бонапарт не мог воздержаться, подверглось вечером переоценке со стороны булонского су-префекта, расклеившего на стенах бюллетень, в котором говорилось, что получено донесение о взятии Севастополя, но за достоверность его, мол, поручиться нельзя. Таким образом, императорский су-префект в Булони поправил самого императора французов! Весьма примечательно также, что последний полученный нами номер официальной газеты французского правительства от 3 октября не дает подтверждения сообщениям о великом событии. И все же, это может оказаться правдой, и мы с напряженным интересом ждем точной информации.

Написано Ф. Энгельсом 2 октября 1854 г.

Напечатано в гaзeme «New-York Daily Tribune» № 4211, 17 октября 1854 г. в качестве передовой

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского

На русском языке публикуется впервые

К. МАРКС и Ф. ЭНГЕЛЬС

СЕВАСТОПОЛЬСКАЯ МИСТИФИКАЦИЯ

«Поймай татарина!» — говорят англичане. Оказалось, что не только англичане, но и французы и австрийцы с таким же успехом дали татарину поймать себя [Игра слов: «Catch a Tartar» — «оказаться жертвой того, на кого сам охотишься»; «tartar» — «татарин», так турки называли военных или дипломатических курьеров. Ред.]. Да простят нам, если мы выразим теперь некоторое удовлетворение по поводу того, что «Tribune» и те из ее читателей, которые внимательно следят за ходом нынешней кампании в Крыму, не оказались пойманными вместе с остальными.

Когда до нас впервые дошел неправдоподобный рассказ о захвате Севастополя, мы попытались показать [См. настоящий том, стр. 511–516. Ред.], проследив каналы, по которым поступила эта информация, а также исходя из данных военной науки, что за победой на Альме, какое бы решающее значение она ни имела, едва ли могла так скоро последовать капитуляция укрепленного города, являвшегося главным объектом всей кампании. В то же время мы, как нам кажется, установили тот факт, что никакой решающей победы союзники вообще не одержали, поскольку русские отступили в полном порядке, сохранив все свои орудия. И наконец, мы особенно подчеркивали то обстоятельство, что все подробности этого сообщения, не содержащиеся в официальном донесении о сражении на Альме, основаны исключительно на устном рассказе курьера, посланного к Омер-паше с секретными депешами. Таким образом, для нас вовсе не оказалось неожиданным, что потрясающее известие о «падении Севастополя» — не что иное, как искаженное воображением сообщение о победе на Альме, которое было доставлено в Бухарест шутливым курьером, провозглашено в Булони склонным к театральным эффектам Луи-Наполеоном и слепо принято на веру английским лавочником, этим выдающимся образцом человеческого рода. Английская печать вообще показала себя достойной представительницей этого класса, и можно подумать, что в Англии достаточно произнести слово Севастополь, чтобы всех привести в восторг. Наши читатели, возможно, помнят, как в конце последней сессии парламента лорд Джон Рассел заявил, что разрушение Севастополя входит в планы английского правительства; хотя это заявление и было взято назад на том же заседании, но благодаря ему в продолжение пяти часов, — выражаясь словами г-на Дизра эли, произнесенными по этому поводу, — достопочтенные депутаты были в восторге. Лондонская газета «Times» опубликовала уже не менее девяти передовых статей, составленных, bona fide или mala fide [искренне или неискренне. Ред.], все в том же восторженном духе; и все это, по-видимому, с единственной целью — толкнуть сэра Чарлза Нейпира на опрометчивые действия против Кронштадта или Свеаборга. Как бы окрыленная славой и достигнутыми успехами, эта газета уже начала осыпать ядрами, — разумеется, воображаемыми, — прусские берега Балтийского моря, а также короля-бомбу в Неаполе и великого герцога Тосканского в Ливорно. Поистине эта газета готова воевать со всем миром, в том числе, конечно, и с «остальным человечеством».

О действительном состоянии береговых укреплений Севастополя известно слишком мало, чтобы можно было с какой-нибудь степенью вероятности предвидеть, как долго продержится эта крепость. Успех на Альме дает серьезные основания считать, что Севастополь будет взят; ведь этот успех должен был поднять боевой дух союзных войск и послужить хорошим профилактическим средством от болезни, — этого опаснейшего врага союзников в Крыму, с которым, как сообщают, им уже пришлось столкнуться. Но было бы нелепо предполагать, что союзники смогут войти в Севастополь так же легко, как зашли бы в кофейню.

После грандиозной мистификации с сообщением о завоевании этой крепости, о 30000 убитых и раненых и 22000 пленных — мистификации, не имеющей равных себе в истории, — можно было надеяться, что подлинные официальные документы, по мере своего появления, будут хотя бы содержать ясную и полную информацию. Однако донесение, опубликованное в Лондоне 5 октября в экстренном выпуске «Gazette» и сегодня перепечатанное на столбцах нашей газеты, в конце концов, не свободно от двусмысленных выражений. И в самом деле, в нем очень многое вызывает недоумение, обстоятельство, которое следует объяснить тем, что оно исходит от лорда Стратфорда де Редклиффа, выученика пальмерстоновской дипломатической школы. Во-первых, в донесении указано, что оно было отправлено в Англию из Бухареста 30 сентября в 31/₂ часа дня, в то время как лорд Редклифф датирует его Константинополем, 30 сентября в 91/₂ часов вечера; выходит, что донесение было получено в Бухаресте за шесть часов до того, как его отправили из Константинополя. Далее, в сообщении ни слова не говорится о том, что происходило в Крыму между 20 и 28 сентября, а лишь сообщается, что

«армии союзников 28 сентября утром расположили свою операционную базу в Балаклаве и готовились к немедленному походу на Севастополь. «Агамемнон» (имеющий на борту адмирала Лайонса) и другие военные суда находятся в Балаклавской бухте. Это место представляет большие удобства для выгрузки осадного парка».

Считая это сообщение достоверным, английская пресса, естественно, сделала вывод, что союзные войска, пройдя Бельбек и Северный, преодолели высоты позади Севастопольской бухты и по прямой линии прошли к Балаклавской бухте. Здесь следует заметить, что с военной точки зрения недопустимо, чтобы армия, овладевшая господствующими над Севастополем высотами, спокойно спустилась по другому склону и отправилась за одиннадцать миль к другой бухте с единственной целью «расположить там свою операционную базу». С другой стороны, вполне допустимо, что адмирал Лайонс с частью эскадры обогнул мыс Херсонес, имея в виду обеспечить союзникам гавань для стоянки судов, расположенную близко от Севастополя и в то же время приспособленную для выгрузки осадной артиллерии, которая, как мы все время утверждали, все еще не была выгружена. Разумеется, орудия нельзя было выгрузить без прикрывающего отряда, который либо мог быть выделен из главных сил армии после высадки у Старого форта, либо мог состоять из части резерва, прибывшего морем из Константинополя и Варны.

Далее в донесении сообщается, что

«князь Меншиков находится в действующей армии во главе 22000 войск и ожидает подкреплений». Английские газеты из этого заключают, что русские с 20 по 28 сентября потеряли в боях от 25000 до 30000 человек, считая, вместе с лордом Рагланом, что в битве на Альме у них было от 45000 до 50000 войск. Мы уже и раньше заявляли [См. настоящий том, стр. 511–512. Ред.], что prima facie [сразу же. Ред.] не поверили этим цифрам и все время считали, что в распоряжении князя Меншикова для полевых действий имелось не более 25000 солдат; и теперь выясняется, что наша оценка сходится с той, какую приводят в своих сообщениях русские.

В донесении еще говорится, что «крепость Анапа сожжена русскими. Ее гарнизон направляется к театру военных действий». Мы отказываемся верить в правильность этого сообщения. Если князь Меншиков хочет надеяться, что к нему вовремя подойдут подкрепления, гораздо целесообразнее вызвать их из Перекопа, а не из Анапы, от которой до Крыма без малого двести миль; если же он не может рассчитывать на получение подкреплений из Перекопа, то с его стороны было бы большой опрометчивостью вызвать из-за моря анапский гарнизон и, таким образом, пожертвовать, в дополнение к Севастополю, еще и последним оплотом русских на Кавказе. Итак, мы видим, что невзирая на всю «информацию», содержащуюся в этом официальном донесении, нам все же следует рассматривать сражение на Альме, как главное событие, достоверность которого установлена. Подробное описание этого события, однако, тоже еще отсутствует, и герцог Ньюкасл уже предупредил британскую публику, что такого описания не следует ожидать раньше понедельника 9 октября. Все, что мы узнали в дополнение к официальному телеграфному донесению лорда Раглана, сводится к следующему: герой лондонского ломбарда маршал Сент-Арно в день сражения был «нездоров» (случалось ли что-либо подобное с другими героями?), — главное командование было в руках лорда Раглана, — англичане потеряли не 1400, а 2000 человек, в том числе 96 офицеров, и в Константинополь уже прибыло шесть пароходов с ранеными.

Передвижения армии Омер-паши, направляющейся из Бухареста и Валахии к черноморскому побережью через Рущук, Силистрию и Олтеницу, очевидно, подтверждают слухи о том, что командование союзников в Крыму потребовало подкреплений. Но этот отход турок из Валахии можно также объяснить желанием Австрии держать их подальше от всех путей к Бессарабии, кроме непроезжей дороги через Добруджу.

При всей неслыханной доверчивости, столь убедительно продемонстрированной английской публикой, следует отметить, что всеобщий энтузиазм очень мало коснулся лондонской биржи, повышение акций ни разу не превысило 5/8 процента. Между тем в Париже государственные бумаги поднялись сразу на 11/2 процента, но и это повышение ничтожно по сравнению с 10-процентным повышением, последовавшим за поражением при Ватерлоо. Таким образом, если эта мистификация была придумана для спекуляции, что вполне возможно, она отнюдь не оправдала тех радужных надежд, которые, вероятно, возлагали на нее ее инициаторы.

Написано К. Марксом и Ф. Энгельсом 5–6 октября 1854 г.

Напечатано в газете «New-York Daily Tribune» № 4215, 21 октября 1854 г. в качестве передовой

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского

На русском языке публикуется впервые

К. МАРКС и Ф. ЭНГЕЛЬС

СЕВАСТОПОЛЬСКАЯ МИСТИФИКАЦИЯ. — ОБЩЕЕ ОБОЗРЕНИЕ

Лондон, пятница, 6 октября 1854 г.

Возбуждение и напряжение, пережитые англичанами за эту неделю, не поддаются описанию. В субботу перед биржей под звуки фанфары было оглашено лорд-мэром донесение о победе на Альме, а по всей стране распространилась ложная весть о падении Севастополя. Весь мир оказался обманутым. Наполеон объявил об этом счастливом событии своей армии в Булони, английские и французские газеты опубликовали передовые о нем, австрийский император поздравил императора Франции и английскую королеву с победой, но осмотрительно не упомянул Севастополя; праздничные огни были зажжены и пушки палили. Мы вскоре узнали, какое сообщение послужило поводом для такой радости и ликования; в действительности его источники, как оказалось, весьма сомнительного характера. В Бухарест прибыл «татарин», как турки называют курьеров, с донесениями из Константинополя для Омер-паши, но ввиду отсутствия этого генерала пакет был переслан ему нераспечатанным — поэтому мы и не знаем его содержания. Но курьер рассказал, что в момент его отъезда из Константинополя в городе устроили иллюминацию и было отдано распоряжение продолжать ее в течение десяти дней. Из этого он сделал вывод, что Севастополь взят, и сообщил тотчас же такие подробности, какие может сообщить только турецкий или лондонский курьер в кабаке. Он упомянул о 18000 убитых русских и о захвате 200 пушек — хотя в фортах их было свыше 500; 22000 русских, разумеется, были взяты в плен — поскольку известно, что всего гарнизон насчитывал около 40000. Сперва флот был захвачен, затем часть его уничтожена и князь Меншиков собирается взорвать себя с остальной частью и т. д. и т. д.

Но казалось довольно странным, что о таком важном событии не было сообщено лордом Редклиффом консулу в Бухаресте и что французское правительство не получило никакого донесения. Тем не менее новость была слишком хороша, чтобы ей не поверить, и поэтому ей поверили. Правда, на следующий день из С.-Петербурга пришло сообщение, упоминающее донесение князя Меншикова от 26 сентября о том, что после битвы на Альме он отступает по направлению к Симферополю. Однако газеты, вместо того чтобы сразу отказаться от приятного заблуждения относительно падения Севастополя, решили, что это опечатка и что в действительности донесение датировано 20 сентября. Сегодня английское общественное мнение отрезвилось: неправдоподобное сообщение о захвате большой крепости без осады оказалось жестокой мистификацией, которая заставит газеты в будущем быть более осмотрительными.

В Испании беспорядки имели место не только в Малаге, где республиканская партия, как я отмечал в одной из своих последних статей, очень сильна, но даже в Логроньо, где многие годы жил Эспартеро; телеграф сообщает, что в Хаэне был раскрыт республиканский заговор и инфант дон Энрико, брат слабоумного супруга королевы, выслан на Балеарские острова. Однако возбуждение, вызванное известием о Севастополе, так велико, что никто не обращает внимания на события в Испании.

В Дании 2 октября открылся парламент. Тронная речь короля прозвучала вызовом собранию. Она была встречена свистками и возгласами в честь конституции. «Frankfurter Journal» вторично сообщает, что союзные державы решили пересмотреть пресловутый договор от 8 мая 1852 г.[291], по которому наследование датского престола в конце концов достается императору России. Уркарт непрестанно привлекал внимание публики к этому дискредитирующему европейскую дипломатию документу, и его усилия, очевидно, теперь, наконец, увенчались успехом. Этот маневр западных держав, если вообще такому слуху можно верить, имеет следующую цель: путем возобновления переговоров добиться присоединения к союзникам Пруссии, которая в свое время не согласилась с вышеупомянутым договором. Заслуживает внимания тот факт, что Пальмерстон называл этот договор, как и договор 1840 г., мерой, направленной против России, тогда как его пересмотр в данный момент следует понимать как враждебный акт по отношению к России.

Сообщают, что Австрия послала в С.-Петербург ноту, предлагая еще раз четыре условия в качестве основы для мирных переговоров и указывая, что отказ царя принять их будет рассматриваться Францем-Иосифом как casus belli [повод к войне. Ред.]. Таков один из результатов побед, одержанных в Крыму.

Следующие замечания, по поводу статьи, недавно появившейся в «Economist», приводятся, нами из торгового циркуляра гг. Смита и Чарлза:

«Из всех заявлений или намеков, сделанных с тех пор, как началась война, наиболее важным с точки зрения торговли с Россией является положение, выдвинутое «Economist» в прошлую субботу. Нужно принять во внимание, что этот еженедельник является собственностью одного из секретарей казначейства (г-на Уилсона) и поэтому замечания, к которым мы хотим привлечь внимание, должны, рассматриваться как полуофициальные. Изложив положение на петербургской бирже и показав, что в результате нашей торговли с Пруссией последняя неизбежно будет предоставлять британское золото России для ее военных целей; заявив, что все это наше правительство предвидело, но сочло такое положение вещей меньшим из двух зол, «Economist» далее сообщает, что после падения Севастополя «мы будем безраздельно владеть Черным морем и его берегами и станем хозяевами Дуная. Но за это время Россия, пожалуй, займет такую недосягаемую для нашего оружия позицию, благодаря которой сможет испытывать терпение Англии, так как окажется уязвимой только через свою торговлю. Может встать вопрос о том, не потребуют ли наши национальные интересы в ближайшее время иной политики, чем та, которой мы придерживались до сих пор. Мы, возможно, обнаружим, что зря блокируем порты, поскольку наши товары доходят до рынка через посредство соседних стран и Пруссия может наживаться на посредничестве, в результате которого наша блокада русского побережья может быть настолько легко обойдена, и т. д. и т. д. Если поэтому, по соображениям высшей политики», — заключает «Economist» весьма торжественным предупреждением, — «возникнет необходимость снова рассмотреть вопрос об усилении блокады и ограничении торговли как сухопутной, так и морской, и т. д…, то не плохо было бы тем, кто склонен пускаться в такие рискованные предприятия» (как снабжение русских капиталом для покупки в течение зимы товаров, подлежащих доставке туда в будущем году), «учесть, что, может быть, на втором году русской кампании надо будет придерживаться совсем иной политики, чем та, которая признавалась наиболее разумной и подходящей в течение первого года».

Едва ли необходимо подчеркивать вывод из всего этого (и мы серьезно рекомендуем нашим друзьям тщательно рассмотреть содержание всей статьи), а именно, что союзные державы решили в качестве единственного пути для доведения войны до конца — запретить в будущем году сухопутную торговлю, а чтобы помешать капиталистам пуститься в торговлю, которая впоследствии будет запрещена, правительство весьма заботливо разрешило одному из секретарей казначейства достаточно своевременно ознакомить со своими намерениями наших торговцев, чтобы предотвратить серьезные последствия, к которым это могло бы их привести. В субботу цены на сало стабилизировались несколько ниже по сравнению с ценами в пятницу. Вероятно, если бы не упомянутая нами статья в «Economist», цены сегодня упали бы под влиянием известий о Севастополе. Существует мнение, что падение этой важной крепости приведет, императора к соглашению, наше же мнение прямо противоположное: эта катастрофа может только ожесточить царя и заставить его искать реванша в каком-либо другом направлении. Совершенно очевидно, что, пока его не заставили отступить из его собственных больших городов, он может считать себя не вполне побежденным и он слишком многое ставит на карту, чтобы уступить, пока его не доведут до крайности. Мы поэтому считаем, что эта война может затянуться на несколько лет, если только не будет действительно проводиться в жизнь тот курс, который, по мнению «Economist», намерены осуществлять союзники».

«Moniteur» от 5 октября сообщает, что Барбес, последние три года находившийся в заточении в Бель-Иле, выпущен без всяких условий по приказу Бонапарта в связи с письмом, в котором он выражает горячие надежды на победу цивилизации декабрьского переворота над московитской цивилизацией[292]; первая из них, кстати сказать, недавно проявила себя в Афинах воспроизведением июньских дней 1848 г. — когда французская солдатня схватила там «неблагонадежного» издателя газеты, спалила его книги и бумаги и бросила его самого в тюрьму. Отныне Барбес перестал быть одним из революционных вождей Франции. Заявив о своих симпатиях к французским войскам независимо от того, за какое дело и под каким командованием они сражаются, он бесповоротно приравнял себя к самим московитам, разделяя их неразборчивое отношение к целям своих кампаний. Барбес и Бланки долгое время оспаривали друг у друга первенство в подлинном руководстве революционной Францией. Барбес непрестанно клеветал на Бланки и бросал на него тень, обвиняя в сговоре с правительством. Факт его письма и приказ Бонапарта решают вопрос о том, кто из этих двух людей — человек Революции, а кто нет [293].

Написано К. Марксом и Ф. Энгельсом 5–6 октября 1854 г.

Напечатано в газете «New-York Daily Tribune» № 4215, 21 октября 1854 г.

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского

На русском языке публикуется впервые

Ф. ЭНГЕЛЬС

СРАЖЕНИЕ НА АЛЬМЕ

Официальные сообщения о сражении на Альме, наконец, получены, и в сегодняшнем номере нашей газеты мы печатаем донесения командующих, подробные корреспонденции английских журналистов-очевидцев и нескольких морских офицеров. Все эти данные подтверждают в основном те выводы, к которым мы пришли на основании первых переданных по телеграфу известий об этой битве. По-видимому, факты были таковы:

Приблизительно в трех милях от моря река Альма делает изгиб в виде полумесяца, рога которого обращены к северу. Южный берег реки, большей частью образуемый утесами высотой около 300 футов, представляет здесь амфитеатр, спускающийся более или менее отлого к воде. Этот склон, защищенный справа и слева отвесными скалами, образующими края плато, русские избрали для своих позиций. В случае надобности их обладающая превосходством конница во всяком случае прикрыла бы отступление по ровной поверхности плато, по которой к тому же почти повсюду можно было бы отвести и артиллерию. На полпути от плато к реке склон образует подобие террасы, на которой русские расположили главные силы своей пехоты, защищенные слева крутыми утесами, считавшимися неприступными, а справа столь же крутыми утесами, редутом на террасе и тяжелой анфиладной батареей на командующих высотах. Адмирал Гамелен утверждает, что эта батарея состояла из двенадцати 32-фунтовых орудий; но каким образом столь тяжелые орудия могли быть увезены при отступлении, — а это несомненно произошло, — остается тайной, которую этот офицер не разъясняет.

Пересеченная виноградниками и скалами местность впереди русских позиций была выгодной для обороны, задачи которой еще облегчались благодаря abattis [засекам, завалам. Ред.] и другим искусственным заграждениям; впрочем, ввиду недостатка леса в этой местности последние едва ли были особенно грозными. На высоком плато позади русских войск и на обоих их флангах были расположены их резервы и кавалерия. С фронта их застрельщики расположились за рекой Альма, заняв деревни Альму и Бурлюк.

Союзники двинулись против этой сильной позиции 20 сентября, причем французы находились на правом, а англичане на левом крыле. Рано утром французская дивизия генерала Боске (2-я дивизия) с восемью турецкими батальонами была послана вдоль берега моря с заданием взобраться оттуда на утесы под прикрытием пушек паровых судов и таким образом обойти левый фланг русских войск. Англичане должны были произвести аналогичное движение против правого крыла неприятеля. Но корабли не могли их прикрывать, а на плато им противостояла главная масса неприятельской кавалерии, так что эта часть плана атаки не была выполнена. Между тем французам под командой Боске удалось забраться на скалистый край плоскогорья, и в то время как русские войска на этой возвышенности подвергались обстрелу тяжелых орудий с паровых судов, 3-я французская дивизия под командованием принца Наполеона двинулась против левого крыла русских. Несколько дальше центр и правое крыло русской армии были атакованы англичанами. Рядом с дивизией принца Наполеона шла 2-я английская дивизия под командованием сэра де Лейси Эванса, возглавлявшего британский легион в Испании во время карлистской войны[294]. Его поддерживал генерал Ингленд (3-я дивизия), а на крайне левом фланге войск союзников находилась английская легкая дивизия под командованием сэра Дж. Брауна, которую поддерживала гвардейская дивизия под командованием герцога Кембриджского. Резерв (4-я дивизия, сэр Дж. Каткарт, и кавалерийская дивизия, граф Лукан) маневрировал в арьергарде левого крыла, чтобы воспрепятствовать всякой попытке неприятеля обойти фланг.

Отличительной чертой этого сражения было, по-видимому, то, что его начальный период — период перестрелки вдоль всей линии, под прикрытием которой производились маневры, действительно имевшие решающее значение, — оказался очень непродолжительным. В самом деле, позиция русских была очень ясно определена, и их сильная артиллерия установлена таким образом, что сколько-нибудь более длительная перестрелка была бы не только бесполезна, но и прямо вредна для союзников. Французам, по-видимому, пришлось некоторое время пробыть под этим беспокоящим огнем, поскольку англичане шли последними; но затем колонны французов и стрелковая цепь англичан начали медленно, но верно продвигаться по труднопроходимой местности, лежавшей перед ними, вытеснили русских из деревень Альма и Бурлюк (последняя была сожжена отступавшими войсками, чтобы союзники не могли ее использовать как укрытие), перешли реку и без всяких лишних проволочек устремились на высоты. Здесь сражение, протекавшее во многих местах, среди виноградников, между скалами и завалами, напоминало бои на участке между Вероной и Кастильоне в 1848 году[295]. Правильное продвижение вперед было невозможно; густая беспорядочная масса стрелков, большей частью действовавших независимо друг от друга, прокладывала себе путь на первую террасу, где стояли русские войска. Между тем генералу Боске удалось закрепить одну из своих бригад на плато, откуда он угрожал левому крылу русской армии; на помощь ему была послана бригада 4-й дивизии (Форе), между тем как 2-я бригада форе поддерживала дивизию Наполеона. Так французы завладели позицией, представлявшей серьезную угрозу для левого крыла русской армии. На правом фланге русских сэр Джордж Браун взял русский редут, являвшийся ключом этой части их позиции на террасе; хотя наступление русского резерва с высот на некоторое время оттеснило англичан, атака шотландцев (дивизия герцога Кембриджского) окончательно закрепила за ними это укрепление. Таким образом, левое крыло русской армии было обойдено, а ее правое крыло прорвано. Центр, подвергшись сплошной фронтальной атаке, мог только отступать вверх по склону по направлению к плато; достигнув последнего, русские могли уже не бояться серьезного нападения, благодаря присутствию конницы и конной артиллерии на местности, чрезвычайно удобной для действий этих двух родов войск. Тем не менее на левом фланге русских войск, по-видимому, возникло некоторое замешательство в тот момент, когда Боске обходил его; французские сообщения единодушны в этом вопросе, и тот факт, что экипаж Меншикова попал там в руки французов, вполне подтверждает их слова. С другой стороны, то, что русские смогли увезти всю свою артиллерию, включая даже тяжелые осадные орудия батареи правого крыла (французы не взяли ни одной пушки, а англичане только три, да и те, вероятно, подбитые), показывает, что отступление в общем было произведено в полном порядке, а также свидетельствует о мудром решении Меншикова прекратить борьбу, как только перевес оказался на стороне противника.

По-видимому, войска союзников сражались очень храбро. История знает мало сражений, в которых, как в этом, движение вперед было бы почти непрерывным, медленным, но неуклонным, при полном отсутствии тех неожиданных и случайных эпизодов, которые обычно придают драматический интерес большинству крупных битв. Один этот факт в достаточной степени подтверждает, во всяком случае, значительное — численное превосходство союзников и доказывает, что союзные генералы в своих донесениях крайне преувеличивали численность русских. Мы сейчас вернемся к этому вопросу.

Полководческое искусство союзников было неплохим, но они надеялись не столько на изобретательность своих генералов, сколько на храбрость своих войск и поддержку флота. Это было, так сказать, простое, рядовое сражение, имевшее чисто тактический характер, на редкость лишенное всяких стратегических черт. Фланговый маневр Боске являлся весьма естественной мыслью и был хорошо выполнен солдатами африканского легиона, научившимися совершать такие маневры в ущельях Атласа. Британцы прорвали русское правое крыло, сражаясь бесхитростно и упорно, и их задача, вероятно, облегчалась хорошим маневрированием полков и бригад; но однообразие британского наступления двумя последовательными стрелковыми цепями нарушалось лишь естественными препятствиями, а не сложными маневрами, имеющими целью обмануть противника или застигнуть его врасплох.

Князь Меншиков хорошо выбрал свою позицию. Однако он, по-видимому, не настолько использовал свою конницу, как мог бы это сделать. Почему не было конницы на левом фланге, чтобы сбросить с утесов изолированную бригаду Боске, как только она начала выстраиваться? Прекращение битвы, вывод войск из зоны огня, отвод артиллерии и отступление в целом, по-видимому, были произведены весьма умело, и они делают больше чести его полководческому мастерству, чем победа — полководческому мастерству союзных генералов.

Что касается участвовавших в сражении боевых сил, то у союзников было на поле боя три французских и четыре английских дивизии, кроме артиллерии, причем одна французская и одна английская дивизия и вся кавалерия оставались в резерве, не считая восьми турецких батальонов, посланных на поддержку Боске, но прибывших уже после боя. А так как французы оставили в Варне более сильные подразделения и понесли там большие потери, чем британцы, то можно считать дивизии почти равными в день битвы — в каждой французской дивизии было около 6000, а в каждой британской около 5500 человек. В таком случае фактически сражалось около 40000 пехотинцев при резерве около 16000 человек, включая в это число турок, что, по-видимому, соответствует сообщениям относительно сил экспедиции, за вычетом больных и откомандированных отрядов. По утверждению маршала Сент-Арно, русская армия состояла из двух линейных дивизий — 16-й и 17-й — с двумя бригадами резерва (солдаты, отозванные из отпуска) — 14-й и 15-й — и, кроме того, 6-го батальона стрелков. Это составило бы сорок девять батальонов, если бы в бригадах было полное число батальонов. При наличии 700 человек в каждом батальоне (в этой войне их бывало не больше, хотя в венгерской кампании батальон насчитывал на пятьдесят человек больше) получилось бы в общем 34300 человек. Но эта цифра представляет приблизительно то количество регулярных сухопутных войск, которое, по нашим сведениям, вообще находится в Севастополе и его окрестностях, и весьма вероятно, что, по крайней мере, пять или шесть батальонов было оставлено в качестве гарнизона в этой крепости. Итак, силы русских свелись бы к 30000 человек пехоты, и эту цифру можно считать приблизительно верной. Говорят, что конница их насчитывала 6000 сабель, но, конечно, многие из них были просто казаки. Это явное превосходство сил союзников лишает победу той чрезмерной славы, которую, как наши читатели увидят из приводимых нами выдержек из английских газет, пытаются ей приписать. Храбрость, по-видимому, была проявлена обеими сторонами одинаковая, и, конечно, как ни кичились союзные генералы своей победой, им и в голову не приходило, что они смогут после своих успехов идти прямо на Севастополь, не встречая ни задержки, ни сопротивления, с развевающимися знаменами и с военной музыкой.

Результат сражения, хотя и имел в моральном отношении большое значение для союзников, вряд ли может вызвать глубокое уныние в русской армии. Это отступление похоже на то, которое было после Лютцена или Бауцена; если Меншиков со своей фланкирующей позиции в Бахчисарае сумеет завлечь союзников за собой так же ловко, как Блюхер сделал это перед битвой на Кацбахе[296], то союзники еще смогут убедиться в том, что такие бесплодные победы не приносят большой пользы победителю. Меншиков все еще угрожает их тылу большими силами, и пока они не нанесут ему поражения еще раз и окончательно не оттеснят его, он останется грозным противником. Теперь почти все будет зависеть от того, прибудут ли подкрепления из резерва союзников, с одной стороны, и из русских войск в Перекопе, Керчи и Анапе, с другой. Кому удастся первому получить численный перевес, тот сможет нанести серьезный удар. Но у Меншикова то преимущество, что он может в любое время уклониться от нападения, отступив, между тем как союзники прикованы к тому месту, где находятся их склады, лагери и обозы.

В настоящий момент Севастополю, хотя он и обложен с одной стороны, по-видимому, не угрожает опасность, так как превосходство сил союзников не настолько велико, чтобы позволить им сражаться на два фронта. Но если, — а это представляется почти достоверным, судя по доставленным «Ниагарой» сообщениям, полученным нами по телеграфу вчера вечером из Галифакса [в Канаде; вставка принадлежит редакции газеты. Ред.], — союзники получат подкрепление в 20000 человек скорее, чем придут пополнения к Меншикову, многое может решиться в течение нескольких дней. Нельзя ожидать, чтобы такая крепость, как Севастополь, будь она серьезно и энергично атакована, могла продержаться две недели против открытых траншей. Весь резерв отплыл из Варны и должен был прибыть 4 или 5 октября, но телеграмма из Галифакса не упоминает о его прибытии, следовательно, во всяком случае, вряд ли можно ждать, что Севастополь падет раньше 16 или 18 октября. Возможно, что активные боевые действия в открытом поле позволят ему продержаться несколько дольше; но если Меншиков со своей подвижной армией, находящейся в тылу союзников, не одержит над ними какой-нибудь решительной победы и если союзные войска не станут жертвой эпидемии, Севастополь непременно должен пасть. Судя по приготовлениям русских и по их настроению, можно быть уверенным, что Севастополь будет взят только после отчаянного сопротивления и ужасного кровопролития; кровавые картины сражения на Альме, конечно, будут превзойдены в своем роде ужасами штурма и взятия Севастополя.

Написано Ф. Энгельсом 9 октября 1854 г.

Напечатано в газете «New-York Daily Tribune» № 4219, 26 октября 1854 г. в качестве передовой

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского

Ф. ЭНГЕЛЬС

ВОЕННЫЕ СИЛЫ РОССИИ

Мы вполне можем на время предоставить Джону Булю и Жаку Боному[297] ликовать по поводу «славной победы» при Альме и предвкушать падение Севастополя. Военные действия на Дунае и в Крыму, как бы много они ни значили для союзников и для лагеря европейского буржуазного либерализма, для России не имеют большого значения. Центр тяжести этой страны никак не может быть затронут исходом этих военных действий, между тем как для союзников поражение в Крыму и вынужденное отступление означали бы длительный перерыв в сухопутных операциях и моральный урон, оправиться от которого они могли бы лишь в результате крайнего напряжения сил.