Собрание сочинений, том 10

В революционные периоды, когда все узы субординации ослабевают, военную дисциплину можно восстановить только строгим подчинением генералов гражданской дисциплине. Так же как Центральной хунте с ее нелепым устройством никогда не удавалось подчинить себе генералов, так и генералам не удавалось добиться повиновения от солдат, и до самого конца войны испанская армия не смогла достигнуть даже обычного уровня дисциплины и повиновения. Распущенность в армии поддерживалась вечной нуждой в продовольствии, одежде и всех предметах, необходимых для армии, ибо моральное состояние армии, употребляя выражение Наполеона, зависит всецело от ее материальных условий. Центральная хунта была неспособна регулярно снабжать армию, ибо поэтические манифесты бедняги Кинтаны для этого не годились, а применить принуждение наряду с декретами означало бы прибегнуть к тем самым революционным мерам, которые Центральная хунта осудила в провинциях. Даже провозглашение всеобщего набора без привилегий и изъятий и предоставление всем испанцам доступа к любому чину в армии были заслугой провинциальных хунт, а не Центральной хунты. Но если поражения испанских армий были обусловлены бездарностью и контрреволюционностью Центральной хунты, то эти катастрофы в свою очередь оказывали угнетающее действие на правительство и, навлекая на него презрение и подозрения народа, усиливали его зависимость от притязательных, но бездарных военных начальников.

Испанская регулярная армия, хотя и терпела везде поражение, тем не менее была повсюду. Рассеянная более двадцати раз, она всегда была готова снова встретить неприятеля и нередко после поражения вновь появлялась с возросшими силами. Бить ее было бесполезно, ибо, быстро обращаясь в бегство, она терпела ничтожные потери людьми, а потеря поля боя ее не тревожила. В беспорядке отступая в горные ущелья, отряды твердо знали, что они соберутся опять и появятся в самый неожиданный момент, получив новые подкрепления и способные если не сопротивляться французским армиям, то, по крайней мере, держать их в постоянном напряжении и заставлять растрачивать свои силы. Более счастливые, чем русские, испанцы даже не должны были умирать, чтоб воскреснуть из мертвых.

Разгром при Оканье 19 ноября 1809 г. был последним большим правильным сражением, которое дали испанцы; с этого момента они ограничились исключительно ведением герильи. Уже самый факт отказа от регулярной войны свидетельствует, что общенациональный правительственный центр стушевался перед местными центрами. Когда поражения регулярной армии стали постоянным явлением, повсюду появились отряды герильерос и народная масса, не задумываясь над поражениями в национальном масштабе, восхищалась местными успехами своих героев. В этом пункте по крайней мере Центральная хунта разделяла всеобщие иллюзии: «Gaceta» «давала более подробные отчеты о какой-нибудь стычке герильерос, чем о сражении при Оканье».

Как Дон-Кихот своим копьем выражал протест против применения пороха, так и герильерос протестовали против Наполеона, только с неодинаковым успехом.

«Эти герильерос», — говорит «Oestreichische militarische Zeitschrift» (т. 1, 1821), — «свою операционную базу носили, так сказать, в себе самих, и всякая военная операция против них оканчивалась тем, что самый объект ее исчезал».

В истории герильи надо различать три периода. В первый период население целых провинций бралось за оружие и вело партизанскую войну, как, например, в Галисии и Астурии. Во второй период отряды герильерос, в которые вошли остатки разбитых испанских армий, дезертировавшие из французских армий испанцы, контрабандисты и т. д., вели войну на свой риск и страх, независимо от каких-либо иностранных влияний и в соответствии с собственными непосредственными интересами. Счастливый случай и стечение обстоятельств нередко собирали под их знаменами целые округа. Пока организация герильерос оставалась такой, они не производили устрашающего впечатления в целом, но тем не менее были чрезвычайно опасны для французов. Они создавали основу для фактического вооружения народа. Всякий раз, как представлялся случай захватить трофеи или была задумана сложная операция, из народной массы выходили наиболее активные и смелые элементы и присоединялись к герильерос. Отряды герильеров стремительно бросались на свою добычу или располагались в боевом порядке, в зависимости от стоявших перед ними задач. Нередко можно было видеть, как они целый день подстерегали осторожного врага с целью перехватить курьера ила отбить обоз. Именно таким образом Мина-младший захватил вице-короля Наварры, назначенного Жозефом Бонапартом, а Хульян взял в плен коменданта Сьюдад-Родриго. Как только дело было закончено, каждый шел своей дорогой, и вооруженные люди рассеивались во всех направлениях; а принимавшие участие в деле крестьяне спокойно возвращались к своим обычным занятиям, так «что даже их отсутствие проходило незамеченным». В результате сообщение по всем дорогам было прервано. Врагов было тысячи, хотя их невозможно было обнаружить. Нельзя было ни отправить курьера, чтобы он не попал в руки врага, ни послать продовольствие, чтобы его не перехватили; одним словом, за каждым движением французов следили сотни глаз. В то же время покончить сразу с такой формой организации было невозможно. Французам приходилось ежеминутно быть наготове против врага, который, беспрестанно скрываясь, появлялся вновь и, оставаясь невидимым, находился всюду, ибо каждая гора служила ему прикрытием.

«Силы французов», — говорит аббат де Прад, — «истощались не сражениями и стычками, а беспрестанными мелкими атаками невидимого неприятеля, который, подвергаясь преследованию, тут же исчезал в массе народа и немедленно снова появлялся с обновленными силами. Лев из басни, замученный насмерть комаром, — вот верная картина французской армии».

В третий период герильерос подражали приемам регулярной армии, их отряды возросли до 3000–6000 человек, утратили свою тесную связь с целыми округами и попали в руки нескольких вожаков, которые использовали их для достижения своих собственных целей. Эти изменения в ведении герильи дали французам значительные преимущества в борьбе. Выросшие численно отряды уже не могли, как прежде, прятаться и внезапно исчезать, избегая сражения, герильерос теперь часто бывали захвачены врасплох, разбиты, рассеяны и на долгое время теряли способность тревожить французов.

Сопоставляя три периода герильи с политической историей Испании, можно увидеть, что они соответствуют различным этапам, через которые прошел народный энтузиазм под охлаждающим воздействием контрреволюционно настроенного правительства. Партизанская война началась с восстания целых масс населения, затем продолжалась силами опиравшихся на целые округа отрядов герильерос и, наконец, привела к формированию иррегулярных воинских частей, которые, в свою очередь, превращались либо в разбойничьи банды, либо в регулярные полки.

Утрата связи с верховным правительством, ослабление дисциплины, постоянные поражения, беспрестанные формирования, расформирования и переформирования кадров на протяжении шести лет неизбежно должны были придать испанской армии в целом преторианский характер и сделали ее одинаково способной превратиться в руках руководителей в орудие избавления или в кнут. Сами генералы в силу обстоятельств либо входили в состав центрального правительства, либо боролись и конспирировали против него и при этом всегда бросали свой меч на чашу политических весов. Так, Куэста, доверие к которому со стороны Центральной хунты, казалось, возрастало по мере того, как он проигрывал сражения, решавшие судьбу родины, начал с того, что вступил в заговор с Королевским советом и арестовал представителей Леона в Центральной хунте. Сам генерал Морла, член Центральной хунты, перешел в лагерь бонапартистов, предварительно сдав Мадрид французам. Нахал маркиз де лас Ромериас, тоже член Центральной хунты, строил ей козни вместе с хвастуном Франсиско Палафоксом, негодяем Монтихо и беспокойной хунтой Севильи. Генералы Кастаньос, Блаке, Лабисбаль (один из О'Доннелей) попеременно играли видную роль в качестве регентов и интриговали во времена кортесов, а командующий военным округом Валенсии дон Хавьер Элио кончил тем, что предал Испанию на милость Фердинанда VII. Преторианский элемент, несомненно, был гораздо ярче выражен среди генералов, нежели в их войсках.

С другой стороны, если во время войны герильерос получили часть своих командиров, таких как Порльер, Ласи, Эролес и Вильякампа, из среды отличившихся офицеров линейных войск, то регулярная армия, в свою очередь, получила в качестве командиров бывших руководителей герильерос, — как Мина, Эмпесинадо и других; так армия и герильерос являлись наиболее революционной частью испанского общества, ибо они рекрутировались из всех слоев без разбора, в том числе из среды пылкой, стремящейся вперед патриотической молодежи, свободной от расслаблявшего влияния центрального правительства, сбросившей с себя оковы старого режима; часть этой молодежи, подобно Риего, уже побывала несколько лет в плену во Франции. Поэтому нас не должно удивлять влияние, которое испанская армия оказывала на события в последующих движениях — как в тех случаях, когда она брала на себя революционную инициативу, так и в тех, когда своим преторианским характером она вредила делу революции.

Что касается герильерос, то, разумеется, проведя много лет на поле кровавой борьбы, усвоив себе привычки к бродяжничеству, склонные к страстной ненависти, мстительности и грабежу, они должны были в мирное время превратиться в самый опасный сброд, по первому знаку готовый во имя любой партии или любого принципа поддержать того, кто мог щедро заплатить или доставить случай для грабительских походов.

Страница непоубликованной рукописи К. Маркса из серии статей «Революционная Испания»

VI

24 сентября 1810 г. на острове Леон собрались чрезвычайные кортесы; 20 февраля 1811 г. они перенесли свои заседания в Кадис; 19 марта 1812 г. они обнародовали новую конституцию и 20 сентября 1813 г. закончили свои заседания, три года спустя с момента их открытия.

Обстоятельства, при которых открылось это собрание, были исключительными в истории. Ни одно законодательное собрание еще не имело в своих рядах представителей столь различных частей света, ни одно не претендовало на контроль над столь обширными территориями в Европе, Америке и Азии и столь разнообразным населением с таким переплетом сложных интересов; но почти вся Испания была оккупирована французами, и само собрание, фактически отрезанное от страны неприятельской армией и оттесненное на крохотный язычок земли, должно было издавать законы пред лицом окружающей его осаждающей армии. Из отдаленного уголка на острове Леон кортесы должны были заложить основы новой Испании, как их предки в свое время с горных высот Кавадонги и Собрарбе[263]. Как объяснить тот любопытный факт, что конституция 1812 г., позже заклейменная на конгрессе в Вероне коронованными особами всей Европы как самое мятежное изобретение якобинства, была порождением древней монашеской и абсолютистской Испании в момент, когда она, казалось, была целиком поглощена священной войной против революции? И как объяснить внезапное исчезновение этой конституции, испарившейся подобно призрачной тени — «sueno de sombra», по выражению испанских историков — при первом столкновении с живым представителем Бурбонов? Если рождение этой конституции загадка, то смерть ее не меньшая загадка. Чтобы разрешить ее, мы начнем с краткого рассмотрения самой конституции 1812 г., которую испанцы еще дважды пытались воплотить в жизнь — сначала в период с 1820 по 1823 г. и потом в 1836 году.

Конституция 1812 г. состоит из 384 статей и содержит следующие 10 разделов: 1) об испанской нации и испанцах; 2) о территории Испании, ее религии, правительстве и испанских гражданах; 3) о кортесах; 4) о короле; 5) о судах и судебном ведомстве, гражданском и уголовном; 6) о внутреннем управлении провинций и общин; 7) о налогах; 8) о национальных вооруженных силах; 9) о народном просвещении; 10) о соблюдении конституции и порядке внесения в нее изменений.

Исходя из того принципа, что

«носителем верховной власти по существу является нация, которой одной поэтому принадлежит исключительное право устанавливать основные законы»,

конституция, тем не менее, провозглашает принцип разделения властей, в силу которого «законодательная власть принадлежит кортесам совместно с королем», «исполнение законов вверяется королю», а

«применение законов в гражданских и уголовных делах принадлежит исключительно судебным учреждениям, причем ни кортесы, ни король ни в коем случае не уполномочиваются отправлять судебные функции, вмешиваться в подлежащие решению дела или назначать пересмотр решений, уже состоявшихся».

Основой национального представительства является численность населения из расчета: 1 депутат на каждые 70000 жителей. Кортесы состоят из одной палаты, а именно палаты депутатов, выборы в которую производятся всеобщим голосованием. Избирательным правом пользуются все испанцы за исключением домашней прислуги, несостоятельных должников и преступников. После 1830 г. избирательным правом не могут пользоваться те граждане, которые не умеют читать и писать. Однако порядок выборов — косвенный, так как выборы имеют три ступени: приходские, окружные и провинциальные. Определенного имущественного ценза для депутата не требуется. Правда, согласно статье 92, «чтобы быть избранным в кортесы, необходимо обладать соответствующим годовым доходом от личной недвижимой собственности», но статья 93 откладывает введение в действие предыдущей статьи до момента, пока кортесы в своих будущих собраниях не объявят, что время для ее применения наступило. Король не обладает правом ни распускать кортесы, ни откладывать их заседания; кортесы ежегодно собираются в столице 1 марта, без предварительного созыва, и заседают не менее трех месяцев подряд.

Новые кортесы избираются каждые два года, и ни один депутат не может заседать в кортесах двух созывов подряд, то есть депутат может быть снова избран лишь после двухлетнего перерыва. Депутат не имеет права ни добиваться, ни принимать от короля награды, пенсии или почетные отличия. Государственные секретари, государственные советники и все должностные лица королевского двора не могут быть депутатами кортесов. Государственный чиновник, состоящий на службе правительства, не может быть избран депутатом в кортесы от той провинции, в которой он выполняет свою должность. Для возмещения расходов депутатов каждая провинция должна уплачивать им суточные в размере, который будет определен для депутатов следующего состава кортесами данного состава на втором году их деятельности. Дебаты кортесов не могут происходить в присутствии короля. Если министры хотят сделать кортесам какое-либо сообщение от имени короля, они могут присутствовать при дебатах, когда и как кортесы сочтут это удобным, могут также участвовать в них, но не могут присутствовать при голосованиях. Король, принц Астурийский и регенты обязаны принести присягу конституции в присутствии кортесов, которые определяют все фактические и юридические моменты, могущие возникнуть в связи с порядком престолонаследия, а в случае необходимости назначают регентство. Кортесы одобряют, до ратификации, все договоры, касающиеся наступательных союзов, субсидий и торговли, разрешают или воспрещают допущение иностранных войск на территорию королевства, предписывают создание или упразднение должностей в судебных учреждениях, установленных конституцией, а также создание или упразднение государственных должностей; они определяют на каждый год по предложению короля состав сухопутных и морских сил во время мира и во время войны, издают распоряжения по армии, флоту и национальной милиции во всех их ведомствах; определяют расходы государственного управления, ежегодно устанавливают налоги, в случае надобности заключают государственные займы, решают обо всем, касающемся монет, мер и весов; устанавливают общий план народного образования, охраняют политическую свободу печати, принимают меры к тому, чтобы ответственность министров действительно осуществлялась и т. д. Король имеет лишь право суспенсивного вето, которое он может применить в течение двух сессий подряд, но если тот же законопроект будет предложен в третий раз и одобрен кортесами следующего года, то согласие короля предполагается полученным, и он обязан его дать. До окончания каждой сессии кортесы назначают постоянную комиссию из семи членов, заседающую в столице до следующей сессии кортесов и имеющую полномочия наблюдать за строгим соблюдением конституции и выполнением законов; эта комиссия должна доложить очередной сессии кортесов о всяком замеченном нарушении, а в критические моменты уполномочена созвать чрезвычайную сессию кортесов. Король не может покинуть страну без согласия кортесов. Для вступления в брак он тоже должен получить их разрешение. Кортесы назначают сумму ежегодных доходов королевского двора.

Единственным личным советом при короле является Государственный совет, в котором министры не участвуют и который насчитывает сорок членов, из них четыре представителя духовенства, четыре испанских гранда, а остальные — видные администраторы, причем все они выбираются королем из списка в сто двадцать лиц, намеченных кортесами; но ни один депутат не может быть советником, и никакой советник не может принимать от короля должностей, почетных отличий или назначений. Государственные советники по могут быть смещены без оснований, признанных достаточными высшей судебной палатой… Кортесы определяют жалованье этих советников, мнение которых по всем важным вопросам король обязан выслушивать и которые намечают кандидатов на церковные и судебные посты. В судебном ведомстве упраздняются все старые consejos [советы. Ред.] и вводится новая организация судебных учреждений, создается Высшая судебная палата для суда над министрами в случае их обвинения, для разбора всех случаев увольнения или отстранения от должности государственных советников и членов судебных палат и т. д. Ни один процесс но может быть начат без предварительного подтверждения, что была сделана попытка примирения. Пытка, принудительное взимание и конфискация имущества отменяются. Все чрезвычайные суды упраздняются, за исключением военных и церковных, однако на их решения допускается апелляция в Высшую судебную палату.

Для внутреннего управления городов и коммун (там, где коммун нет, они должны быть образованы из округов, насчитывающих не менее 1000 душ населения) создаются аюнтаментос из одного или более магистратов, муниципальных должностных лиц и советников под председательством начальника полиции (corregidor), причем все избираются всеобщим голосованием. Ни один государственный чиновник, находящийся на королевской службе, не может быть избран магистратом, муниципальным должностным лицом или советником. Муниципальные должности считаются общественной службой, от которой никто не может быть освобожден без уважительных причин. Муниципальные учреждения выполняют свои обязанности под наблюдением провинциальных депутаций.

Политическое управление провинций поручается губернатору (jefe politico), назначаемому королем. Губернатор связан с депутацией, в которой он является председателем и которая избирается округами во время всеобщих выборов в очередные кортесы. Эти провинциальные депутации состоят из семи членов, к услугам которых имеется секретарь, оплачиваемый кортесами. Депутации ежегодно собирают сессии длительностью не более девяноста дней. Характер их прав и обязанностей позволяет рассматривать их как постоянные комиссии кортесов. Все члены аюнтаментос и провинциальных депутаций при вступления в должность присягают на верность конституции. Что касается налогов, то все без изъятия испанцы обязаны пропорционально своим средствам участвовать в покрытии государственных расходов. Все таможни упраздняются за исключением портовых и пограничных. Все без исключения испанцы подлежат воинской повинности, и наряду с регулярной армией в каждой провинции образуются отряды национальной милиции из жителей провинции соответственно численности населения и обстоятельствам. Наконец, конституция 1812 г. не может быть изменена, расширена или исправлена даже в мелочах до истечения восьмилетнего срока со дня ее вступления в силу.

Составляя этот новый план испанского государства, кортесы, разумеется, сознавали, что столь современная политическая конституция окажется совершенно несовместимой со старой социальной системой, и, соответственно этому, они обнародовали целую серию декретов для органического преобразования гражданского общества. Так, они уничтожили инквизицию. Они уничтожили сеньориальную юстицию со всеми ее феодальными привилегиями, изъятиями, запретами и лишениями, как то: правом охоты, рыбной ловли, пользования лесом, мельницами и т. д., за исключением тех прав, которые были приобретены в свое время в порядке купли и подлежали выкупу. Они уничтожили десятины по всему королевству, прекратили назначения на все церковные должности, не связанные с отправлением церковных служб, и предприняли шаги в целях упразднения монастырей и конфискации их земель.

Они намеревались превратить в частную собственность обширные пустоши, королевские домены и общинные земли Испании путем продажи половины их для погашения государственного долга и раздачи другой части мелкими участками в качестве патриотического вознаграждения демобилизованным участникам войны за независимость и предоставлением третьей части бесплатно и тоже участками бедным крестьянам, которые желали бы иметь землю, но не в состоянии ее купить. Они разрешили огораживание пастбищ и прочей земельной собственности, прежде запрещенное. Они отменили нелепый закон, запрещавший превращать пастбища в пахотную землю, а пахотную землю в пастбище, и вообще освободили земледелие от прежних произвольных и нелепых правил. Они отменили все феодальные законы об арендных договорах, а также «закон, согласно которому наследник майората мог не подтвердить арендные контракты, заключенные его предшественником, поскольку контракты считались утратившими силу поело смерти того, кто дал на них свое согласие. Они уничтожили так называемое voto de Santiago, древнюю подать в виде определенного количества лучшего сорта хлеба и вина, взимаемую с землепашцев некоторых провинций главным образом на содержание архиепископа и капитула Сантъяго. Они издали декрет о введении большого прогрессивного налога

и т. д.

Так как одной из главных целей кортесов было сохранение владычества над американскими колониями, в которых уже начинались восстания, они признали полное политическое равенство американских и европейских испанцев, объявили общую амнистию без всяких исключений, издали декреты против угнетения местных уроженцев Америки и Азии, упразднили так называемые mitas, repartimientos[264] и т. д., уничтожили ртутную монополию и первыми в Европе отменили работорговлю.

Конституция 1812 г. подверглась нападкам с разных сторон. Одни, — например, сам Фердинанд VII (см. его декрет от 4 мая 1814 г.), — обвиняли ее в том, что она чистейшее подражание французской конституции 1791 г.[265], пересаженное на испанскую почву мечтателями, не считавшимися с историческими традициями Испании. Другие же, — например, аббат де Прад в книге «О современной революции в Испании»[266], — утверждали, что кортесы без всякой надобности цеплялись за устаревшие формулы, заимствованные из старинных фу-эрос[267] и принадлежавшие феодальной эпохе, когда королевская власть была ограничена чрезвычайными привилегиями грандов.

Истина заключается в том, что конституция 1812 г. представляет воспроизведение старинных фуэрос, понятых, однако, в духе французской революции и приспособленных к нуждам современного общества. Например, право на восстание обыкновенно рассматривают как одно из самых смелых нововведений якобинской конституции 1793 г.[268], а между тем оно встречается в старинных фуэрос Собрарбе, где оно носит название Privilegio de la Union [право союза. Ред.]. Имеется оно также в древней конституции Кастилии. Согласно фуэрос Собрарбе, король не имеет права без предварительного согласия кортесов ни объявить войну, ни заключить мир или союзный договор. Постоянная комиссия из семи членов кортесов, которой надлежит следить за строгим соблюдением конституции в промежутках между сессиями законодательного собрания, издавна существовала в Арагоне и была введена в Кастилии, когда главные кортесы королевства были объединены в одно собрание. Ко времени французского нашествия подобная комиссия еще существовала в королевстве Наварра. Что касается образования Государственного совета, члены которого отбираются королем из списка в 120 человек, представленного кортесами, и кортесами же оплачиваются, то сама идея этого своеобразного детища конституции 1812 г. была внушена его авторам воспоминаниями о роковом влиянии придворных камарилий во все эпохи испанской монархии. Государственный совет мыслился как замена камарильи. Кроме того и в прошлом существовали аналогичные учреждения. Во времена Фердинанда IV, например, при короле всегда находились двенадцать депутатов, назначенных городами Кастилии в качестве тайных советников, а в 1419 г. делегаты городов жаловались, что их уполномоченных больше не допускают в Королевский совет. Исключение из кортесов высших чиновников и лиц придворного штата, равно как воспрещение депутатам принимать от короля почетные отличия или должности на первый взгляд кажется заимствованным из конституции 1791 г. и естественно вытекающим из современного принципа разделения властей, санкционированного конституцией 1812 года. На деле мы не только встречаем соответствующие прецеденты в древней конституции Кастилии, но знаем, что восставший народ не раз убивал депутатов, которые принимали отличия или должности от короны. Что же касается права кортесов назначать регентство в случае малолетства короля, то древние кортесы Кастилии постоянно пользовались им в течение долгого периода в XIV веке, когда трон занимали несовершеннолетние монархи.

Правда, Кадисские кортесы отняли у короля всегда принадлежавшую ему власть созывать и распускать кортесы и откладывать их заседания, но так как кортесы фактически сошли на нет в результате тех именно приемов, которые короли пускали в ход, стараясь расширить свои привилегии, то необходимость отмены этого королевского права стала очевидна. Приведенных фактов достаточно, чтобы показать, что тенденция тщательно ограничить королевскую власть, самая яркая черта конституции 1812 г., полностью оправдываемая свежими и отвратительными воспоминаниями о презренном деспотизме Годоя, вела свое происхождение от древних фуэрос Испании. Кадисские кортесы только передали этот контроль из рук привилегированных сословий в руки национального представительства. Какой страх внушали испанским королям древние фуэрос, видно из того, что когда в 1805 г. понадобилось составить новое собрание испанских законов, было издано королевское предписание — удалить из него все следы феодальных прав, включенные в предшествующее издание и относящиеся к периоду, когда слабость монархии заставляла королей вступать со своими вассалами в сделки, подрывавшие их суверенную власть.

Если избрание депутатов всеобщим голосованием было новостью, то не следует забывать, что кортесы 1812 г., равно как и все хунты, были сами избраны всеобщим голосованием; что, следовательно, ограничение его было бы нарушением уже завоеванного народом права; наконец, не следует забывать, что введение имущественного ценза в эпоху, когда почти вся недвижимая собственность в Испании была связана правом «мертвой руки», фактически лишило бы избирательных прав большую часть населения.

Соединение народных представителей в одну-единственную палату отнюдь не является копией французской конституции 1791 г., как это хотят доказать ворчливые английские тори. Наши читатели уже знают, что со времени Карла I (германского императора Карла V) аристократия и духовенство потеряли свои места в кортесах Кастилии. Но даже в те времена, когда кортесы разделялись на brazas (ветви), представлявшие различные сословия, они собирались в одном общем зале, только в разных местах, и голосовали вместе. Из немногих провинций, в которых ко времени французского нашествия кортесы еще обладали действительным значением, Наварра, правда, сохраняла древний обычай созывать кортесы по сословиям, но в баскских провинциях вполне демократические собрания не имели в своей среде даже представителей духовенства. Кроме того, если духовенство и аристократия еще сохраняли свои ненавистные привилегии, то они уже давно не составляли независимых политических корпораций, существование которых лежало в основе структуры древних кортесов.

Отделение судебной власти от исполнительной, установленное Кадисскими кортесами, еще в XVIII веке было предметом требований наиболее просвещенных государственных деятелей Испании; и общая ненависть к Королевскому совету с начала революции порождала повсюду понимание того, что необходимо ограничить деятельность судебных учреждений рамками специфической им сферы.

Раздел конституции, относящийся к муниципальному самоуправлению, представляет, как мы показали в одной из предыдущих статей, чисто испанский продукт. Кортесы только восстановили старую муниципальную систему, однако вытравив ее средневековые черты. Что касается провинциальных депутаций, облеченных такими же полномочиями во внутреннем управлении провинций, как аюнтаментос — в управлении муниципалитетов, то кортесы создали их в подражание подобным же учреждениям, еще бытовавшим в эпоху французского нашествия в Наварре, Бискайе и Астурии. Уничтожая освобождение от воинской повинности, кортесы только санкционировали то, что стало общей практикой во время войны за независимость. Уничтожение инквизиции тоже представляло лишь санкционирование совершившегося факта, ибо инквизиционный суд хотя и был восстановлен Центральной хунтой, не решался возобновить свои функции, и его члены довольствовались получением жалованья, благоразумно выжидая лучших времен. Что касается отмены феодальных злоупотреблений, то кортесы не провели ее даже в объеме той реформы, которой требовала знаменитая докладная записка Ховельяноса, представленная им в 1795 г. Королевскому совету от имени мадридского экономического общества.

Уже министры просвещенного деспотизма конца XVIII века, Флоридабланка и Кампоманес, предпринимали некоторые шаги в этом направлении. Кроме того, не следует забывать, что одновременно с кортесами действовало французское правительство в Мадриде, которое во всех провинциях, занятых армиями Наполеона, смело с лица земли все монастырские и феодальные учреждения и ввело современную систему управления. Бонапартистские газеты изображали восстание исключительно как результат козней и подкупов со стороны Англии, пользовавшейся поддержкой монахов и инквизиции. В какой степени соперничество с чужеземным правительством оказало благотворное влияние на решения кортесов, видно из того, что даже Центральная хунта в своем сентябрьском декрете 1809 г., возвещавшем о созыве кортесов, обращалась к испанцам с такими словами:

«Наши хулители утверждают, будто мы защищаем старые злоупотребления и закоснелые пороки развращенного правительства. Докажите им, что вы боретесь за счастье и за независимость отечества, что отныне вы не хотите подчиняться произволу и изменчивым прихотям одного человека» и т. д.

С другой стороны, мы можем проследить в конституции 1812 г. несомненные признаки компромисса между либеральными идеями XVIII века и мрачными традициями эпохи клерикального засилья. Достаточно привести статью 12, согласно которой

«религия испанской нации есть и будет во все времена католическая, апостолическая и римская, единственная истинная вера. Нация охраняет ее мудрыми и справедливыми законами и воспрещает исповедание какой-либо иной».

Статья 173 повелевает королю при вступлении на престол принести перед кортесами следующую присягу:

«Я, милостью божьей и по конституции испанской монархии король Испании, клянусь всемогущим и святым евангелием, что буду защищать и охранять католическую, римскую и апостолическую веру и не потерплю никакой другой в испанском королевстве».

Итак, более тщательный анализ конституции 1812 г. приводит нас к выводу, что она отнюдь не является рабским подражанием французской конституции 1791 г., а представляет собой самобытное и оригинальное порождение умственной жизни Испании, возрождающее древние и национальные учреждения, вводящее преобразования, которых громким голосом требовали наиболее видные писатели и государственные деятели XVIII века, и делающее необходимые уступки народным предрассудкам.

VII

Ряд обстоятельств благоприятствовал тому, что в Кадисе собрались наиболее прогрессивные люди Испании. Когда происходили выборы, движение еще не улеглось, и сама непопулярность Центральной хунты заставила избирателей обратить взор на ее противников, которые в значительном числе принадлежали к революционному меньшинству нации. На первом собрании кортесов были представлены почти исключительно наиболее демократические провинции — Каталония и Галисия, поскольку депутаты от Леона, Валенсии, Мурсии и Балеарских островов прибыли не раньше чем через три месяца. В наиболее реакционных провинциях, расположенных внутри страны, за отдельными исключениями, проведение выборов в кортесы не было разрешено. Для представительства различных королевств, городов и местечек старой Испании, где французские армии не допустили проведения выборов, а также для представительства заокеанских провинций Новой Испании, депутаты которых но могли прибыть вовремя, были избраны дополнительные представители из многочисленных лиц, бежавших в Кадис от бедствий войны, а также из многих южноамериканских купцов, уроженцев испанских колоний, и других лиц, прибывших в этот город из любопытства или ради личных своих дел. Таким образом, представителями этих провинций оказались люди, более склонные к новшествам и более проникнутые идеями XVIII века, чем было бы, если бы выборы были проведены на местах. Наконец, то обстоятельство, что кортесы собрались в Кадисе, имело решающее влияние, поскольку этот город заведомо был самым радикальным в королевстве и скорее походил на американский город, чем на испанский. Местное население заполняло галереи в зале заседаний кортесов, обуздывая реакционеров, когда их оппозиция становилась слишком назойливой, своим моральным воздействием и давлением извне.

Было бы все же весьма ошибочно предполагать, что большинство в кортесах состояло из сторонников реформ. Кортесы распадались на три партии: сервилес, либералы (эти партийные названия из Испании распространились по всей Европе) и «американцы»[269]; последние голосовали то с той, то с другой партией в зависимости от своих более узких интересов. Сервилес, наиболее сильные численно, были увлечены активностью, рвением и энтузиазмом либерального меньшинства. Депутаты от духовенства, составлявшие большинство партии сервилес, были всегда готовы пожертвовать прерогативами короля, отчасти памятуя об антагонизме между церковью и государством, отчасти же чтобы приобрести популярность и, таким образом, спасти привилегии и права своей касты. В дебатах по вопросам о всеобщем избирательном праве, об однопалатной системе, об отмене имущественного ценза и о суспенсивном вето церковная партия всегда присоединялась к самой демократической части либералов против сторонников английской конституции. Один из членов церковной партии, каноник Каньедо, впоследствии архиепископ бургосский и беспощадный гонитель либералов, обратился к сеньору Муньос Торреро, тоже канонику, но члену либеральной партии, с такими словами:

«Вы допускаете, чтобы у короля оставалась огромная власть, однако, как духовное лицо, вы обязаны защищать интересы церкви, а не короля».

Либералам пришлось идти на компромиссы с церковной партией, как мы уже видели из некоторых статей конституции 1812 года. Когда обсуждалась свобода печати, священники объявили ее «враждебной религия». После весьма бурных дебатов, после провозглашения принципа, что всякий имеет право без особого разрешения высказывать публично свои убеждения, кортесы единогласно приняли поправку о добавлении слова «политические», в результате чего эта свобода была урезана наполовину и все сочинения на религиозные темы остались в ведении церковной цензуры, согласно постановлениям Тридентского собора[270]. 18 августа 1813 г., после того как был принят декрет против всех, посягающих на конституцию, прошел другой декрет, объявляющий, что всякая заговорщическая деятельность, имеющая целью заставить испанскую нацию отказаться от римско-католической веры, будет рассматриваться как измена и караться смертной казнью. Когда voto de Santiago было уничтожено, в виде компенсации была принята резолюция, объявляющая св. Терезу-де-Хезу покровительницей Испании. Кроме того, либералы позаботились о том, чтобы предложить и провести декреты об упразднении инквизиции, десятин, монастырей и т. д. лишь после того, как конституция была провозглашена. Но именно с этого момента оппозиция сервилес внутри кортесов и духовенства вне их стала неодолимой.

Уяснив себе обстоятельства, которые обусловили происхождение и характерные черты конституции 1812 г., мы должны теперь разрешить загадку ее внезапного и не встретившего сопротивления исчезновения при возвращении Фердинанда VII. Редко мир был свидетелем столь унизительного зрелища. Когда Фердинанд 16 апреля 1814 г. вступил в Валенсию,

«ликующие люди впряглись в его экипаж, словами и жестами выражая свою готовность нести старое иго. Раздавались крики: «Да здравствует неограниченная власть короля! Долой конституцию!»»

Во всех больших городах так называемая Пласа Майор, Большая площадь, во время революции была переименована в Пласа де ла Конститусион; причем слова эти были высечены на каменной плите. В Валенсии эта плита была заменена «временной» деревянной плитой с надписью: Пласа Реал де Фернандо VII. В Севилье толпа сместила всех представителей власти, выбрала вместо них на старые должности других и потребовала от новых властей восстановления инквизиции. От Аранхуэса до Мадрида экипаж Фердинанда тащил народ. Когда король вышел, толпа подхватила его на руки, торжественно показала его скопившимся в огромном количестве перед дворцом людям и отнесла в королевские апартаменты. Над входом в здание кортесов в Мадриде красовалась большая бронзовая надпись «Свобода»; толпа бросилась к зданию, чтобы сорвать эту надпись; притащили лестницы и стали срывать буквы со стены, сбрасывая их одну за другой на мостовую под восторженные крики присутствовавших. Затем была собрана масса протоколов кортесов, либеральных газет и памфлетов и образовалась процессия во главе с религиозными братствами и черным и белым духовенством; все эти бумаги были сложены в кучу на одной из городских площадей и сожжены в виде политического аутодафе, после чего отслужили торжественный молебен с пением «Те Deum» [ «Тебя, бога, хвалим». Ред.] в знак благодарности за победу церкви. Но, пожалуй, более важным моментом, чем эти наглые демонстрации городской черни, отчасти подкупленной и, подобно неаполитанским Лаццарони[271], предпочитавшей пышное господство короля и монахов скромному режиму буржуазии, надо признать решительную победу сервилес на вторых общих выборах; уже 20 сентября 1813 г. учредительные кортесы были заменены обычными, которые перенесли 15 января 1814 г. свои заседания из Кадиса в Мадрид.

В предшествующих статьях мы показали, как сама революционная партия содействовала возбуждению и усилению старых народных предрассудков, рассчитывая использовать их как оружие против Наполеона. Мы видели, далее, как Центральная хунта в тот единственный период, когда возможно было сочетать социальные преобразования с мерами национальной обороны, делала все от нее зависящее, чтобы помешать этому и подавить революционные стремления провинций. Кадисские кортесы, напротив, лишенные на протяжении большей части своего существования всякой связи с Испанией, не имели даже возможности довести свою конституцию и свои органические декреты до сведения народа, пока французские армия не удалились. Кортесы явились, так сказать, post factum [с опозданием. Ред.]. Они нашли общество в состоянии усталости, истощения, немощи — естественный результат затянувшейся войны, которая велась исключительно на испанской территории, — войны, в которой армии были все время в движении, а сегодняшнее правительство редко доживало до завтра, тогда как кровь не переставая лилась почти шесть лет по всей Испании, от Кадиса до Памплоны и от Гранады до Саламанки. Нельзя было ожидать, что общество в таком состоянии окажется особенно чувствительным к абстрактным достоинствам какой бы то ни было политической конституции. И все же, когда конституция 1812 г. была впервые обнародована в Мадриде и других провинциях, очищенных от французов, ее приняли с «восторгом и ликованием», так как народные массы всегда надеются, что простая перемена правительства принесет им мгновенное исчезновение их социальных бедствий. Когда же обнаружилось, что конституция не обладает такой чудодейственной силой, напряженное ожидание превратилось в разочарование, а у этих страстных южан от разочарования до ненависти всего лишь один шаг.

Были также некоторые частные обстоятельства, особенно содействовавшие охлаждению народных симпатий к конституционному режиму. Кортесы издали строжайшие декреты против affrancesados, или josephites [сторонники французского влияния, или хозефиты (сторонники Жозефа Бонапарта). Ред.]. Они отчасти вынуждены были пойти на эту меру под давлением жаждавших мести народных масс и реакционеров, которые затем, лишь только декреты, вырванные ими, начали проводиться в жизнь, мгновенно обернулись против кортесов. Более 10000 семей, таким образом, отправились в изгнание. Целая туча мелких тиранов набросилась на провинции, оставленные французами, учредила в них свою произвольную власть, начались следствия, преследования, аресты, инквизиторские процессы против каждого, кто скомпрометировал себя связью с французами, принял от них должность, купил у них национальное имущество и т. д. Вместо того, чтобы попытаться всячески облегчить переход от французского режима к национальному, регентство сделало все от него зависящее, чтобы увеличить трудности и разжечь страсти, неизбежные при таких переменах власти. Но почему регентство действовало таким образом? Чтобы иметь повод потребовать от кортесов прекращения действия конституции 1812 г., которая, говорили они, оказывает столь вредное действие. Заметим, en passant [между прочим. Ред.], что все регентства, эти высшие исполнительные органы, назначаемые кортесами, неизменно состояли из самых отъявленных врагов кортесов и их конституции. Этот любопытный факт весьма просто объясняется: депутаты от американских колоний Испании всегда объединялись с сервилес при назначении исполнительной власти, так как ослабление этой власти они считали необходимым условием завоевания независимости американских колоний от метрополии. Они полагали, что для достижения этой цели простых разногласий между исполнительным органом и суверенными кортесами будет недостаточно. Введение кортесами единого прямого налога на земельную ренту, а также на доход от промышленности и торговли тоже вызвало большое недовольство в пароде. Еще большее недовольство вызвал нелепый декрет, запрещавший обращение всей испанской монеты, чеканенной при Жозефе Бонапарте, и предписывавший ее держателям обмен на национальные деньги; одновременно воспрещалось обращение французской монеты и объявлялся курс, по которому она подлежала обмену на деньги национального чекана. Так как этот курс сильно отличался от прежнего, установленного французами для сравнительной оценки французских и испанских монет в 1808 г., то множество частных лиц потерпело значительный материальный ущерб. Эта нелепая мора также способствовала росту цен на предметы первой необходимости, которые и так уже значительно вздорожали.

Категории населения, наиболее заинтересованные в ниспровержении конституции 1812 г. и восстановлении старого режима, — гранды, духовенство, монахи и юристы, — не упускали случая довести до высшей точки народное раздражение, уже вызванное несчастными обстоятельствами, которые сопровождали введение в Испании конституционного режима. Вот чем объясняется победа сервилес на общих выборах 1813 года.

Сколько-нибудь серьезного сопротивления король мог ожидать только со стороны армии, но генерал Элио со своими офицерами, нарушив присягу, данную ими конституции, провозгласил в Валенсии королем Фердинанда VII без всякого упоминания о конституции. Примеру Элио вскоре последовали другие военные командиры.

В декрете от 4 мая 1814 г., которым Фердинанд VII распускал мадридские кортесы и упразднял конституцию 1812 г., он в то же время декларировал свое отвращение к деспотизму, обещал созывать кортесы в старых законных формах, установить разумную свободу печати и т. д. Он выполнил свое обещание тем единственным способом, какого заслуживал оказанный ему испанским народом прием: он отменил все акты кортесов, восстановил в прежнем виде все учреждения, воскресил святую инквизицию, призвал обратно иезуитов, изгнанных его дедом, осудил наиболее видных членов хунт, кортесов и их приверженцев на галеры, на заточение в африканские тюрьмы или на изгнание из Испании и приказал расстрелять наиболее известных вождей герильерос Порльера и де Ласи.

VIII

В течение 1819 г. в окрестностях Кадиса сосредоточивалась экспедиционная армия, которая должна была вернуть Испании ее восставшие американские колонии. Командование было поручено Энрике О'Доннелю — графу Лабисбалю, дяде теперешнего министра Испании Леопольда О'Доннеля. Прежние экспедиции против испанской Америки, поглотившие с 1814 г. 14000 человек и проводившиеся самыми гнусными и беспощадными методами, внушали армии величайшее отвращение и обычно рассматривались как хитроумный способ отделаться от недовольных полков. Несколько офицеров, в том числе Кирога, Лопес Баньос, Сан-Мигель (нынешний Лафайет Испании), О'Дали и Арко Агуэро, решили воспользоваться недовольством солдат, сбросить иго деспотизма и провозгласить конституцию 1812 года. Лабисбаль, посвященный в тайну заговора, обещал стать во главе движения. Совместно с ним вожди заговора назначили на 9 июля 1819 г. общий смотр экспедиционной армии, во время которого должен был быть нанесен решающий удар. Лабисбаль, действительно, явился на смотр, но вместо того, чтобы сдержать слово, приказал разоружить участвовавшие в заговоре полки, арестовал Кирогу и других вождей и отправил курьера в Мадрид с хвастливым донесением, что предупредил ужаснейшую катастрофу. Он был повышен в чине и награжден орденом, но позже, когда двор получил более точную информацию о событиях, его отставили от командования и приказали вернуться в столицу. Это тот самый Лабисбаль, который в 1814 г. при возвращении короля в Испанию отправил своего штабного офицера к Фердинанду с двумя письмами. Находясь на слишком большом расстоянии, он не мог следить за действиями короля и сообразовывать свое поведение с его поведением, поэтому в одном письме Лабисбаль высокопарно восхвалял конституцию 1812 г. на тот случай, если король принесет присягу на верность ей. Во втором письмо он, напротив, изображал конституционную систему как режим анархии и хаоса, приветствовал намерение Фердинанда уничтожить ее и предлагал себя и свою армию для борьбы против бунтовщиков, демагогов и врагов трона и алтаря. Офицер передал второе послание, которое было сердечно принято Бурбоном.

Несмотря на симптомы мятежа, обнаружившиеся в экспедиционной армии, мадридское правительство, во главе которого стоял герцог Сан-Фернандо, тогдашний министр иностранных дел и председатель кабинета, упорно пребывало в состоянии необъяснимой апатии и бездеятельности и ничего не предпринимало, чтобы либо ускорить экспедицию, либо разбросать армию по различным портовым городам. Между тем дон Рафаэль дель Риего, командир второго батальона астурийцев, квартировавшего тогда в Лас-Кабесас-де-Сан-Хуан, с одной стороны, и Кирога, Сан-Мигель и другие военные начальники острова Леон, которым удалось бежать из тюрьмы, — с другой, договорились между собой одновременно начать революционное выступление. Положение Риего было наиболее трудное. Местечко Лас-Кабесас с трех сторон соседствовало с главными квартирами экспедиционной армии — в Утрера стояла кавалерия, в Лебрихе находилась вторая пехотная дивизия, а в Аркосе квартировал батальон разведчиков и находился главнокомандующий со штабом. Риего все же удалось 1 января 1820 г. захватить врасплох и арестовать главнокомандующего и его штаб, несмотря на то, что батальон, находившийся в Аркосе, насчитывал вдвое больше людей, чем батальон астурийцев. В тот же день в том же местечке Риего провозгласил конституцию 1812 г., выбрал временного алькальда и, не довольствуясь выполнением порученной ему задачи, привлек на свою сторону разведчиков, захватил врасплох батальон арагонцев, стоявший в Борносе, пошел из Борноса в Херес, а оттуда в Пуэрто-де-Санта-Мариа, всюду провозглашая конституцию, пока 7 января не достиг острова Леон, где сдал арестованных им военных в форт св. Петра. Кирога и его сторонники не захватили, — как было раньше условлено, — посредством такого же внезапного удара моста в Суасо и острова Леон, а спокойно ждали до 2 января, пока посланец Риего, Ольтра, не привез им официальное сообщение о захвате Аркоса и аресте штаба.

Все силы революционной армии, высшее командование которой было поручено Кироге, не превышали 5000 человек, и, после того как ее атаки на ворота Кадиса были отбиты, она сама была заперта на острове Леон.

«Наше положение», — говорит Сан-Мигель, — «было необычно; революция, которая в течение 25 дней топчется на месте, не теряя и не захватывая ни дюйма почвы, представляла одно из самых странных явлений в политике»[272].

Провинции, казалось, погрузились в летаргический сон. Так прошел январь. В конце января Риего, опасаясь, как бы пламя революции не погасло на острове Леон, образовал, вопреки советам Кироги и других вождей, подвижную колонну в 1500 человек и двинулся по Андалузии, находясь все время на глазах у преследовавшей его вдесятеро более сильной армии, и провозгласил конституцию в Альхесирасе, Ронде, Малаге, Кордове и других городах; жители всюду встречали его дружелюбно, но нигде ему не удалось вызвать серьезного восстания. Между том его преследователи, потратив целый месяц на бесплодные марши и контрмарши, казалось, хотели только одного — по возможности избежать столкновения с его маленькой армией. Поведение правительственных войск было совершенно необъяснимо. Экспедиция Риего, начавшаяся 27 января 1820 г., окончилась 11 марта, когда он был вынужден распустить немногочисленных людей, еще следовавших за ним. Его маленький отряд не был рассеян решительной битвой, но растаял, теряя людей в результате истощения, постоянных мелких стычек с неприятелем, болезней и дезертирства. Между тем положение восставших на острове складывалось отнюдь не благоприятно. Их блокада с моря и суши продолжалась, а всякое движение в их пользу в самом городе Кадисе подавлялось гарнизоном. Как же случилось, что Риего распустил свой боровшийся за конституцию отряд в Сьерра-Морене 11 марта, а 9 марта в Мадриде Фердинанд VII был вынужден присягнуть конституции, так что Риего в действительности достиг своей цели ровно за два дня до того, как окончательно отчаялся в успехе?

Поход колонны Риего вызвал новый интерес, приковав к себе всеобщее внимание; провинции были полны ожидания и жадно следили за каждым его движением. Умы, пораженные смелостью Риего, быстротой его действий, энергичным отпором врагу, приписывали ему воображаемые триумфы, прибытие подкреплений и присоединение масс народа, чего в действительности не было. Слухи о походе Риего, достигая самых дальних провинций, приобретали преувеличенные размеры, и эти наиболее отдаленные от места действия провинции первые высказались за конституцию 1812 года. Испания до такой степени созрела для революции, что даже ложных вестей оказалось достаточно, чтобы вызвать ее. Но ведь совершенно так же ложные известия вызвали ураган 1848 года.

В Галисии, Валенсии, Сарагосе, Барселоне и Памплоне одно за другим вспыхнули восстания; Энрике О'Доннель, он же граф Лабисбаль, призванный королем для борьбы с Риего, предложил не только выступить против него с оружием, но и уничтожить его маленькую армию, а его самого захватить. Он только просил назначить его командиром частей, стоявших в Ламанче, и отпустить денег на его личные нужды. Король сам вручил ему кошелек с золотом и соответствующие приказы частям в Ламанче. Но по прибытии в Оканью Лабисбаль стал во главе войск и провозгласил конституцию 1812 года. Весть об его переходе на сторону повстанцев взволновала общественное мнение в Мадриде, где тотчас по получении этого известия вспыхнула революция. Тогда правительство вступило в переговоры с революцией. В декрете от 6 марта король предложил созвать древние кортесы, собранные in Estamentos (посословно), но декрет никого не удовлетворил — ни партию старой монархии, ни партию революции. Ведь по возвращении из Франции он дал такое же обещание, но не выполнил его. В течение ночи 7 марта в Мадриде происходили революционные демонстрации. «Gaceta» в номере от 8 марта опубликовала декрет Фердинанда VII с обещанием присягнуть конституции 1812 года. Он гласил:

«Пусть все мы, и я первым, вступим с честными намерениями на путь конституции».

9 марта народ овладел дворцом, и король спасся только тем, что восстановил мадридский аюнтаменто 1814 г. и в его присутствии принес присягу конституции. Он не задумываясь давал ложную клятву, ибо всегда имел под рукой исповедника, готового дать ему полное отпущение всех возможных грехов. В то же время была созвана консультативная хунта, первый декрет которой освободил политических заключенных и призвал обратно на родину политических эмигрантов. Из тюрем, теперь раскрывших свои двери, направилось в королевский дворец первое конституционное министерство. Кастро, Эррерос и А. Аргуэльес, образовавшие первое министерство, были мучениками 1814 г. и депутатами 1822 года[273]. Истинным источником энтузиазма, проявленного при восшествии Фердинанда на престол, была радость, вызванная отречением его отца, Карла IV. Точно так же при провозглашении конституции 1812 г. источником общего ликования была радость по поводу удаления Фердинанда VII. Что касается самой конституции, то, как мы знаем, по окончании ее составления не оказалось территории, где можно было бы ее провозгласить. Для большинства испанского народа она была подобна тому неведомому богу, которому поклонялись древние афиняне.

В наши дни английские писатели, прямо намекая на нынешнюю испанскую революцию, утверждают, с одной стороны, что движение 1820 г. было только военным заговором, а с другой, — что оно было только результатом русской интриги. Оба утверждения одинаково нелепы. Что касается военного восстания, то мы видели, как, несмотря на то, что оно потерпело неудачу, революция одержала победу; кроме того, загадка, которую надлежит разрешить, заключается не в заговоре 5000 солдат, а в том, что этот заговор одобрили армия в 35000 человек и весьма верноподданная нация в двенадцать миллионов населения. То, что революция началась в рядах армии, весьма просто объясняется; ведь из всех органов испанской монархии только армия подверглась во время войны за независимость коренному преобразованию и революционизированию. Что касается русской интриги, то Россия, этого нельзя отрицать, приложила руку к делам испанской революции: из всех европейских держав Россия первая признала конституцию 1812 г. договором, заключенным 20 июля 1812 г. в Великих Луках[274], она первая поддержала революцию 1820 г., первая предала ее Фердинанду VII, первая зажгла факел контрреволюции в разных местах полуострова, первая торжественно протестовала против революции перед Европой и, наконец, заставила Францию начать вооруженную интервенцию против нее. Русский посол, г-н Татищев, был, несомненно, наиболее выдающейся личностью при мадридском дворе, негласным главой камарильи. Ему удалось ввести в среду придворных Антонио Угарте, негодяя низкого пошиба, и сделать его главой монахов и лакеев, которые на своих келейных совещаниях распоряжались скипетром от имени Фердинанда VII. Благодаря Татищеву Угарте был сделан главным начальником экспедиции против Южной Америки, а благодаря Угарте герцог Сан-Фернандо был назначен министром иностранных дел и председателем кабинета. Угарте устроил покупку у России сгнивших кораблей для южноамериканской экспедиции, за что получил орден св. Анны. Угарте помешал Фердинанду и его брату дон Карлосу явиться к армии в самом начале кризиса. Он был таинственным виновником необъяснимой апатии герцога Сан-Фернандо и тех мероприятий, которые вызвали у одного испанского либерала в Париже в 1836 г. такое замечание[275]:

«Трудно отделаться от впечатления, что правительство само становилось причиной ниспровержения существующего порядка вещей».

Если к этому прибавить любопытный факт, что президент Соединенных Штатов в своем послании[276] восхвалял Россию за то, что она обещала ему не допустить вмешательства Испании в дела южноамериканских колоний, то не останется и тени сомнений касательно роли России в испанской революции. Однако что доказывают все эти факты? Доказывают ли они что Россия вызвала к жизни революцию 1820 года? Ничуть не бывало; они доказывают лишь то, что она помешала испанскому правительству оказать ей сопротивление. Что рано или поздно революция должна была опрокинуть абсолютную и клерикальную монархию Фердинанда VII, это доказывается: 1) рядом заговоров, с 1814 г. следовавших один за другим; 2) свидетельством г-на де Мартиньяка, французского комиссара при герцоге Ангулемском во время легитимистского похода в Испанию; 3) свидетельством, которым нельзя пренебречь, свидетельством самого Фердинанда VII.

В 1814 г. Мина намеревался вызвать восстание в Наварре, дал первый знак к сопротивлению, призвал к оружию, вступил в крепость Памплону, но, не доверяя собственным приверженцам, бежал во Францию. В 1815 г. генерал Порльер, один из самых прославленных герильерос времен войны за независимость, провозгласил конституцию в Ла-Корунье. Он был обезглавлен. В 1816 г. Ричард намеревался силой захватить короля в Мадриде. Он был повешен. В 1817 г. адвокат Наварро с четырьмя сообщниками погиб на эшафоте в Валенсии за то, что провозгласил конституцию 1812 года. За такое же преступление в том же году на Мальорке был расстрелян бесстрашный генерал Ласи. В 1818 г. полковник Видаль, капитан Сола и другие, провозгласившие конституцию в Валенсии, были разбиты и преданы казни. Заговор на острове Леон был лишь последним эпизодом той непрерывной борьбы, в которой столько отважных мужей в 1808–1814 годах сложили головы.

Г-н де Мартиньяк, опубликовавший в 1832 г., незадолго до своей смерти, книгу «Испания и ее революция», говорит так:

«Прошло два года с тех пор, как Фердинанд VII вернул себе абсолютную власть, а все еще продолжались проскрипции по вине камарильи, набранной из отбросов человечества. Вся государственная машина перевернута вверх дном: царит полный беспорядок, застой и путаница — налоги, распределенные самым неравномерным образом, финансы в ужасающем состоянии, займы без кредита, невозможность удовлетворить самые настоятельные нужды государства, армия без жалованья, судьи, оплачивающие сами себя взятками, продажная и бездельничающая администрация, неспособная что-либо улучшить или даже что-либо предохранить от гибели. Отсюда всеобщее недовольство в народе. Новая конституционная система была встречена с энтузиазмом большими городами, торговым п промышленным классами, людьми свободных профессий,

армией и пролетариатом. Ей противились только монахи, а крестьянство она приводила в недоумение»[277].

Таковы предсмертные признания человека, который послужил одним из главных орудий разрушения этой новой системы. Фердинанд VII в своих декретах от 1 марта, 11 апреля, 1 июня 1817 г. и 24 ноября 1819 г. и других буквально подтверждает слова г-на Мартиньяка и заканчивает свои сетования так:

«Народные жалобы, стон которых стоит у нас в ушах, покрывают одна другую».

Это показывает, что не требовалось никаких Татищевых, чтобы вызвать революцию в Испании.

К. МАРКС

РЕАКЦИЯ В ИСПАНИИ[278]

Лондон, пятница, 1 сентября 1854 г.

Прибытие в Мадрид полков Викальваро воодушевило правительство на более активную контрреволюционную деятельность. Восстановление закона о печати 1837 г., приукрашенного всеми строгостями дополнительного закона 1842 г., прикончило ту часть «зажигательной» прессы, издатели которой не смогли представить требуемый cautionnement [залог. Ред.]. 24 августа вышел последний номер «Clamor de las Barricades» под заглавием «Ultimas Barricades», поскольку оба издателя этого издания арестованы. На его место в тот же день появилась новая реакционная газета под заглавием «Las Cortes».

«Его превосходительство военный губернатор дон Сан-Мигель», — говорится в программе этой газеты, — «который удостаивает нас своей дружбой, милостиво предложил нашей газете свое сотрудничество. Его статьи будут подписаны инициалами. Лица, стоящие во главе газеты, будут энергично защищать революцию, победившую злоупотребления и эксцессы развращенной власти, но свое знамя они водрузят лишь в лоне учредительного собрания. Только там и может быть дан великий бой».

Имеется в виду великий бой за интересы Изабеллы II и Эспартеро. Вспомним, что тот же Сан-Мигель на банкете представителей прессы объявил, что у печати нет иных критериев, кроме ее самой, здравого смысла и просвещения народа, что она представляет учреждение, которое не могут уничтожить ни меч, ни каторга, ни ссылка, ни какая-либо другая сила в мире. И в тот самый день, когда он предлагает свое сотрудничество прессе, он не находит ни слова возражения против декрета, уничтожающего столь милую ему свободу прессы.

За отменой свободы печати вскоре последовала отмена свободы собраний, тоже в силу королевского декрета. В Мадриде были распущены клубы, а в провинциях хунты и комитеты общественной безопасности, за исключением тех, которые министерство признало «депутациями». Союзный клуб был закрыт декретом министерства, несмотря на то, что Эспартеро лишь за несколько дней перед этим принял звание его почетного председателя, — факт, который лондонская газета «Times» тщетно пытается отрицать. Этот клуб послал депутацию министру внутренних дел с требованием увольнения сеньора Сагасти, губернатора Мадрида, обвиняя его в нарушении свободы печати и права собраний. Г-н Санта-Крус ответил, что не может выносить порицание государственному чиновнику за моры, принятые с одобрения совета министров. В результате началось серьезное волнение; однако Пласа де ла Конститусион была занята национальной гвардией, и тем дело кончилось. Едва лишь небольшие газеты были закрыты, как более крупные, до тех пор оказывавшие покровительство Сагасти, начали с ним спорить. Чтобы заткнуть рот газете «Clamor Puhlico», ее главный редактор, г-н Корради, был назначен министром. Но этой меры будет недостаточно, так как нельзя ввести в состав министерства всех редакторов.

Однако наиболее смелым шагом контрреволюции является разрешение королеве Кристине выехать в Лиссабон, после того как совет министров обязался передать вопрос о ее судьбе учредительным кортесам, это — измена, которую пытаются прикрыть, объявив до решения суда конфискацию испанских имений Кристины, составляющих, как известно, наименее значительную часть ее состояния. Таким образом, Кристина дешево отделалась, а теперь мы узнаем, что и Сан-Луис благополучно добрался до Байонны. Самое интересное во всем деле — это способ, каким было достигнуто упомянутое решение. 26 августа несколько патриотов и национальных гвардейцев собрались, чтобы обсудить меры охраны общественной безопасности, осудили правительство за его колебания и полумеры и решили отправить депутацию в совет министров с требованием удалить Кристину из дворца, где она строит козни против народной свободы. Весьма подозрительно, что к этому предложению присоединились два адъютанта Эспартеро и сам Сагасти. В результате совет министров собрался на заседание, итогом которого явилось тайное бегство Кристины.

25 августа королева в первый раз показалась публично, на прогулке в Прадо [бульвар в Мадриде. Ред.], в сопровождении своего так называемого мужа и принцессы Астурийской. Но приняли ее, по-видимому, крайне холодно.

Комитет, назначенный для составления отчета о состоянии финансов в момент падения министерства Сарториуса, опубликовал этот отчет в «Gaceta», где ему предпослан доклад сеньора Кольядо, министра финансов. Согласно отчету, текущая задолженность Испании равна 33000000 долларов, а весь дефицит — 50000000. По-видимому, даже чрезвычайные средства правительства были взяты вперед за целые годы и растрачены. Доходы Гаваны и Филиппин были взяты за два с половиной года вперед. Суммы, полученные от принудительного займа, исчезли бесследно. Ртутные рудники Альмейды заложены на много лет вперед. Наличных остатков, подлежащих внесению в депозитную кассу, не существует. Равным образом не существует фонда по военному заместительству. 7485692 реала подлежат уплате за полученный, но не оплаченный табак. Также подлежат уплате 5505000 реалов по счетам за общественные работы. Согласно заявлению г-на Кольядо, сумма обязательств самого неотложного характера равняется 252980253 реалам. Меры, предложенные им для покрытия этого дефицита, характерны для настоящего банкира; он предлагает восстановить спокойствие и порядок, взимать дальше все старые налоги и заключить новые займы. В соответствии с этим советом Эспартеро получил от главных мадридских банкиров 2500000 долларов на основании обещания строго придерживаться политики партии модерадос. Насколько он намерен выполнить свое обещание, показывают его последние мероприятия.

Не следует думать, что эти реакционные меры совсем не вызвали противодействия в народе. Когда 28 августа стало известно об отъезде Кристины, снова возникли баррикады; но, если верить телеграфному сообщению из Байонны, напечатанному во французском «Moniteur»,

«войска вместе с национальной гвардией штурмовали баррикады и подавили движение».

Таков cercle vicieux [порочный круг. Ред.], в котором обречены двигаться революционные правительства-недоноски. Они признают долги, сделанные их контрреволюционными предшественниками, как национальные обязательства. Чтобы быть в состоянии платить по ним, им приходится продолжать взимать старые налоги и заключать новые займы. Чтобы иметь возможность заключить новые займы, они должны гарантировать «порядок», то есть самолично проводить контрреволюционные меры. Таким образом, новое народное правительство сразу превращается в служанку крупных капиталистов и в угнетателя народа. Таким же точно образом временное правительство Франции в 1848 г. было принуждено ввести пресловутый 45-сантимный налог и конфисковать фонды сберегательных касс, чтобы уплатить капиталистам следуемые им проценты.

«Революционное испанское правительство», — говорит английский автор книги «Правда об Испании», — «по крайней мере не пало так низко, чтобы усвоить себе позорную доктрину отказа от платежей, практикуемую в Соединенных Штатах»[279].

Дело в том, что если бы какая-либо прежняя испанская революция хоть раз позволила себе такой отказ, то позорное правительство Сан-Луиса не нашло бы ни одного банкира, который согласился бы дать ему авансы. Но, может быть, наш автор придерживается того взгляда, что делать долги есть привилегия контрреволюции, в то время как платить по ним — привилегия революции.

По-видимому, Сарагоса, Валенсия и Альхесирас не согласны с этой точкой зрения, ибо они отменили все тягостные для них налоги.

Не довольствуясь назначением Браво Мурильо послом в Константинополь, правительство отправило Гонсалеса Браво на тот же пост в Вену.

В субботу, 27 августа, состоялись предвыборные собрания мадридского округа, созванные для того, чтобы всеобщим голосованием назначить уполномоченных для наблюдения за выборами в столице. В Мадриде существуют две избирательные комиссии — Либеральный союз и Союз торговли.

Лицам, знакомым с историей испанских революций, приведенные выше симптомы реакций покажутся менее пугающими, нежели поверхностному наблюдателю, поскольку вообще испанские революции начинаются только с созывом кортесов, служащим обычно сигналом для роспуска правительства. Кроме того, в Мадриде мало войск и, самое большее, 20000 национальных гвардейцев, но из них не более половины вооружены, между тем как известно, что народ но последовал призыву сдать оружие.

Невзирая на слезы королевы О'Доннель распустил ее лейб-гвардию, так как регулярная армия питала зависть к привилегиям этой воинской части, из рядов которой Годой, обративший на себя внимание хорошей игрой на гитаре и исполнением seguidillas graciosas у pycantes [грациозных и пикантных сегедилий. Ред.], поднялся до положения супруга королевской племянницы, а Муньос, известный только своими индивидуальными качествами, сделался супругом королевы-матери.

В Мадриде группа республиканцев пустила в обращение следующую Конституцию Федеральной Иберийской республики.

ГЛАВА I. ОРГАНИЗАЦИЯ ФЕДЕРАЛЬНОЙ ИБЕРИЙСКОЙ РЕСПУБЛИКИ

Статья 1. Испания с ее островами и Португалия объединяются и образуют Федеральную Иберийскую республику. Цветами флага становится сочетание двух нынешних флагов Испании и Португалии. Ее девизом будет Свобода, Равенство, Братство.