Фантастика 2006. Выпуск 2

— Что ты — русский резидент, а я — твоя радистка. Поэтому нам требуются две комнаты. Для конспирации. Завтра с утра сюда пожалует для встречи с тобой какой-то видный местный коллаборционист.

— Это еще зачем?

— Родину предавать.

— Чего? Алевтина, что ты мелешь?

— Алла!!! Я гида на завтра наняла, понял? Знатока местных древностей, чтобы все показал. Понял?

* * *

Джузеппе Вера оказался тщедушным старичком в белом полотняном костюмчике, идеально выглаженном и украшенном алой розочкой в петлице. О викингах и зарытых кладах он не мог рассказать ровным счетом ничего. Правда, в позапрошлом веке здесь разбойничал знаменитый Монтольяцци… Как, сеньоры не слышали о Монтольяцци?… Хотя этот знаменитый человек разбойничал в местных горах недолго, два или три дня, а потом отправился на север… Как? Как вы говорите? Влад из Гардарики? Нет… Хотя… Здесь есть одно очень известное место, здесь — в Фортунатопопьюле. Пожарище, сеньоры! Пожарище, на протяжении восьмисот лет не заросшее травой! Там сгорела мастерская мессира Уладо, Дьявольского Художника. Идемте, идемте, Джузеппе Вера расскажет вам по дороге о Дьявольском Художнике…

Итак, мессир Уладо. Никто не знает, как этот странный человек… и человек ли? Как этот странный сеньор оказался на берегу. Однажды он словно вышел из моря и не имел при себе ничего, кроме короткого меча и тяжелого сундучка, привешенного за спину на манер этих рюкзаков, которые таскает нынче молодежь. Он сказал, что хочет учиться живописи и, по совету жителей Фортунатопопьюлы, отправился в Пизу. Или, может, в Венецию, кто ж теперь помнит? Три года пропадал мессир Уладо в дальних краях и, наконец, возвратился в Фортунатопопьюлу. Он учился у лучших мастеров, говорят, и превзошел их в мастерстве. Платил же мессир Уладо за уроки золотом и необычайно щедро… Идемте, сеньоры, идемте, здесь уже совсем недалеко — вон за теми холмами. А потом Джузеппе сводит вас к развалинам римской крепости на горе Айкья… Так вот, мессир Уладо вернулся в Фортунатопопьюлу, купил пустующий дом в стороне от города и стал там писать картины. Ах, сеньоры, что это были за картины! Если он изображал лес, то каждый листочек в его лесу как будто дрожал под легким ветерком, если он писал море, то волны набегали на берег, оставляя пенные следы и пестрые раковины… Если он рисовал восход в горах, то вы, глядя на полотно, видели собственными глазами, как солнце поднимается все выше и выше, а склоны окрашиваются розовым и золотым… Словом, мир на картинах мессира Уладо был живым. Одно лишь было не под силу художнику — изобразить живых людей. Сколько бы ни пытался он изобразить людей, его талант, его счастье мастера неизменно изменяли ему. Однажды в Фортунатопопьюлу пожаловал сам святейший отец, чтобы заказать мессиру Уладо несколько картин… Да-да, даже папа римский не брезговал лично явиться к мастеру — сюда, в Фортунатопопьюлу. Так-то. И вот мессир Уладо задал вопрос папе — почему так выходит, что ему не удается заселить собственный мир? Папа выслушал дерзкую речь и сказал:

— Твои слова — богохульство! Ибо в гордыне своей ты желаешь сравняться с самим Всевышним, создавшим мир и людей. Покайся и не смей произносить дерзких слов о созданном тобою мире. Есть лишь один Создатель.

Вот после этого, говорят, мессир Уладо и обратился к Нечистому, умоляя научить его искусству изображения людей… Еще говорят, что сам Сатана явился к мессиру Уладо и дал тому желаемое, но поставил условием, что едва нарисует мессир Уладо портрет, как тут же нарисованный им человек умрет. Обретя жизнь на холсте, в мире художника — умрет в нашем мире. Мессир Уладо не мог решиться погубить кого-либо, не мог он и не воспользоваться даром Нечистого, ибо был художником и имел мечту…Знаете ли вы. Сеньоры, что есть счастье художника?

Вот! Вот, сеньоры, то самое место, где стояла мастерская мессира Уладо, прозванного Дьявольским Художником. Можете убедиться, что за минувшие века пепелище не заросло травою.

* * *

— Либо они сами регулярно здесь прополку устраивают, — хмыкнул Толик, оглядывая угольно-черный пустырь. — Надо же, и пылью, значит, не засыпало, землей там, камушками…

— Что говорит сеньор? Что говорит сеньор? — всполошился Джузеппе Вера, уловив скептические нотки в голосе приезжего.

— Не обращайте внимания, сеньор Вера, — успокоила гида Алька. Ей история понравилась. — А что было дальше? Как этот Уладо выкрутился?

— Что значит «выкрутился»? В ту же самую ночь, когда Дьявол посетил мессира Уладо, мастерская сгорела… Но говорят, что случился пожар вслед за тем, как Дьявольский Художник изобразил самого себя.

— Автопортрет?

— Ну да! Он не пожелал отнять чьей-либо жизни, не мог и устоять перед соблазном испытать вновь обретенный дар… Он написал автопортрет, сгинул из нашего мира и живет теперь вечно на картине, как и было обещано Нечистым. На картине, в созданном его счастливой кистью мире!

— Автопортрет? — переспросил Толик, уловив знакомое слово. — Себя, значит, нарисовал, гуманист? Вот хрень!

Алька пожала печами и отошла в сторону. Ей показалось, словно кто-то позвал… но как-то непонятно, как будто из-под земли… Опустив глаза, девушка приметила странный предмет — черную пластинку, сливающуюся с угольным фоном. Нагнулась и подняла. Перевернула. Провела ладонью, стирая копоть и грязь. С нечеловечески талантливо исполненного портрета на Альку глядел человек в странной одежде.

— Здравствуй, валькирия. Я долго ждал тебя…

Человек на портрете подмигнул Альке.

Юлия Остапенко

Знает голая ветла

Когда лёд проломился и я камнем пошла ко дну, мир исчез Не было больше мира, только чёрный холод, хлынувший в горло. Я билась, извивалась, а когда удавалось вынырнуть — кричала, но я была одна. Вода тащила меня вниз, я колотила ногами в прозрачную крышку своего ледяного гроба и знала, что я одна, что меня бросили здесь умирать. Я цеплялась пальцами за бритвенно-острую кромку льдины и снова срывалась со скользких от крови краёв Когда я выбралась, все мои спутники были мертвы Я отползла к берегу, рухнула наземь и ткнулась мокрым лицом в снег, и уже тогда чувствовала, знала, что выжила только я. Нас всех обрекли на смерть, и пришла она оттуда, откуда мы ждать её не могли Никому прежде не удавалось сделать с нами такое. Никто прежде на это не осмеливался. Никто прежде не понимал, что это возможно.

Почти возможно. Ведь я всё ещё жива, хотя ты и не знаешь об этом Но я жива

И я тебя найду.

— Садись! Ну же!

Девчонка смотрела на него в нерешительности, мялась и то прятала взгляд, то нерешительно косилась на молодого, сильного, красивого мужчину, который протягивал ей руку ладонью вверх. Мужчина смотрел на девчонку и улыбался, открыто и ясно Он был счастлив, и ему хотелось любить весь мир и помогать каждому встречному, а это редкое качество, и он уже привык к тому, что сперва его помощь принимали с подозрением. Это так странно, удивлялся мужчина про себя, неужели и мой народ столь непривычен к чужой доброте, к бескорыстию? Неужели и того, и другого они видят так мало, что и поверить-то недосуг?

— Садись!

Девочка вздохнула и уцепилась в его запястье Мужчина широко улыбнулся и, подхватив её, одним махом усадил в седло за своей спиной Малышка пошатнулась и испуганно вцепилась в его плечи, тесно прижавшись грудью к широкой спине воина

— Высоко, — прошептала она и зажмурилась. Мужчина расхохотался.

— Привыкнешь, — заверил он и пустил коня шагом. Девчонка задрожала: впервые небось едет верхом, да и, правду сказать, жеребец у воина был рослый и резвый, тут и у опытного наездника дух захватит Эх, пустить бы его теперь вскач, чтоб только щебень из-под копыт да ветер в лицо и чтоб вёрсты свистели мимо, будто мгновения… чтоб всё ближе, ближе, ближе к ней, и ни одного вздоха больше даром не терять Видят боги, он уже столько их потерял

Но он был не один: за его спиной сидела маленькая оборванная бродяжка, заблудившаяся в незнакомых краях, и теперь он за неё отвечал

— Не страшно одной по миру бродить?

— Страшно, — сказала девочка. — А что остаётся-то?

У неё был гладкий выговор, белые руки и тонкие черты лица Нищая, но не крестьянка.

— Откуда ты сама?

— Не знаю, — сказала девочка. — А ты?

— Из далёких земель, — ответил мужчина, мечтательно глядя на горизонт. — Из края тысячи озёр и сотни морей…

— Где вечная весна? — фыркнула девочка.

— Вечной весны нигде не бывает, малышка В моей земле бывают и зимы, и бури. Но всё равно это лучший край на всём белом свете

— Что же ты уехал оттуда, если там так хорошо? Ах, погоди, я дура… вам же, прекрасным рыцарям, положено бродить по свету в поисках дракона, который согласится уделить вам внимание

Её тон ему не нравился Но мужчина был счастлив, а счастливые люди милосердны

— Зря ты так говоришь, девочка Я не прекрасный рыцарь, моё положение в моей стране таково, что я не могу позволить себе разъезжать по миру в поисках случайной славы. У меня множество других дел.

— Стало быть, с важной миссией путешествуете, — уважительно сказала девочка, и воин не сразу понял, что она издевается

— Откуда ты такая? — обернувшись к ней, поинтересовался он. — Вижу, что пронырлива и неглупа, как же оказалась в лохмотьях посреди дороги?

— Тебя ждала, — сказала девочка и ткнулась лицом ему в спину

Мужчина рассмеялся.

— Что ж, может статься, что и так Я как увидел тебя, так душа во мне запела, поверишь ли?

— Запела? — переспросила девочка

Мужчина рассеянно взъерошил ей волосы.

— Коли и впрямь судьба мне на этот раз улыбнётся, то ты мне счастье принесёшь, — задумчиво проговорил он. — Ты седьмая моя попутчица… в этот раз

— В этот? — повторила девочка и, не дожидаясь ответа, переспросила: — Так куда же ты едешь?

Воин улыбнулся мечтательно. Прежде он никому на этот вопрос не отвечал, но эта девочка действительно была седьмая, а ещё он был счастлив, и счастлив отчасти потому, что она была седьмой.

— Много лет назад, девочка, когда тебя ещё и на свете не было, прекраснейшая женщина всех миров подарила мне свою любовь Ещё много лет она дарила мне силы и веру, которые я, неблагодарный, передаривал народу своей земли, ибо их было слишком много для меня одного А потом она умерла. Я видел её смерть и не сумел её спасти. — Лицо воина померкло, но улыбка так и не сошла с губ. — И потом ещё многие годы терзался слабостью и безверием, которые отдавал народу своей земли, потому что их было слишком много для меня одного. Ты слушаешь?

— Слушаю и ничего не понимаю, — отозвалась девочка. — Чему ты улыбаешься?

— Слушаешь, так слушай до конца. Год назад я узнал, что моя любимая жива И я всегда знал это, потому что так и не нашёл её тела, хоть меня и уверяли, что это ничего не означает Но это означало силу и веру, от которых я отказался… которых прогнал от себя, как надоедливых бесполезных собачонок

— Это было жестоко, — тихо сказала девочка

— Конечно, умница моя, конечно. Я вообще очень жестокий человек.

— Ты?!

— Да, я Очень, — сказал мужчина и улыбнулся. — Но она всё меняет Она всё может исправить. И едва узнав, что она жива, я отправился на её поиски Сердце звало меня за море, будто именно там я найду её след, и я велел снарядить корабль, готовясь отправиться тотчас же. Корабль снарядили, но в ночь перед отплытием поднялся шторм, равного которому не упомнят даже самые глубокие старики. Мой корабль разбило в щепки о прибрежные скалы И я понял, что моей возлюбленной нет за морем

— Так ты не поехал за ней?

— Нет В тот раз нет В другой раз я снарядился для пешего путешествия, но в ночь перед отбытием ко мне пришёл мой друг, ближе которого у меня не было и не будет Он ничего не знал о моих намерениях, иначе бы не стал препятствовать, но он не знал и пришёл ко мне с бедой. Я не мог оставить его одного и остался, чтобы помочь

— И снова не поехал к ней, — медленно проговорила девочка

Конь фыркнул, будто разделяя её удивление Воин смотрел на солнце не щурясь.

— Не поехал. В третий раз я собрался в путь, но тут примчался гонец, сообщивший, что враг подошёл к границам моей страны И если не смог я оставить для поисков своего друга, то мог ли оставить мой народ? И я снова остался, пока враг не был разбит, и поклялся себе, что выступлю в путь в день окончательной победы Но пока я сражался, наступило лето, засушливее которого не упомнят самые глубокие старики Посевы гибли, леса пылали, реки и озёра пересохли, и мой народ умирал от голода, жажды и эпидемий Я не мог покинуть их в столь тяжкий час И я остался в четвёртый раз Когда пришла осень, я попросил благословения у своего народа и, получив его, наконец отправился в путь. Но едва я выехал за ворота города, ко мне подошла женщина и попросила милостыни Я ненавидел себя за бесконечные отсрочки и горел желанием рвануться вперёд, поэтому грубо велел ей, чтоб она пошла прочь

— Ты так сказал? — ахнула девочка. Мужчина запнулся, смущённая улыбка скользнула по его губам. Он бросил виноватый взгляд через плечо

— Я очень торопился.

— Я не о том, я… но меня ведь ты взял с собой!

— Слушай, маленькая, — усмехнулся воин и продолжал: — Эта женщина оказалась великой пророчицей. Я узнал её, но слишком поздно. Она упрекнула меня в себялюбии и прокляла мой путь, а также всё, что ждёт меня в конце пути И я не мог идти дальше, ведь пусть бы даже я не побоялся проклятия сам, но я не мог обрушить его на голову моей любимой Поэтому я снова вернулся… и это было страшной ошибкой, потому что путь мой кончился в дверях моего дома, едва начавшись, и на пороге меня ждала моя мать. Проклятие пророчицы обрушилось на неё, и когда на следующий день я вновь собрался в путь, мать моя слегла. И я остался снова, чтобы проводить её в путь… так, как она всегда провожала меня во все мои пути.

— Так что же, теперь это уже седьмой раз?

— Седьмой. И на этот раз ничто не стало меня останавливать Даже напротив, — сказал мужчина и снова улыбнулся. — Семь — счастливое число, верно? Никогда не верил в приметы, но… гляди-ка, я еду уже семь месяцев, и удача улыбается мне в дороге Семь раз встречался мне перекрёсток, на котором росла одинокая ветла, и все семь раз ветви её были обращены в одну строну, указывая мне путь. Шесть раз встречал я людей, требовавших моей помощи, и ни разу не отказал.

— Шесть? — переспросила девочка

— Ты седьмая, — кивнул мужчина и снова взъерошил ей волосы. Она высвободила голову из-под его ладони, хотя и не сразу.

— И это что-то значит, так?

— Наверное, малышка Наверное. Сама посуди, разве всё это спроста? Моя любимая уже близко, я чую это. Как думаешь?

Он не ждал ответа и вздрогнул, когда услышал его:

— Может и так, но только с чего ты взял, что она тебя ждёт?

— Что? — Воин резко натянул повод и развернулся к ней так порывисто, что девочка испуганно вцепилась в его пояс, боясь свалиться с седла. — Что ты такое говоришь?

— Ну… — Девчонка замялась, нервно тряхнула головой, сбрасывая с глаз грязные волосы. — Ведь много лет прошло, так? Ты думал, она мертва, и она, наверное, знала, что ты так думаешь Так отчего же не дала тебе знать?

— Она не могла! — протестующе сказал мужчина. — Или думала, что я не захочу её видеть…

— Отчего же, если ты так её любил?

— Она не… — Воин умолк, не договорив Тёплое блаженство в его сияющем лице потускнело, поблекло Он никогда не думал о том, о чём она только что сказала. Потом он сжал зубы и решительно ответил: — Об этом я её и спрошу, когда найду. Совсем скоро уже.

[AD]

— Да, — согласилась девочка, — совсем скоро.

Должно быть, она хотела его подбодрить, но он уже не мог смотреть на солнце не щурясь. Небо было безоблачно, и прямые лучи били по глазам Дорога впереди была пряма и чиста, но он вдруг подумал, что не знает, кто ждёт его на другом её конце.

— Зачем ты мне только встретилась, — сказал мужчина

— Я седьмая, — засмеялась девочка и вжалась лицом в его спину Её тонкие ручки крепко обхватывали его за пояс, и внезапно воин с удивлением вспомнил, что она не просилась к нему в седло: он просто увидел её посреди дроги и взял, так, будто имел право решать за неё… или как будто она была ему нужна.

Разговаривать расхотелось, и остаток пути они проделали в молчании. Девочка дремала, тесно прижавшись к всаднику, а тот был по-прежнему счастлив, если только не думал о том, что она ему сказала.

Наутро, с рассветом, дорога привела их к его любимой

— Вот, возьми Ну возьми же, смотри, какая красивая. — Она уговаривала и уговаривала, но мальчик не глядел на неё, он вообще никуда не глядел, и его здесь не было Просто его здесь не было

Женщина села, положила раскрашенную игрушку на стол дрожащими пальцами. Ей было страшно. Она никогда раньше не видела мальчика таким. Он был замкнут и нелюдим и не произнёс ни слова с тех пор, как она нашла его в лесу, неподалёку от своего домика При том мальчик не был немым: иногда он смеялся, а временами шептал что-то во сне, но наяву всегда молчал, только улыбался ласково, и ей так нравилось молчать вместе с ним Она шила ему одежду и делала игрушки, и всякий раз он радовался подарку, а женщина радовалась вместе с ним, и когда он благодарно обхватывал её шею маленькими ручонками, счастливее и спокойнее ее не было никого в целом мире Им было так хорошо вдвоём.

А сейчас она снова осталась одна. Мальчика не было здесь Он ушёл, только тело его осталось, беспомощное и равнодушное, по привычке, должно быть Женщина знала, что это означает Она нашла его в лесу, и теперь лес собирался забрать его назад Она не роптала, ведь ей просто повезло, что она так долго владела тем, чего не заслужила, но теперь пришло время отдавать долг Она отнесла мальчика в постель, бережно подоткнула одеяло, а потом вышла за порог и стояла на ветру, зябко обхватив плечи руками, и смотрела на дорогу, ведущую к её домику через лес. Раньше здесь не было этой дороги, она появилась только вчера утром, и весь день на ней отмирала и таяла трава, а по краям вырастала ветла, кренясь ветвями в сторону дома.

Когда на дороге появился всадник, женщина не шелохнулась, хотя более всего на свете ей хотелось с криком сорваться с места, кинуться в дом, заколотить двери и ставни изнутри и, обхватив своего мальчика горячими ладонями, тесно прижать к себе. Но она только стояла и смотрела на мужчину, которого когда-то так любила, смотрела, как он приближается, как соскакивает наземь и бежит к ней, и кричит, и зовёт её по имени Смотрела и думала, что недооценила его упрямство и его жестокость

Но потом она заметила, что он приехал не один, и, увидев девочку, неуклюже сидевшую в седле, поняла, что стоило бы ей и впрямь умереть много лет назад, лишь бы не дожить до этого мгновения

— Это ты, о боги, это ты, наконец-то, милая моя, это ты, это правда ты! — Он кричал и целовал её губы, волосы, веки, и был настолько захвачен своим счастьем, что даже не чувствовал, до чего она неподвижна под его ласками Он очнулся, только когда она отстранилась и сделала шаг назад Её ладонь лежала на его груди, не отталкивая, но и не позволяя подойти ближе

— Я знала, что ты придёшь за мной, — сказала женщина. — Ты никогда бы меня не отпустил

— Отпустил? Что? Что ты? Зачем ты…

— Здравствуй, — сказала она девочке, неловко слезшей с коня и стоявшей в десяти шагах от них, не решаясь подойти.

— Здравствуй, — ответила та.