Аркадий Северный, Советский Союз

Сейчас уже и сам Рудольф Израилевич не может сказать, как задумывался этот концерт. Может, он затевал эту запись просто так, а может — и с какими-то очередными "легендарно- романтическими" задумками, без которых его творческая натура, кажется, уже просто и не могла существовать. Впрочем, сюжет тут складывался и сам по себе: "старый блатной одессит раздобыл себе ансамбль"! Но, судя по репертуару этого концерта, Фуксу просто хотелось посмотреть, как прозвучат "в инструментальном сопровождении" песни, уже не раз исполнявшиеся Аркадием под гитару. Действительно, новых песен здесь всего три. Хотя именно в их числе наиболее оригинальный номер этого концерта — "Ворона где-то сыр у фраера помыла". Песня на блатном жаргоне, но под чисто джазовую музыку, с какими-то невразумительными выкриками на английском языке, и прочими вокальными выкрутасами, демонстрирующими, что "одессит" Аркаша джазом тоже немножко владеет. Но большинство песен оставляет всё-таки двойственное впечатление.

Конечно, Аркадий поёт, как всегда, с экспрессией и своим незабываемым "прононсом". А Саша Резник демонстрирует затейливые вариации в самых разных стилистиках. И всё равно видно, что с музыкальной точки зрения этот концерт был сделан "левой ногой"! Разве что совсем уж "тонкий" ценитель мог найти в этой игре какой-то особый шарм. Например, в контрасте виртуозности Резника и примитивизма Кости. Иной раз это действительно выглядит интересно. Взять хотя бы песню "Как-то по проспекту" — Костя тянет меха по классике романса, Резник творит какие-то блюзовые пассажи, а Аркадий пытается попасть одновременно в игру и того и другого. Но в те времена ещё не избалованному оркестровками блатняка слушателю даже такое исполнение должно было бы понравиться. Тем не менее, мы не возьмемся однозначно утверждать, что эта запись стала в народе особо популярной! У многих она вообще не отложилась в памяти. Вполне возможно, что Фукс тогда и не дал этой записи особого распространения, посчитав её "недоработанной".

Но, в любом случае, дальше он подходит к задаче уже более обстоятельно и серьёзно. В том, что именно Северного надо записывать и в дальнейшем — у него нет и сомнений. Кого же ещё? У Аркадия вдобавок к огромному опыту пения под собственную гитару теперь уже есть небольшой опыт пения и под аккомпанемент скромного ансамбля "п/у А. Резника". А подыскать новых музыкантов для сопровождения — это Фуксу проблемы составить не должно. Но не менее важно найти помещение с соответствующей акустикой. Скорее, даже не само помещение, благо таковых в Ленинграде во все времена было предостаточно, а знакомого, который мог бы запустить в зал всех необходимых участников с инструментами и техникой, и закрыть глаза и уши на всё происходящее. И тут Рудольфу улыбается судьба. Впрочем, она, как известно, улыбается активным людям, а на отсутствие деловой активности Фукс никогда не жаловался. И она приносит плоды: нужный знакомый находится прямо по месту службы, в "Ленпроекте"! Фукс носит плоды: нужный знакомый находится прямо по месту службы, в "Ленпроекте"! Фукс давно присматривался к актовому залу родного института — там хорошая акустика, и есть приличный концертный рояль. И вот Рудольфу удаётся заинтересовать и вовлечь в свои замыслы заведующего радиорубкой Леонида Вруцевича. Таким образом, Проектный институт жилищного строительства и культурно-бытовых зданий "Ленпроект" и определился под площадку для блатных концертов. Забегая немного вперёд, скажем, что в таком качестве актовый зал "Ленпроекта" будет использован ещё не раз. И тут нельзя не отметить одну деталь: антураж выбранного места оказался просто-таки в разительном контрасте с характером планируемых мероприятий! Огромное здание "Ленпроекта" с монументальной колоннадой представляло собой очень яркий образец помпезного сталинского ампира, да к тому же и находилось на площади Революции, прямо напротив Музея Великой Октябрьской Социалистической, что в бывшем особняке Кшесинской, с балкона которого неоднократно произносил свои речи сам Вождь мирового пролетариата! В общем, самое место для блатной музыки. Впрочем, такие сюжеты на грани сюрреализма были не так уж редки в советской жизни, и сам Рудольф Фукс вряд ли тогда обращал внимание на комизм ситуации. Для него гораздо важнее, что найдено подходящее помещение! Так что с этим всё на мази, но пока Фукс занимается организационными делами, его всё-таки опережает Сергей Иванович Маклаков.

Он решает все проблемы гораздо проще и делает запись на частной квартире. Некоторая потеря звука, зато быстрее и дешевле! Дело за малым — кого привлечь в ансамбль? В те годы в Питере насчитывалось около семидесяти ресторанов, так что была неплохая возможность найти в них музыкантов, любящих и понимающих блатную музыку, и согласных подписаться на подпольное безобразие. Маклакову из всех знакомых ресторанных коллективов наиболее подходящим показался ансамбль из плавучего ресторана "Парус", — который, кстати, и находился не так уж далеко от его дома: в самом начале Большого проспекта Петроградской стороны, на Ждановской набережной возле стадиона имени Ленина. Сам Сергей Иванович был не то что завсегдатаем "Паруса", но зачастую посиживал там. Причём не за столиком, а в буфете, который находился возле самой эстрады. Наверное, чтоб музычку лучше слышать. Личность его давно примелькалась музыкантам, знали они и о том, что Серёжа, помимо всего прочего, и записями модными приторговывает. Потому и не удивился никто особо, когда однажды он подошёл к ним и предложил сыграть "на дому". Причём, не просто сыграть, а ещё и записаться на хорошую аппаратуру. И, хотя гонорар был сравнительно небольшим, согласились — а почему бы и нет? Да и самим было интересно попробовать, как их игра ляжет на плёнку.

Запись состоялась в декабре 1974 года, на квартире у одного из знакомых Сергея Ивановича, поскольку его собственная комната в коммуналке никак не годилась под такое мероприятие. Находилось это историческое место всё на той же Петроградской стороне, на улице Блохина, всего в двух шагах от "Паруса". Репертуар концерта подобрали современный, причём в его подборе самое активное участие принял новичок "Паруса" — Гена Яновский, только что приехавший в Питер из Сочи. Как вспоминает сам Геннадий Борисович, большую часть песен он незадолго до этого слышал в исполнении своих знакомых музыкантов из кисловодского ресторана "Храм воздуха". Кстати сказать, этот ансамбль уже успел к тому времени сделать и запись, причём практически с тем же репертуаром, с каким пришли к Маклакову музыканты "Паруса". Ну, а в музыкальном стиле, который выбрала для себя наша компания, сразу узнавалась столь популярная тогда эмигрантская музыка. Этот момент особо подчёркивал и один из участников концерта, Александр Кавлелашвили: "Решили играть под эмигрантов, под Бориса Рубашкина. А у нас Коля Резанов с таким голосом. Ну, не совсем с таким, конечно… В общем, наш Рубашкин, только охрип немного". Он же рассказывал, что ансамбль первоначально решили назвать "Имени завода Степана Разина". Но потом кто-то вспомнил прозвище Николая Резанова — "Жемчужный", которое ему навесили в джаз-оркестре И. Вайнштейна, и предложил: "Давайте будем "Братья Жемчужные". Самому Николаю это не особо понравилось, и в итоге остановились на компромиссном решении: "Ансамбль братьев Жемчужных имени Завода имени Степана Разина". Мы же не будем подробно останавливаться на этом концерте, о нём и так уже достаточно написано, а напомним только о музыкантах, принимавших непосредственное участие в записи. Итак: гитара — Николай Резанов, аккордеон — Александр Кавлелашвили, ударные — Геннадий Яновский и бас — Роберт Сотов, он же, кстати, был единственным "не поющим" в этот день. Часть музыкантов "Паруса" в этот раз осталась за бортом: духовую группу решили не брать, так как присутствие этих инструментов не укладывалось в изначально заданное условие — играть "как эмигранты". Не при делах оказался даже официальный руководитель ресторанного ансамбля Геннадий Лахман, ведь он играл на саксофоне. Но, как бы то ни было, именно в этот день родился новый ансамбль, название которого вы ещё неоднократно встретите на страницах нашего повествования.

А что же Фукс? У него уже почти всё готово — и студия, и техническая поддержка. В общем, Фукс действует по пословице: "не имей сто рублей, а имей сто друзей"! В том смысле, что тогда и твой рубль не пропадёт даром. Собрать музыкантов на концерт берётся ещё один знакомый — Владимир Ефимов. Он работал когда-то в системе "Ленконцерта", потом — инженером по звуку на "Ленфильме", прекрасно знает многие эстрадные коллективы, ему и карты в руки. Причём Фукс с Ефимовым ставят себе довольно высокую планку: им нужен не просто какой-то оркестровый аккомпанемент к блатным песням, а нужна действительно стильная и оригинальная музыка. Вот что вспоминает по этому поводу сам Владимир Ефимов: "В самом конце 1974 года Рудольф мне поставил задачу — подобрать музыкантов, чтоб сделать оркестровую запись Аркадия. Я обратился к Володе Васильеву, которого знал ещё по армейскому оркестру, — он в то время работал басистом в "Поющих гитарах", и был известен в музыкальном мире Питера под кличкой "Царь". Кстати, он до сих пор басист в "Поющих", и до сих пор — "Царь". Так вот, Володя Васильев взялся собрать подходящий состав, и довольно быстро с этим справился".

Итак, какой же всё-таки состав собрал Володя Васильев? Пианист — Александр Резник. Он уже зарекомендовал себя мастером, который может сыграть в любом стиле. В том числе и "под старую Одессу", как было на этот раз задумано. А раз Одесса — значит, должна непременно быть скрипка! Что такое одесский скрипач — после Куприна говорить уже не приходится. Но и в Питере пока ещё тоже есть скрипачи, у которых наряду с блестящей техникой присутствует в игре и "одесский акцент", и та импровизация, благодаря которой явился на свет уникальный стиль "клезмер", о котором речь будет впереди. Такого скрипача тоже находят — это Семён Лахман. Далее — ритм-группа. На басу, разумеется, берётся играть сам "Царь". Правда, ему полузапретные гармоники рок-н-ролла гораздо ближе, чем "Одесса", но тем оно и интереснее: партия одесского баса, сыгранная почти настоящим рокером! Остаётся ударник, на роль которого Васильев приглашает одного из своих знакомых, Юрия Смирнова. И надо сказать, забегая немного вперёд, что с ударником в этом концерте произойдут самые настоящие чудеса! Дело в том, что если Ефимов с Васильевым решили действительно совсем уж стилизоваться под "старую Одессу", то меньше всего им пришлось бы думать об ударнике. Ведь в той "Одессе" никаких ударных установок и близко не было, а был, в лучшем случае, барабан через плечо; чаще же отбивали ритм на бубне, а то и просто гвоздиком по тарелке. И вот, несмотря на то, что у организаторов концерта вовсе не было мыслей о столь уж "тонкой" стилизации, — в итоге почти что так всё и получилось! Но об этом мы расскажем чуть позже.

Итак, ансамбль собран. Задача ему, как мы уже говорили, поставлена грандиозная: сделать музыку "за Одессу"! Конечно, такая творческая концепция представляется вполне логичной, — какая ж ещё музыка должна сопровождать Аркадия Северного? Ведь Северный у нас кто? — "старый одессит"! Значит, и музыку надо приделать соответствующую, или, по крайней мере, изобразить какие-то свои представления о такой музыке. А это было не таким уж простым делом. Ведь на немногочисленные предшествующие образцы "блатного" аккомпанемента особо ориентироваться не приходилось. Здесь не подходила ни эмигрантская музыка — как правильный эстрадный аккомпанемент Лещенки, так и стиль "la russe" Рубашкина; ни наши отечественные опыты, являющиеся большей частью перепевами той же эмиграции. Новоявленный электрический стиль "ВИА", достаточно оригинальный по тем временам, тоже абсолютно не попадал в стилистику и эстетику образа Аркадия Северного. В общем, нашей компании предстояло, ни много, ни мало — самой воссоздавать эту "старую Одессу"!

Впрочем, воссоздавать не совсем с нуля. Как мы уже говорили, в ресторанной музыке, несмотря на все усилия коммунистов, всё-таки сохранились традиции старой эстрады, "нэпманской" музыки, и многого другого. И в том числе — такого музыкального феномена, как одесский джаз.

Здесь мы позволим себе небольшое "музыковедческое" отступление. Ведь самого понятия "одесский джаз" у нас официально никогда не существовало, и известно оно лишь как одна из хохмочек Леонида Осиповича Утёсова. А ведь такая музыка была на самом деле! Только носила малопонятное для простых советских людей название "клезмер". Но, несмотря на то, что само это слово редко кому доводилось слышать, музыка была знакома и узнаваема. Впрочем, на феномене клезмера мы не будем подробно останавливаться, о нём и так написано немало серьёзных статей и исследований. Скажем только, что эта музыка, возникшая в среде еврейских музыкантов Восточной Европы, была характерна не только национальным колоритом, но и весьма своеобразной манерой игры. Клезмер строился на принципе импровизационного обыгрыша оркестровки, — чем и был похож на американский джаз, хотя возник совершенно от него независимо. А в Одессе в манере клезмера обыгрывались уже не только еврейские мелодии. В нём зазвучала музыка и всех остальных народов этого интернационального портового города: русская, украинская, цыганская, греческая, молдавская. Вот это и был одесский джаз.

Ещё в начале XX века он вышел за пределы Одессы, и оказал большое влияние на ресторанно-эстрадную музыку всей России. Он остался действительно знакомым и узнаваемым, несмотря на то, что в СССР официально мелькал только в виде редких "иллюстраций" в фильмах и спектаклях про Гражданскую войну или НЭП. Так, "на слуху", одесский джаз и жил вплоть до 70-х годов, и традиции его, слава Богу, всё-таки сохранились. И вот теперь в такой музыке и предстояло поработать нашему свежеиспечённому ансамблю, аккомпанирующему "старому одесситу" Аркадию Северному.

25 января 1975 года вся компания собирается на квартире Владимира Васильева, на Наличной улице, дом 7. Владимир Ефимов приносит свой магнитофон, а Рудольфа Фукса на это мероприятие даже и не приглашают. Вероятно, Ефимов рассматривал эту запись, как репетицию, проверку перед тем, чтоб "показать товар лицом". Запись получилась короткой, всего на 30 минут, но весьма любопытной. Во-первых, довольно неожиданным "вступлением" Северного к песне "Пропил Ванька": "Сегодня вы услышите то, что слышали, и то, что ещё никогда не слышали. Но сегодня я хочу отдать дань моему лучшему другу Алёхе, батька которого пропил всё на свете…" Вы уже, наверное, поняли, что "Алёха" — это Алёша Димитриевич, знаменитый русский певец, живший во Франции. Аркадий, как вспоминали многие, очень любил его творчество. И при этом, конечно, дело не обошлось без рассказов об их личных встречах! То в Москве, куда Димитриевич якобы специально приезжал, чтобы встретиться с Северным, то в Париже, во время одной из "загранкомандировок" Аркадия. Потому-то он здесь и называет Алёшу своим "лучшим другом". Эти истории настолько красивы, что мы даже не видим нужды их комментировать. Но скажем, немного забегая вперёд, что в легенде про "творческий союз" Димитриевича — Северного они были далеко не последними.

А, во-вторых, было и ещё одно интересное обстоятельство этой записи. Дело в том, что Владимир Ефимов пригласил на эту запись кроме музыкантов также и некоторых своих знакомых. И был в их числе электрик с улицы Олега Кошевого Володя Раменский. Имя которого вы ещё неоднократно встретите на страницах нашего повествования. С ним, кстати, был знаком тот же Сергей Маклаков, что немаловажно для понимания дальнейших событий творческой биографии Аркадия. Но не будем опережать события. А скажем только, что Раменский не просто присутствовал на записи. В этот день впервые прозвучала песня на его стихи! Причём — одна из лучших:

Как хотел бы я стать Есениным, Чтоб от ласки моих стихов Яркой, пламенной и весенней Сохранилась твоя любовь…

О том, что Владимир пишет стихи, знали только самые близкие его друзья и родственники, а также. литконсультанты и редактора различных изданий. Раз за разом возвращавшие ему стихи по всяческим формальным причинам. Но именно с песни "Как хотел бы я стать Есениным", к нему придёт, без всякого преувеличения, настоящая, народная, известность, для получения которой не нужны публикации в "толстых" журналах, и именно с этого дня Владимир станет одним из наиболее близких и верных друзей Северного.

Ну, а главным событием дня была, конечно, удачно прошедшая оркестровая проба, хотя Сергей Иванович Маклаков, которому через несколько дней продемонстрируют эту запись, и скажет: "Дерибас!" Имея, впрочем, в виду не музыку, и не пение Аркадия, а звукорежиссуру, которую, по его мнению, он со своей аппаратурой мог бы обеспечить гораздо качественнее. Но эта запись заставит его всё-таки кое о чём задуматься, и зародит идею, которую он с успехом воплотит через три месяца. Но мы об этом ещё расскажем, а сейчас для Аркадия Северного и Рудольфа Фукса важно только одно: всё, наконец-то, готово для записи под "одесский" ансамбль!

И вот, наконец, — февральский день 1975 года, актовый зал института "Ленпроект". Администрации и партийного руководства в институте нет, — воскресенье. Вахтёры тоже не особо удивлены шныряющими в актовом зале людьми, ведь Фукс всё предусмотрел! Это же просто очередная репетиция "ленпроектовской" самодеятельности. с приглашёнными товарищами.

Ничего особенного. И вахта спокойно пьёт чай, а в актовом зале тем временем начинается историческая запись: "Ну что ж ты меня не узнал, что ли? Я же ж Аркадий Северный!" И.

Здравствуйте, моё почтенье, От Аркашки нет спасенья…

В общем, — азохтер махтер абгемахт фахтовер ят![6] А что мы ещё можем тут сказать?!! Разве можно рассказать об этой колоритнейшей музыке, об этих замечательных песнях, и о том, как мастерски их спел Аркадий! Это надо просто слушать и переслушивать, находя каждый раз что-нибудь новое, каждый раз удивляясь тому, сколь великолепно открылась тогда эта новая страница советской блатной музыки. Но мы пропустим "лирическую" часть, оставим какому- нибудь будущему Поэту возможность описать впечатления от этого концерта, и вернёмся к истории того знаменательного дня.

Основную техническую поддержку обеспечивал Леонид Вруцевич. В ход пошло всё казённое оборудование радиорубки актового зала, предназначенное для проведения ответственных партийных мероприятий: микрофоны со стойками, усилители, и, конечно, магнитофон. Хоть и советский, но всё-таки студийный высокоскоростной магнитофон "Тембр". Однако Ефимову с Фуксом хочется запечатлеть этот исторический концерт и на свои аппараты! Поэтому Ефимов приносит свою "Яузу-10" — первый отечественный ламповый стереомагнитофон, весьма удачно усовершенствованный хозяином, но не берущий большую катушку; а Фукс — тоже что-то родного советского производства, чуть ли не "Днепр". Но мы не будем подробно описывать, как размещали и параллелили микрофоны, пытались сделать разнос по каналам, не имея никакого пульта. Несведущим людям это неинтересно, а знатоки могут оценить сами, прослушав эту, кошмарную с точки зрения профессиональной звукорежиссуры, фонограмму. Но разве могло это смутить простого советского слушателя, никогда не слыхавшего блатных песен в таком музыкальном сопровождении! Ведь оно здесь оказалось, пожалуй, не менее привлекательным, чем тексты песен. Конечно, народу было очень интересно послушать с магнитной ленты такую музыку, которая в СССР столько лет официально не признавалась, и нигде, кроме ресторанов, не звучала А музыканты всё это прекрасно понимали. Недаром же во всём "блатняке" 70-х годов столь часто будут использоваться длинные проигрыши, а то и вовсе чисто инструментальные композиции. Ну, а в народной любви к этой музыке сказалась, вероятно, ещё и пресловутая романтика подпольщины: чем изысканней музыка, тем, значит, и круче выглядит наше подполье. Пусть все знают, что блатную музыку в СССР делают не опустившиеся личности по тёмным подвалам, а профессионалы высшего класса!

И вот, на одном дыхании, под сногсшибательный аккомпанемент, Аркадий выдаёт великолепный сеанс "за Одессу", состоящий как из классических, так и из новых, в том числе и написанных Фуксом, песен. И тут у Владимира Ефимова заканчивается его 30-минутная плёнка. Поменять её — дело, конечно, одной минуты, но в это время происходит непредвиденная заминка. Ударнику Юрию Смирнову уже надо срочно уходить по своим делам, и он, несмотря на уговоры, исчезает. Поджимает время и Александра Резника, но дружными усилиями его всё-таки уговаривают остаться. Ведь без Резника ансамбль совсем рассыплется! А ударник — уж Бог с ним, решим как-нибудь проблему. Тем более, что никакой особо виртуозной игры в "первом отделении" он и не продемонстрировал! И вот сам Аркадий заявляет, что отобьёт ритм ничуть не хуже. Причём безо всяких там барабанов, а при помощи обычной, свёрнутой в трубку, газеты. Ну, не Бог весть что, конечно, — но мы же "в Одессе"! Пойдёт. Можно начинать "второе отделение". А тем временем Ефимов, пользуясь неожиданно затянувшейся паузой, перенастраивает микрофоны, а заодно подключает и ещё один дополнительный, для себя. В него он будет подавать различные реплики на протяжении всей остальной записи, по его собственным словам — "чтоб веселее было", а по словам Фукса — "чтоб только испортить фонограмму".

В общем, вторая часть записи оказывается по звучанию совсем не похожа на первую. И репликами Ефимова, и иным звучанием инструментов, и газетой Аркадия. Который, впрочем, потом забрасывает и её, и ритм ведётся уже непонятно кем и на чём. Сколько песен было спето тогда, и на чём завершился концерт — сейчас уже никто и не помнит, а аутентичной, то есть полной оригинальной записи, к сожалению, отыскать пока так и не удалось. А может быть, её и вообще не существовало… Сделать же какие-либо определённые выводы по сохранившимся фонограммам очень трудно. Тем более что, как выяснилось, большинство из них представляет собой. монтаж. В который кроме записей этого исторического дня, вошло ещё и то, что было записано через неделю! В следующее воскресенье в том же актовом зале "Ленпроекта" и с тем же составом музыкантов производится ещё одна запись. Но что тогда было записано — это тоже остаётся пока тайной. Владимир Ефимов вспомнил только, что"… Последней песней была "Постой, паровоз", после чего оставался небольшой кусок ленты, и Аркадий начал интересную импровизацию на тему "Клён ты мой опавший". Но, к сожалению, лента всё-таки закончилась…"

А впрочем, все эти подробности сейчас уже не так и важны. Ведь именно в таком виде этот концерт навсегда полюбился и запомнился почитателям жанра, и вошёл в историю под названием "Первый одесский".

Но не успевает изумлённый советский народ придти в себя от этого "привета из старой Одессы", как Сергей Иванович Маклаков преподносит ещё один шедевр подпольной музыки.

Он уже имеет собственный опыт удачной оркестровой записи "Братьев Жемчужных". А тут вдруг такой впечатляющий успех только что сделанного концерта его давнего знакомого Аркаши Северного! Причём тоже под ансамбль. И Сергею Ивановичу приходит в голову беспроигрышная идея: совместить игру "своих" музыкантов с пением "блатного маэстро". Особых сложностей в организации такой записи Маклакову ждать не приходится. Только вот место для неё ему опять надо искать где-то по знакомым. И он находит — на этот раз под студию предоставляет свою жилплощадь Дмитрий Калятин. Это имя ещё не раз встретится на страницах нашего повествования. Аркадия с Димой и его семьёй свяжут долгие дружеские отношения, и даже большее. Но об этом мы расскажем позже, а сейчас немного остановимся на неординарной личности самого хозяина квартиры.

Дмитрий Михайлович Калятин, радиолюбитель и музыкальный коллекционер "средней руки", попал в мир бомонда блатной музыки Питера, когда случайно познакомился с Рудольфом Фуксом на пляже в Сестрорецке. Причём, Дмитрий Михайлович ходил на пляж отнюдь не загорать: "Я ставил в приёмники типа "ВЭФ", "Спидола" дополнительные платы, чтоб ловить волны 13 и 16 метров. Это — зарубежные станции, сплошная музыка, "Би-Би-Си", "Голос Америки", — и в этих диапазонах не работали наши глушилки. В те годы транзисторы были в большой моде. Я просёк этот момент. Всю неделю готовил платы, паял. А в воскресенье пройдёшь по сестрорецкому пляжу — за час в кармане стольник… На пляже в хорошую погоду приёмников — море. Я это место называл "еврейское лежбище", а сам город — Жидорецком. Ну, понятно почему".

К рассказу Дмитрия Михайловича мы можем добавить только одно пояснение: Сестрорецк находится на побережье Финского залива, в Курортном районе, считавшемся всегда фешенебельным. И, естественно, что состоятельные ленинградцы, среди которых было немало евреев, предпочитали снимать дачи именно здесь. Рудольфа Фукса тоже нельзя было назвать малоимущим. В Сестрорецке он бывал часто, и вот так однажды и познакомился с Калятиным, во время одной из "торговых операций". Кстати, Фукс тоже называл несчастный город Сестрорецк "народным" именем, но совсем другим: "С Димой я познакомился на пляже в Сестроблядске. Он там приторговывал радиодеталями, а попутно интересовался записями. Зашёл разговор о Северном. У него были записи, но довольно плохого качества. Ну, я ему рассказал немного, что я сам Северного записывал. А потом думаю: он работяга, и Маклаков работяга, сведу-ка я их. И свёл. Так Калятин с Серёгой и познакомились…"

Познакомились и сразу же нашли общий язык на почве любви к музыке, а также, чего греха таить, и к весёлому застолью. Потому вот при подготовке к первой записи Аркадия с "Братьями Жемчужными" Маклаков сразу вспоминает о Диме и звонит ему: "Будем записывать 2-й концерт "Братьев Жемчужных. Хочешь участвовать — вноси "капусту". В общем, по словам Калятина: "Взнос был 50 рублей. Они не определились с местом, и я предложил свою квартиру: мои домашние уезжали на майские праздники на дачу".

А трёхкомнатная квартира Калятина, надо сказать, прекрасно годилась под студию: большая, с минимумом мебели и, к тому же — есть пианино! При таком раскладе вполне можно было стерпеть тот недостаток, что находилась она в Весёлом посёлке, в те времена — глухой окраине Питера.

Таким образом, вопрос со студией решён, а фирменная аппаратура у Сергея Ивановича всегда наготове. Но надо ещё что-то решать с музыкантами. И тут Маклаков решает: не мелочиться! Оркестровая запись с Аркадием Северным должна быть действительно под оригинальный оркестр, а не под квартет, изображающий "эмигрантов". И он приглашает на запись уже весь состав ансамбля из "Паруса"! Музыканты, естественно, охотно соглашаются. Говоря словами Геннадия Яновского — "для обогащения аккомпанемента и для заработка музыкантам". И хотя, по сравнению с предыдущим составом, добавилось всего двое музыкантов — духовики Геннадий Лахман и Виктор Белокопытов, — вся музыкальная концепция при этом поменялась коренным образом. Впрочем, к этому мы ещё вернёмся.

Итак, Аркадий Северный и "Братья Жемчужные". Долгие годы эти два имени будут для многих людей одним, неразрывным понятием. Благодаря затее Маклакова, в творчестве Северного открывается действительно новая, яркая страница. И началось всё это 30 апреля 1975 года. Но сам Сергей Иванович, конечно, ничего пока об этом не подозревает. И вовсе не думает об "исторической значимости" этого дня, когда назначает общий сбор участников мероприятия на Ждановской улице…

"На заливе лёд весною тает", а на вольной воде речки Ждановки весело покачивается плавучий ресторан "Парус". Рядом же, на набережной, где уже встретились Маклаков с Калятиным, появляется какой-то "плюгавенький мужичок, доходяга, ручки-ножки со спичку". Именно так характеризовал своё первое впечатление от встречи с Аркадием сам Дмитрий Михайлович. И точно такой же была реакция у всех, впервые видевших Северного: изумление от того, насколько его внешний вид не соответствует голосу, столь знакомому по записям. Мгновенно рассеивающееся при первых же словах: "Я — Аркаша". Но вот уже подано такси, музыканты грузят инструменты, и три тачки мчатся через весь город на правый берег Невы, на улицу Евдокима Огнева. А ехать туда от "Паруса" почти целый час, и всё это время Аркадий с Маклаковым и Калятиным обсуждают детали предстоящего концерта. Да так, что в конце концов обращают на себя внимание водителя. "По дороге таксёр — его Юрой звали, — как услышал, что мы Аркадия Северного везём, загорелся: "А можно я с вами побуду?" — "Ты же на работе!" А он распалился: "Всё, бросаю смену, остаюсь!" Поставил тачку у меня под окнами, выключил счётчик. Потом каждый час бегал за водкой в магазин. И не зря: Аркаша ему песню посвятил!.." — вспоминал Дмитрий Михайлович. Таким образом, число участников мероприятия увеличивается ещё на одного человека — простого питерского водителя таксомотора Юрия Давыдова. Впоследствии Юра достаточно близко познакомится с Аркадием Северным, и тот посвятит ему уже не одну песню, а целый концерт. Но это будет не скоро.

А пока что Сергей Иванович начинает готовить к записи свой аппарат. По воспоминаниям самого Маклакова — ламповый стереомагнитофон "Sony", по воспоминаниям Калятина — какой- то квадромагнитофон, а по словам Михаила Шелега — ещё и с микшерским пультом, изготовленным товарищем Сергея Ивановича — Владимиром Мазуриным. Но не будем глубоко вдаваться в эти технические подробности, музыкальная часть всё-таки интереснее.

Итак, музыканты занимают свои места. Гена Яновский усаживается за ударную установку, которую привезли заранее. Алик Кавлелашвили — за фоно, но и аккордеон у него наготове. Роберт Сотов настраивает контрабас, Коля Резанов — гитару с банджо. "Новообращённые" члены коллектива Лахман и Белокопытов берут в руки саксофон и трубу, и. Будет сейчас вам джаз! Давай, Аркаша!

И Аркаша "даёт":

"Прослушав концерт "Братьев Жемчужных" в Одессе, я срочно сел на самолёт и вылетел сюда, в Петербург, для того, чтобы записаться вместе с этими "Братьями", концерт, который будет посвящён для музыкальной коллекции Сергея Ивановича и Дмитрия Михайловича. Со мной ещё тут небольшой маленький Моня, сыночек мой приехал, и поэтому: Начали!

Не забывай меня, мой друг Серёга, Не забывай, не хмурь своих бровей, Ведь в жизни нам не так осталось много, Давай смотреть на жизнь повеселей!"

Весьма примечательно, что этот концерт начинается с песни, написанной "ещё никому неизвестным поэтом" Владимиром Раменским, который, как вы помните, принимал участие в январской записи Аркадия в у Володи Васильева. Он действительно почти ещё никому не известен, ведь та "репетиционная запись" практически не распространялась. Но на этом концерте Аркадий споёт ещё одну песню на стихи Раменского, полюбившуюся ему тогда же, в январе: "И вот мы вместе с "Братьями Жемчужными" сейчас сыграем чуть-чуть подражание Есенину…"

Это, конечно, лирика и по духу и по сути, но, тем не менее, сегодня звучит самый настоящий джаз! А что? — ведь все музыканты "Паруса" — джазмены по духу, и в прошлом — члены различных известных джазовых коллективов. Вынужденные уйти в ресторан, потому что Советская власть, как известно, неустанно заботилась о заработках музыкальных коллективов. Точнее — о том, чтоб эти заработки, упаси Бог, не были большими. Впрочем, советские люди вполне могли быть за это ей благодарны, так как в итоге у них появлялась возможность послушать в ресторане классных музыкантов! Таких, как наша команда. Несмотря на то, что ребята они, в основном, молодые (Резанову в 1975 году исполнилось только 26 лет!), и замечательного джаза периода сороковых и начала пятидесятых практически не застали. Да и ресторанный джаз в середине 70-х годов уже не в моде, и подобные коллективы держатся только стараниями. постановлений и регламентов "Ленконцерта". Перепуганные наступлением рока чиновники в панике пытаются прикрыться от него джазом, который так беззаветно топтали ещё двадцать лет назад.

Это действительно шоу абсурда, но факт остаётся фактом. Впрочем, для нас главное, что в "Парусе" собрался великолепный коллектив, который сейчас в "одной из самых прекрасных и красивых квартир города Ленинграда…" вместе с Аркадием Северным делает классную джазовую аранжировку блатных и ресторанных песен!

Как вспоминают сами музыканты, принимавшие участие в той записи, никакой особой "проработки концепции" перед концертом у них не было. Они просто сыграли так, как всегда играли в родном ресторане. В результате чего и стала эта запись своего рода реликвией — изумительно запечатлённым "снимком" той замечательной музыки. Не стилизованный "одесский джаз", и не классический джаз концертных залов, а натуральный мелос советского ресторана доэлектронных времён.

Впрочем, многие песни, спетые в этот день, в ресторанах явно никогда не игрались! Не могли же там прозвучать песни-сатиры Александра Галича, исполненные в этом концерте нашей вольнодумствующей компанией! Да и не все романсы были взяты из ресторанного репертуара. Но ведь ансамбль давно сыгрался, музыканты в своих импровизациях прекрасно понимают друг друга, и для них не проблема с ходу сделать красиво новые песни. И романс пойдёт в блюзовом квадрате. И цыганщина! А что они сотворили с "Как-то по проспекту". Так "испортить синкопами" блатной ритм действительно надо уметь!

Однако мы слишком увлеклись "Жемчужными", а ведь главным героем этого дня был всё- таки Аркадий Северный. И перед ним-то, кстати, стояла совсем не простая задача — вписаться в джазовый стиль музыкантов, которых он здесь только в первый раз и увидел! А репетировать некогда. Но Аркадий блестяще с этим справляется. Во-первых, он, со своим талантом, может легко поймать любой ритм, и даже сбившись, так красиво исправиться, что всеми это будет воспринято, как "домашняя заготовка"! Во-вторых — Аркадий всё-таки тоже любитель джаза, и даже больше, чем просто любитель. "Япоклонник джаза, истовый поклонник. Но Северный — это тоже джаз" — как говорил В. Мазурин М. Шелегу.

Аркадию в этот день удаются все песни! И старый классический "блат", и песня Галича, и дворовая лирика. Как будто давно уже пелись они именно так с этим джазом:

Отбегалась, отпрыгалась, Отпелась, отлюбилась, Моя хмельная молодость Туманом отклубилась…

Так, на одном дыхании, и записывается этот замечательный концерт. Вот разве что под конец, расслабившись, Аркадий и "Братья" добивают ленту уже откровенно балаганным попурри. И, наконец: "Ансамбль "Братьев Жемчужных" закончил свою работу. Мы хотим выразить благодарность нашему замечательному другу и большому помощнику Аркадию Северному за участие в этом прекрасном концерте…" Пора возвращаться в "Парус". Кому — на трудовую вахту, а кому — просто отметить это знаменательное событие. И вот весёленьких Аркадия с

Димой уносит от "Паруса" через всю Петроградскую — в Парк Ленина, а затем на Кировский мост, где они, обменявшись телефонами, расстаются.

Маклаков же остаётся наедине со своими записями на фирменной ленте, с коими ему теперь предстоит большая работа. В итоге будет изготовлено множество 90-минутных копий, с разными вступлениями, с разным порядком и количеством песен. В общем, сам того не ведая, Сергей Иванович становится, кроме всего прочего, ещё и зачинателем благодатного процесса "усушки и утруски" оригинальных записей. Который продолжается и до сих пор — разными людьми и с разными, порой неведомыми рядовому обывателю, целями. Впрочем, это уже проблемы из сферы не наших интересов, и на этом мы останавливаться не будем.

Аркадий же, расставшись с Калятиным, совершенно неожиданно пропадает из поля зрения всех своих друзей на всё лето 1975 года! Никто не может теперь рассказать, куда же он подевался после столь многообещающего начала года. Но сам факт, что Северный исчез, останется в памяти у многих.

Ведь за это время Рудольф Фукс успевает создать "второй" состав "Братьев Жемчужных" с Евгением Драпкиным, Вячеславом Масловым и Анатолием Архангельским — музыкантами из ресторана "Корюшка", в те годы самого знаменитого по части исполнения блатных песен; и записать с этими музыкантами два концерта. На одном из которых, кстати, Резанов скажет, что Аркадия Северного"… послали на гастроли на БАМ, откуда он вернётся. Когда — неизвестно". К этому составу вскоре подключится и Владимир Лавров — обладатель одного из самых крутых электроорганов Ленинграда, и скрипач Евгений Фёдоров, который в будущем сыграет очень много концертов с Северным. Но пока всё это происходит без Аркадия.

Глава пятая

"Новые серии"

"Товарищи! Петь и пить — для меня это синонимы".

А. Северный, 7 ноября 1975 г.

Аркадий объявился только к осени. Звонком к своему новому знакомцу — Дмитрию Михайловичу Калятину: "Дима, забери меня отсюда!" Вот как вспоминала об этом жена Дмитрия Михайловича Софья Григорьевна: ". В один прекрасный день я пришла домой, а там Аркадий. И Дима говорит: "Софа, разреши Аркадию пожить у нас. Я сейчас — говорит, — забрал его из компании одной, чуть ли не воровской". И Аркадий стал жить у нас. Сначала они писались под гитару". Тогда, наверное, никто из них не мог и предположить, что Северный останется в этом доме на проспекте Огнева почти на два года. Весёлый и общительный, он быстро завоёвывает полное доверие хозяев. Аркадию доверяют ключи, дети от него в восторге. И пусть ненадолго и в чужой семье, но он обретает душевное равновесие. Устраивается снабженцем в радиомастерскую по ремонту магнитофонов. Зарплата, конечно, не ахти, но всегда есть возможность "левака" заработать, было бы желание! Так что можно и себе что-то прикупить, да и в дом принести — не быть же полным иждивенцем у Калятиных. К тому же и дочка подрастает, надо и ей гостинец какой-то передать, благо Наташа в детский сад ходит, в котором тёща работает. Да и почему — передать? Не грех и самому заявиться после получки: "Смотри, мол, доча, — папка на работу устроился, скоро всё у нас хорошо будет! Вот и бабушка подтвердит."

Наверное, поначалу всё оно так и было. Несколько осенних и зимних месяцев. И поётся в это время очень легко. Первый концерт под гитару записали с Димой 23 сентября, а дальше ещё и ещё: до сих пор толком никто и не знает — сколько их всего было. Дело ещё и в том, что сам Дмитрий Михайлович неоднократно перекомпоновывал записи, склеивая куски из разных концертов. Безусловно, он имел на это полное право, так как был в своём роде "импресарио" этих записей, но историкам теперь остаётся только хвататься за голову… Впрочем, общее впечатление, которое производят эти "калятинские" концерты, от разницы в компоновках никак не зависит. Калятин не ставил себе такую задачу, как Фукс, — сделать какой-то романтический образ "старого блатаря" или "одессита"; и Северный пел у Калятина просто то, что нравилось им обоим. В основном, это оказывается лирика — и притом, не всегда блатная.

Конечно, нельзя сказать, что лирика — это нечто совершенно новое в творчестве Аркадия. Ему приходилось и раньше исполнять песни из столь любимого народом жанра "жестокого романса" — и старинного и современного. Мы уже говорили о его своеобразной манере исполнения таких песен. Но в концерте у Калятина неожиданно звучит нечто совершенно иное:

Милая, не бойся, я не груб, Я не стал развратником вдали. Дай коснуться запылавших губ, Дай прижаться к девичьей груди…

Аркадию удаётся удивительно точно, и без тени пошлости, найти нужный тон для исполнения этой лирически нежной и очень откровенной песни. И это при том, что о каких-то манерах или традициях исполнения таких песен, разумеется, и слуху не было в нашей абсолютно асексуальной советской эстраде! Да и КСП очень редко замахивался на такую тематику. Но Аркадию и не нужны образцы и каноны, он просто поёт так, как чувствует. "Для него женщина любая — это предмет искусства был. Страшная любовь и уважение к женщине…" — ведь именно так характеризовала Аркадия С. Г. Калятина.

И это — действительно новый, ещё неизвестный слушателям Аркадий Северный; именно здесь и начинает складываться его новый, лирический имидж. Сравнивать его с "блатным" или "одесским" просто некорректно — они сосуществуют, и только доказывают многогранность таланта Аркадия.

Впрочем, без блата, разумеется, тоже не обходилось! Вот как вспоминал об этом сам Калятин: "Мне песни давал один приятель, Щеглов Иосиф. Он работал в гостинице "Октябрьская", крутился возле уголовников, они ему тексты пачками приносили. Он их переписывал корявым почерком на шикарной бумаге и давал мне. А я уже на машинке перепечатывал. Но Аркаша и по машинописному тексту всегда врал, а по рукописному — тем более. На одной записи он говорит: "В следующий раз пиши поотчётливее". Это в адрес Щеглова".

Но не забывает Северный и о своём первом импресарио — Рудольфе Фуксе. На ноябрьские праздники Аркадий приходит к нему домой и даёт концерт в честь дня рождения дочки хозяина — последний домашний, записанный Фуксом. Сценария для него заранее не писалось, всё делалось экспромтом, и поэтому Северный чередовал песни и анекдоты. Он делал и раньше что-то подобное для своего друга Рудика. Но самым интересным в этом концерте оказалось "инструментальное" сопровождение. Хоть концерт и сугубо домашний, но Рудольфу и Аркадию, после уже неоднократных оркестровых успехов, одна гитара, видимо, кажется "несолидной". А чем усложнить её? Когда-то в джазе было модным экспериментировать игрой на "нетрадиционных" инструментах — бутылках, кастрюльках, диванных пружинах, стиральных досках, иногда — и на живой козе… Вот и здесь местами идёт примерно такое же по эксцентричности сопровождение на игрушечной органоле и прочих "подручных средствах", — недаром подборку песен из этого концерта некоторые в будущем обзовут "Детские игрушки". На гитаре в этой день играли и сам Фукс, и Аркадий. Единственным более-менее профессиональным музыкантом был Александр Филиппов, игравший в самодеятельном ансамбле института "Ленпроект" — "Сакс и струны". А ножом по стаканам, по словам Фукса, стучали все по очереди. В общем, как нам кажется, именно этому "сводному гоп-оркестру" очень бы подошло смешное имя "Четыре брата и лопата"! Но Рудольф Израилевич уже застолбил его для джаза Александра Резника.

Гитара — гитарой, однако и Калятин, вдохновлённый успехом первого концерта Северного с "Братьями Жемчужными", решает сделать что-то аналогичное. Но то ли по финансовым соображениям, то ли по какой-то другой причине организует запись. в Ленинградской области. Калятины постоянно из года в год снимают дачу в Сестрорецке, а не так уж далеко от них — в Разливе, — живёт коллекционер и друг Дмитрия Михайловича, некий Андрей Андреевич (фамилию его, по прошествии стольких лет, установить так и не удалось). У него и решили записывать Северного, пригласив на запись и Сергея Ивановича Маклакова; а на аккомпанемент Аркадию — каких-то местных музыкантов из знакомых. Инструментальный состав удалось собрать более чем скромный, зато ансамбль окрестили звучно: "Альбиносы". И студия была совсем не фешенебельная: "Холод собачий, не топлено, вся стена инеем покрыта, у музыкантов пальцы сводит. Пока согрелись, пока настроили аппаратуру… И всё равно иногда фальшивили. Аркаше тогда "Альбиносы" дали спеть только пять-шесть песен, он обиделся и потом говорил, что ему "надоели все эти скрипки, все эти жидовские штучки…" И потом надеялся только на свою гитару", — так рассказывал потом Калятин об этом концерте. Северный, правда, спел не пять- шесть песен, а в два раза больше, но, тем не менее, это получился далеко не "сольник" Аркадия Северного. Музыканты "не дали спеть", или у организаторов концерта были какие-то свои соображения — мы уже не узнаем. По крайней мере, третий организатор — Виктор Иванович Кингисепп, — в своё время говорил, что "без Северного там слушать было бы просто не х.." — и это, собственно, недалеко от истины.

Проект "Альбиносы" оказывается похороненным в самом начале, и Дима с Аркадием продолжают свои гитарные посиделки, особо не обременяя себя ни репертуаром песен, ни качеством их исполнения. Гитара и магнитофон всегда под рукой. Появилось настроение соответствующее — сели да и записали десяток песен "в новой обработочке на стерео". А если что, то и продать можно: не беда — новую запишем! Это у нас вроде как репетиция, потом сделаем как надо, с ансамблем каким-нибудь! Тем более что Северный готов петь хоть круглые сутки и в любом состоянии. После первых "Одесских" концертов и записи с "Жемчужными" к нему уже пришла первая слава. И хотя его не знают в лицо, зато узнают по первым же пропетым нотам, привечают в любой компании, и сразу же: "Аркаша, спой!". И он поёт. Поёт всем, кто только не попросит. Иногда эти "концерты" затягиваются до утра, иногда и на несколько дней. Есть и такому свидетельства. Сейчас уже почти невозможно восстановить точную хронологию этих "выступлений". Да, впрочем, это и не так уж важно: на такой богемно-бродяжный образ жизни, — вернее, её прожигания, — Аркадия заносило частенько.

Рассказывает Д. М. Калятин: "Помню, познакомился я в Сестрорецке с одним шофером из рыбколхоза, он как узнал, что Северный — мой друг, стал просить: устрой, чтоб он к нам на базу приехал!.. Доставили прямо в рыбколхоз. А там уж всё под парами, баркас раскочегаренный, рядом с ним две моторки на привязи… Вышли в море, расставили сети. Пришвартовались на отлогом бережку, достали припасы, стали керосинить. Не по-чёрному, конечно, так, по граммулечке, потому что рано утром вставать, за рыбой идти. Легли. Меня в одну лодку определили, а Аркашу — в другую. И вот часика в четыре утра, уже рассветик такой маленький забрезжил, он проснулся, взял в руки гитару и запел. И что тут было! Там ведь лес, акустика, звуки несутся вольно, а рядом туристический лагерь располагался — палаток штук двести, наверное. Ночь была душная, спалось, видимо, плоховато, вот все эти туристы как поползли к нам!.. А Аркаша как им выдал по полной программе! Пожалуй, это был единственный его концерт на такой широкой аудитории. А потом он с рыбаками загудел примерно на неделю, и они ему с собой мешок рыбы дали. Как он её повёз в лесопильный цех [7], где он её там сушил — не знаю, но только он её целый год помаленьку подъедал…"

Нечто подобное вспоминал и Владимир Тихомиров. Только в его случае таксист, обалдевший оттого, что везёт самого Северного, развернул машину и погнал прямо в свой 8-й таксопарк, в котором Аркадий опять же "завис" на две недели. И, наконец, Юрий Кукин приводил историю, как Северный после какого-то совместного домашнего концерта поехал провожать его аж в пролетарский город Колпино, где они уже продолжили "выступление" в одной местной пивной. Видимо, по улице Ленина, 53 — тогда пивная в Колпино была действительно только одна. Дело кончилось тем, что Юрий Алексеевич каким-то непонятным образом всё-таки наутро попал домой, а Аркадий Дмитриевич так и остался в Колпино. Эта встреча отзовётся чуть позже в одном из концертов у Калятина: "Тут Кукин сочинил одну песенку. Мы тут с ним чуть-чуть это… выступили. Ну, я и решил её спеть, но на свой манер".

Конечно, все эти гульки добром кончиться не могли. И Северного, от греха подальше, в начале 1976 года уговаривают подлечиться в Психоневрологическом институте им. В. М. Бехтерева. Вероятно, по знакомству; потому что простых алкоголиков направляли обычно в наркологический диспансер, а "Бехтеревка" была своего рода элитной клиникой, где лечились от запоев многие известные питерские артисты. Вот, что вспоминал об этом лечении Д. М. Калятин: "… Аркадий дисциплину понимал по-своему. Он быстро вошёл в контакт с врачами. Причём лечение делилось на три этапа, больные жили поочерёдно в трёх зонах. Сначала изолируют, отвращают от водки, потом потихоньку налаживают контакт с больным, и на третьем этапе доверяют ему, приобщают к какой-то работе. Аркаша первые две фазы прошёл довольно быстро и вскоре уже спокойно ходил по территории, конверты клеил, канцелярской писаниной занимался, копии снимал с историй болезни…"

Однако, друзья Аркадия тоже позаботились, чтобы ему не пришлось скучать во время "вынужденного отдыха". Лечение лечением, а концерты-то писать надо? Дмитрий Михайлович вспоминал далее: "…Как-то Сергей Иванович Маклаков мне звонит: "Будем завтра делать концерт, нужно найти машину перевезти Аркадия", — "Куда?" — "В Институт гриппа на Петроградской. В проходную спустят список пофамильно, вас пропустят. За тобой — тачка". Я быстро договариваюсь с приятелем, который на чёрной "Волге" возил тогдашнего нашего профсоюзного босса товарища Коржова. Он за мною в субботу утром заезжает, и мы направляемся прямо в больницу им. Бехтерева. Ну, а номера-то "ЛЕБовские", блатные, нам тут же ворота открывают, и мы въезжаем на территорию. Аркаша (его уже предупредили) выходит к нам в накинутом на плечи больничном халате, быстро ныряет в тачку. На проходной слова сказать не успели — мы уже выехали. Во время и после записи, когда разливали, Аркаша ни грамма не выпил: "Всё, я не пью, лечусь".

Этот рассказ про спецоперацию по доставке Аркадия на концерт, проведённую прямо — таки в духе Отто Скорцени, может, на первый взгляд, показаться маловероятным. Однако его подверждают и другие участники тех событий: и Рудольф Фукс, и Виктор Ильин, — коллекционер, стараниями которого, собственно, и была организована "аренда" помещения в институте Гриппа. Единственное, что Дмитрий Михайлович перепутал в своём рассказе, — это сам концерт. У Калятина история с похищением отнесена к записи "Третьего одесского концерта", который на самом деле записывался значительно позднее, и в другом месте. А в институте Гриппа столь экстравагантным образом был записан концерт "Памяти Вертинского".

Однако, несмотря на то, что было приложено столько сил и изобретательности, чтобы привезти Аркадия на запись, его участие в этом концерте оказалось, увы, мизерным. Впрочем, это можно объяснить творческой тактикой организаторов (которых на сей раз было аж четверо — вместе с Фуксом, Маклаковым и Ильиным к работе подключился Евгений Драпкин): слишком уж специфичен исполнительский стиль Северного для эстетики Вертинского. А задумывалось сделать действительно "юбилейное мероприятие"! Правда, 85 лет со дня рождения Александра Николаевича Вертинского стукнуло ещё в 1974 году, но ведь никаких официальных празднеств в Союзе не проводилось даже по поводу его 80-летнего юбилея. Что ни говори — осталось его творчество чуждым советской идеологии! А нашим "контрреволюционерам от музыки" хотелось устроить что-нибудь, действительно достойное великого шансонье и родоначальника русской авторской песни. И, разумеется, тут, как на настоящем концерте, должен быть ведущий. Вот и решили, что "вернувшийся с БАМа" Аркадий Северный будет выступать не с пением, а с конферансом! Впрочем, это не новый жанр для Аркадия, "вёл" же он когда-то свои собственные гитарные концерты. Так и задумывалось это действо. Фукс для него уже и начальную песню написал "Гимн менестрелей" со словами "наш дедушка — Вертинский", но. или не особо ломали голову над сценарием, или у Северного не всё получалось. А могли и удалить что-то при компоновке окончательной версии. Как бы то ни было, никакого особого конферанса Аркадию Северному здесь, к сожалению, продемонстрировать не довелось.

И всё интересное, что мелькает в его немногочисленных репликах на этом концерте, тоже никак не укладывается в заданную стилистику. По-видимому, Аркадий уже заигрался в одессита настолько, что и не замечает, как говорит "по-одесски" там, где это, в общем-то, и не требуется."… Известно, что он не любил аплодисментов. Так давайте же мы их не будем хлопать и шуметь после каждой вещи…" — говорит Аркадий совершенно естественно, и без тени иронии. Это, конечно, мелочь, и она, скорее всего, прошла мимо внимания устроителей концерта. А ведь тут разворачивался просто великолепный сюжет! Александр Вертинский, рафинированный эстет, чьё лицо почти всегда было скрыто маской Пьеро. И вот устроен концерт его песен. А ведёт его — Аркадий Звездин. Причём тоже под маской, но наоборот — "старого блатного одессита". Как в лучших традициях советского цирка — "Белый" и "Рыжий" клоуны.

Разумеется, всё это только наша фантазия. Но надо заметить, что одна из интереснейших сторон творчества Аркадия Северного — это как раз вот такие "сюжетные ходы", такие "приколы", провоцирующие буйную фантазию простых советских слушателей. Приколы, которых и в задумке не было ни у организаторов концертов, ни у самого Аркадия. Они возникают спонтанно, и даже неосознанно, а потом воспринимаются и интерпретируются в народе совершенно по- разному! Такова уж была советская жизнь, которая заставляла во всём искать вторые и третьи смыслы. Чего только не слышал наш народ в записях Аркадия Северного!

А теперь предоставим слово одному из основных действующих лиц этого концерта — Евгению Драпкину:

"Концерт "Памяти Вертинского" для меня особенно памятен по многим причинам. Во- первых, этот концерт был задуман для меня и я его сам готовил. Маклаков и Рудик записали мне несколько часов Вертинского, и я сам отбирал песни, которые мне подходили и которые, как я считал, заинтересуют публику. Несколько песен взял себе Женя Фёдоров, про Аркашу я не говорю, — это вообще не его репертуар, он почти и не пел, только вёл концерт. Я написал ноты музыкантам, и я с ними перед записью всё прорепетировал, поэтому оркестр на записи звучит довольно слаженно, и я бы сказал, профессиональней, по сравнению с другими концертами, ну а скрипки… Даже сейчас, хотя прошло уже много времени, когда я прослушал эту плёнку, то в очередной раз был поражён, как эти ребята, Рафаил и Женя, которые вообще только перед записью познакомились, слаженно и прекрасным звуком проиграли весь концерт, как будто до этого много лет вместе проработали".

Мы же оставляем этот концерт и вместе с непьющим Аркадием возвращаемся на улицу Огнева, где 26 марта 1976 года Софья Григорьевна Калятина отмечает день своего рождения. И в самый разгар празднества Северному вдруг приходит в голову идея записать дуэт с самой именинницей. Вот как она сама вспоминала об этом: "Песни записали без всякой подготовки. Мы за столом сидели и стали петь. И тут Аркадий говорит: "Ну-ка, Димка, быстро магнитофон давай!" Никаких подготовок. Меня на стул, Аркашку на стул. Гитара. И "У Геркулесовых столбов" мы поём, первую песню. Ну, раз первый раз получилось, он говорит: "Давай попробуем ещё". Написали слова на бумажку, и Дима так и записал песен пять: "Сладка ягода", "Сигарета", ещё что-то…" Несмотря на экспромт, запись получилась на удивление удачной. Коллекционеры её оценили сразу, даже самому Аркадию писали из Одессы: "пришли эту плёнку, где ты поёшь с этой бабой". И, судя по всему, эта запись оказалась одной из последних, если не самой последней из гитарных, сделанных Калятиным.

То ли Северный почувствовал себя совсем уже "полноправным" членом семьи, то ли наоборот. но постепенно всё у него опять идёт наперекосяк. На прежней работе поставлен крест, и хотя время от времени, он ещё будет пробовать куда-либо устроиться с помощью знакомых, но всё это ненадолго и временно. Причём, настолько коротки были эти периоды, что и не отложилось ни у кого толком в памяти — где и кем Аркадий успел "поработать".[8] Вот и вспоминают то лесопильный цех какой-то, а то и отдел снабжения где-то аж в Чудове то лесопильный цех какой-то, а то и отдел снабжения где-то аж в Чудове Новгородской области. Уж не на спичечной ли фабрике? Но, впрочем, названия эти ничего не меняют — Северному уже везде работать неинтересно и скучно. Чего уж там интересного, если с гитарой в руках ты — король, а со счетами и накладными — простой советский винтик под дураком- начальником. Но и у Калятиных не особо весело. У Димы и самого из-за этих постоянных возлияний уже возникают проблемы с женой. Тем более что причину проблем он мало-помалу начинает видеть. в Аркадии. Может, тот и сам подал какой-то повод, но, как бы то ни было, отношения между "закадычными друзьями" постепенно ухудшаются. Северный попадает в какое-то совершенно двусмысленное положение, осложняющееся тем, что деваться ему просто некуда, причём, в самом прямом смысле. Ни квартиры, ни семьи. И он начинает снова искать выход из заколдованного круга в алкоголе и, как ни парадоксально, совместно с Калятиным. А почему бы и нет? Выпили — и снова друзья, как и прежде… А Софа? А что — Софа? На развод подаёт? Ну и что? Разберёмся как-нибудь и без неё.

И уже не особо волнует Аркадия даже то, что в одном из ресторанов он лишается паспорта: не то потерял, не то вытащили. Это гораздо больше волнует Софью Григорьевну — она уже говорила с тёщей Аркадия о размене квартиры, который теперь невозможен из-за отсутствия паспорта. Да что размен! В Советском Союзе человек без паспорта был прямым кандидатом на нары. Само по себе отсутствие "молоткастого и серпастого" уже каралось; но надо сказать, что на грани срока Аркадий ходил, даже имея паспорт. Тут и непонятное дело с пропиской, а ведь бомж — это уже срок, или, по крайней мере, "на сто первый километрик ухиляли чувачка"; а ещё и "тунеядство". В 1976 году были ещё старые, зелёные паспорта, в которых ставились штампики о месте работы; так что "тунеядцем" он всё равно оказывался. И захоти только менты. Им даже не пришлось бы особо "потрудиться и подыскать ряд статей", как пел позднее сам Аркадий. Однако, надо сказать, что о каких-то серьёзных трениях Аркадия с правоохранительными органами в это время ничего достоверного не известно. То ли хранил его Господь Бог, то ли всесоюзная слава, — ведь в органах тоже люди. Но вряд ли, конечно, сам Аркадий задумывается об этом. Он просто продолжает свою бесшабашную жизнь подпольного артиста, — без работы и без паспорта.

Да и зачем ему эта "житейская проза", если её так легко утопить в вине. Впрочем, не только в вине, конечно. Иначе был бы он обычным алкоголиком, которых у нас миллионы. А для Аркадия и помимо банальной выпивки ещё есть куда "уйти" из жестокой и серой действительности — в песни. Николай Браун рассказывал, что Аркадий когда-то в молодости говорил ему, что в этой жизни совсем мало просвета, и что для него он только в песнях. Буквально все, слышавшие Северного "живьём", вспоминают, что Аркадий пел не только голосом, но и сердцем. Владимир Мазурин рассказывал Михаилу Шелегу: " Как он пел! Как он выкладывался! Иногда даже слёзы на глазах появлялись. В такие моменты думалось: ну почему мы так живём? Почему должны прятаться? Ведь вот она — русская душа, во всей её полноте, открытая и больная, светлая и радостная…" И не только пел. Владимир Ефимов вспоминал, как однажды в 1976 году Аркадию удалось каким-то чудом, при попустительстве администрации, выступить в ресторане вокзала "Новый Петергоф": "Там даже так и объявили: "Выступает Аркадий Северный!" И пел он под дикий вой восторженной публики. Только пел мало, у него не было с собой текстов, а на память он знал немного. Но те песни, которые помнил наизусть, он сделал изумительно! Когда он пел "Как-то по проспекту", бешеная экспрессия была не только в голосе, но и в мимике, жестах… он держался, как настоящий артист!" Впрочем, почему — "как"? Ведь Северный, по сути, был самым настоящим Артистом, с большой буквы. А то, что не было у него в трудовой книжке соответствующей записи — так это уже совсем другой вопрос…

И вот, пока Аркадий пытается с помощью вина решить все свои проблемы, Сергей Иванович Маклаков решает, наконец, и сам организовать его концерт с "Братьями Жемчужными". Тем более, что появились уже иногородние эмиссары с просьбой привезти Северного в Одессу. А им и отказать нельзя, да и соглашаться особо не хочется. Можно и самому, конечно, поехать вместе с Аркадием, но как быть с работой? Да и от супруги добро трудно будет получить. Она и в Питере-то никогда не одобряла их посиделок с Северным, а тут — вдвоём в другой город. И "что-то получилось так, что у нас получился град с дождём, потом пошёл снег, отняли у нас билеты…" Короче, проще будет в Питере записать, а одесситам песню какую-нибудь посвятить, чтобы им не так обидно было. Ну, не получилось в этом году! Вот в следующем — ждите. А пока: "Давай, Коля, сделаем что-нибудь! Собирай ребят".

И вот, в апреле 1976 года выходит в свет очередной концерт "Братьев Жемчужных", известный среди коллекционеров, как "Седьмой" или "Поговори со мною, мама", — в честь одного из самых оригинальных "номеров" концерта. И по праву — Аркадий сотворил с этой вполне приличной эстрадной песней такое, что пересказать невозможно. Надо только слушать. Впрочем, и остальные песни этого концерта Аркадий выдаёт с тем же совершенно "отвязным" драйвом, независимо от их стилистики. А репертуар там состряпан довольно-таки пёстро. Маклакова, в отличие от Фукса, особо не волнуют музыкально-литературные изыски. Весело получилось? — уже неплохо! А от рюмки выпитой или от песни спетой веселье — какая, впрочем, и разница-то! Это ж вам не конкурс "Алло, мы ищем таланты" на Центральном телевидении.

Концерт этот примечателен также и тем, что послужил поводом для ещё одной записи. Вот что вспоминает об этом Владимир Ефимов: "Копии этого концерта быстро разошлись. И когда одна из них попала к Фуксу, он зашёл ко мне и с грустью сказал: "Старик, Маклак нас обскакал. Он записал Аркадия с ансамблем на квадро." После этого я раздобыл статью, как сделать магнитофон высшего класса, и я его таки сделал". Конечно, в том, что "конкурирующая фирма" Фукса почти моментально узнаёт об этой записи, ничего удивительного нет. Гораздо более примечательным представляется нам тот момент, что вопрос о "лидерстве" у питерских деятелей подпольной звукозаписи, как видите, целиком находился тогда в области технического обеспечения! О преимуществе того или иного репертуара речь, по-видимому, вообще не шла, — поскольку ещё не использованные резервы советской неподцензурной песни казались тогда воистину бесконечными. То же самое можно сказать и о музыкальном сопровождении. Произведённые записи наглядно показали, что с профессионалами из питерских ресторанов можно делать самую разнообразную и интересную музыку. Ну, а Северный — он всегда Северный. Так что Фуксу нужно было решить только технический вопрос, для того, чтобы теперь уже в свою очередь "обскакать" Маклакова. И как только Ефимов с этим вопросом справляется, Фукс готов делать новую запись.

Состоялась она также весной 1976 года, и в уже известном нам актовом зале "Ленпроекта". Разумеется, Фукс не удерживается от того, чтобы посвятить её "конкурентам": "Посвящается Сергею Ивановичу, Дмитрию Михайловичу, Володе Мазурину…" Кстати, эта часть вступления сохранилась лишь в незначительном числе имеющих ныне хождение фонограмм. Кто, когда, и с какой целью её вытер — остаётся только гадать. Зато другая часть всем прекрасно известна, ведь именно она дала имя этому концерту — "Памяти Кости-аккордеониста". Того самого Кости, при участии которого была произведена первая запись с Сашей Резником, и который трагически погиб менее чем через год после неё.

Музыканты на это мероприятие приглашаются в основном те же, что были на "Первом одесском", однако Владимир Васильев решает, что концепцию "одесского джаза" надо творчески развивать, и приглашает в состав ансамбля ещё один смычковый инструмент — виолончель. А кроме того, Рудольфу Фуксу приходит в голову идея сделать из этой записи настоящий концерт! Для чего в зал приглашается несколько десятков человек "публики" (своей, разумеется); а Аркадия обряжают в тельняшку и канотье и снабжают бутафорским пистолетом. "Натуральный бандит"! А как же иначе? Ведь мы снова-таки в "Одессе".

И именно про неё звучит первая песня, написанная Фуксом специально для этого концерта:

Никто не спорь со мной, я человек упрямый, Такого города на свете не сыскать, Недаром все его зовут "Одессой-мамой", А слово "мама" надо понимать!

А после этого начинается и впрямь почти театральное действо. "В этом концерте меня сопровождает мой любимый ансамбль под названием "Четыре брата и лопата". Следующая песня как раз и посвящается музыкантам, сопровождающих меня в данном путешествии по старой Одессе…" Разумеется, у ансамбля, уже не в первый раз аккомпанирующего Аркадию Северному, должно быть имя! [9] Вот Рудольф Фукс и присваивает ему это звонкое прозвище, взятое из одесского фольклора — не то из анекдота, не то просто из какой-то идиомы. А дальше оказывается, что эти "четыре брата" — герои знаменитой одесской песни про свадьбу в доме Шнеерсона — Насума, Лёва, Хаим, Абраша… А лопата, впрочем, все, безусловно, помнят это, ставшее уже классическим и крылатым объяснение Аркадия. "Лопата таки, вероятно, это я. Потому что перелопатил все одесские песни!"

В общем, это действительно самое что ни на есть "путешествие по старой Одессе". Каковым, собственно, и задумывался этот концерт.

Владимир Ефимов вспоминал, как они с Рудольфом составляли программу этого "путешествия" — подбирали песни, старались выстроить их в какой-то логической последовательности, сочиняли пояснительные реплики, пытаясь как-то связать песни и сделать концерт цельным произведением. И хотя сценарным, как памятные "Музыкальные фельетоны", этот концерт не стал, но "путешествие", тем не менее, получилось. Несмотря на то, что подавляющее большинство исполняемых здесь песен уже пелось Аркадием ранее под гитару, но в таком стильном музыкальном сопровождении, под этот знаменитый "одесский джаз", они действительно прозвучали очень колоритно.

И вот — концерт закончен, и Северный произносит свои прощальные слова: "Ждите меня таки в гости в Одессе, а Косте… Царство ему Небесное! Пусть ему земля будет пухом! Спасибо за внимание! До новых встреч, дорогие товарищи!"

Но в Одессе Северного на этот раз так и не дождались, потому как. Фукс и Северный решают продолжить "делать Одессу" в Питере.

У них уже готова программа ещё одного концерта, который состоялся в начале лета опять же в "Ленпроекте". А вот ансамбль, играющий в этом концерте, оказался не совсем обычным! Ефимов на этот раз в организации записи не участвовал и поэтому пришлось пригласить уже тесно сыгранный коллектив "фуксовских" "Жемчужных" — Архангельского, Маслова и Фёдорова. Но оказалось, что на этот раз им предстоит сыграть в другой роли, и выступить под другим именем. Поскольку Фукс решает продолжить свой выдающийся проект, и сделать очередной, третий по счёту, "одесский концерт", то и ансамбль, разумеется, должен носить уже заявленное ранее название "Четыре брата и лопата" и никакое другое! Но какой же "одесский концерт" и "Четыре брата" без колоритнейшего пианиста Александра Резника?! И, конечно, за клавиши приглашают именно его.

Усилия организаторов и музыкантов не пропадают напрасно, и "Третий одесский" оказывается очень своеобразным концертом. В первую очередь уже тем, что он хоть и "одесский", но по репертуару очень мало похож на предыдущие концерты этой серии. Одесской, да и вообще блатной классики здесь совершенно нет: концерт по крайней мере на три четверти состоит из песен, написанных Фуксом (причём, в черновом сценарии этого концерта, сохранившемся у Рудольфа Израилевича, оригинальных песен было запланировано раза в два больше!). В том, что у Фукса хорошо получаются стилизации под блат, или за Одессу-маму, можно было убедиться уже не один раз, — а в этом концерте его талант разворачивается во всю мощь:

Вернулся-таки я в Одессу, Иду-таки подобно бесу, И пяточки о камешки чешу, Подмёточки таки сопрели, Колёса таки еле-еле На пятках моих держатся, но я спешу…

А следом — ещё целый "залп" замечательных песен: "Милости просим", "Дядя Ваня", "Скокарь", "Я родился на границе", "Сидели мы с керюхой". впрочем, пришлось бы перечислять все песни этого концерта! Они моментально становятся народными, подхватываются и исполняются в самых разных концах Союза. Конечно же, этому в большой степени способствует и мастерское исполнение Аркадия. И музыка. Ведь это "Четыре брата", и, разумеется, это опять он — классный одесский джаз! С неповторимым колоритом и шармом, и тем же самым "эффектом присутствия" в старой Одессе. Под такое дело песни были просто обречены на успех. Да и в технике игры новые коллеги Резника не подкачали, и в этом концерте вновь звучат сложные и красивые аранжировки, на высоком уровне сыгранности — не "из-под волос", как говорят джазмены. И, как уже стало традицией у "Четырёх братьев", после каждого куплета идут довольно большие проигрыши. Музыканты действительно постарались, чтобы советские люди могли послушать эту музыку, которую в СССР никто тогда не играл.

Да и сам Рудольф Фукс очень высоко оценивал этот концерт, и, по воспоминаниям современников, говорил: "Я сам на себя удивляюсь — что мы сделали!". Мы же не рискнём присваивать этому концерту какие-либо "превосходные" эпитеты, но, тем не менее, признаем, что он вошёл в число лучших образцов классики советской неподцензурной песни.

Однако, надо сказать, что далеко не во всех затеях Фукса Северному удавалось принять полноценное участие. И если "зигзаг" с концертом памяти Вертинского ещё объясним творческими экспериментами, то в концерте "На проспекте 25-го Октября" Аркадий "пролетает" совсем по иной, банальной и печальной, причине. А ведь задумано опять было совсем неплохо — "нэпманский" концерт, из тех самых песенок, про которые когда-то сам Северный говорил: "Что-то мы уклонились от блатной лирики в сторону салонно-мещанских романсов.". Фукс пишет художественное вступление, сочиняет несколько песен, собирает вместе с Виктором Кингисеппом музыкантов, — а это тоже оказывается непростым делом. После гибели в автокатастрофе Леонида Вруцевича от записей в "Ленпроекте" пришлось отказаться, и решили записывать дома у Драпкина, на Среднем проспекте Васильевского Острова. К музыкальному сопровождению Фукс подходит творчески: несмотря на то, что у Драпкина дома стоит пианино, его решают не использовать. Фоно прекрасно шло в музыке "одесских концертов", а здесь-то нас приглашают в Питер времён НЭПа! Должен же он отличаться от Одессы. Но электрооргану в "двадцатые годы", по своей сути, делать нечего, поэтому приходится теперь Владимиру Лаврову играть на аккордеоне. Драпкину же остаётся только взять в руки гитару. Но вот музыканты всё-таки собраны, можно начинать. а где же Аркадий?

"… А Аркадия нет и нет. Время идёт, и пришлось мне самому начинать. Хотя первую песню "В этот вечер на проспекте" должен был петь Аркадий. Вскоре и он явился… Вообще никакой. Положили его спать, так там и в концерте говорится: "Аркадию Северному, который спит за шкафом…" — вспоминает о событиях того вечера сам Рудольф Фукс. В итоге Аркадий спел одну-единственную песню — "Блины", растянув её до невозможности, совсем не в соответствии с режиссёрскими задумками. И, видимо, в результате подобных казусов Фукс в какой-то момент убеждается, что на тот уровень, который был достигнут в "одесских концертах", выйти не получается, а делать хуже — не имеет смысла; и решает пока отложить записи с Северным до лучших времён. Увы, для Рудольфа и Аркадия такие времена уже не наступят. Эта страница творчества Северного закрывается — великолепно задуманная и исполненная одесско-блатная легенда навечно останется в золотом фонде классики жанра, но продолжена больше не будет.

И здесь мы вынуждены прервать ход нашего повествования и извиниться перед читателями за следующее отступление. К сожалению, нам так и не удалось восстановить полностью хронологию — даже не жизни Аркадия Дмитриевича Северного — а хотя бы основных её событий… Столько лет прошло! "Иных уж нет, а те далече". Люди, которые близко знали Аркадия и часто общались с ним, зачастую уже не только не помнят конкретных дат, а подчас сомневаются, происходило ли вообще на самом деле то или иное событие. Поэтому просим простить нас за то, что в этом и других местах вам будут попадаться фразы наподобие "примерно в это время". А мы, в свою очередь обещаем постараться сделать так, чтобы этих "неопределённых времён" было как можно меньше.

Итак, примерно в это же время "Братья Жемчужные" лишаются своего лидера: Николай Резанов уезжает из Питера на заработки в Сочи, играть в ресторане "Кавказский аул". Для Сергея Ивановича это ощутимая потеря: ведь Николай выступал не только гитаристом и аранжировщиком, но и, в какой-то мере, организатором — именно он почти всегда собирал музыкантов в ансамбль. Но Аркадий всегда готов петь для друга Серёги, и новый концерт не заставляет себя ждать. За дело берётся басист "Жемчужных" Слава Маслов. В результате в ансамбль подписывают какого-то гитариста, никогда не участвовавшего в составе "Братьев" ни до, ни после этой записи, а также загадочного солиста с явно "зековскими" вокальными манерами, ни имя, ни происхождение которого никто уже вспомнить не может. И вот на квартире самого Маслова новый состав ансамбля записывает вместе с Северным очередной концерт "Проститутка Буреломова".

Название этот концерт получил опять-таки по первой песне. И, таким образом, у нас возникла возможность сказать несколько слов об её авторе — Александре Лобановском. Это имя многие годы было под запретом, хотя его песни звучали по всей стране. Автор "Баллады о свечах" и "Сенокоса" прошёл стандартный для неофициального сочинителя путь: заключение, работа грузчиком и смотрителем кладбища, пение в ресторанах Воркуты. Его тексты постоянно пелись многими исполнителями тех лет: Крестовским, Беляевым и, само собой разумеется, Северным и "Братьями Жемчужными". "Солнечный бард" прославился в основном лирикой, а также песнями, как он их сам характеризует, "сексуально-эротического" плана. Темы для которых он, по собственному признанию, находил во взаимоотношениях со своими многочисленными жёнами и подругами. "Буреломова" как раз этому пример:

Осенний вечер в коже хромовой "Взгрустнулось что-то" — шепчет в бороду, А проститутка Буреломова, Прищурив глаз, идёт по городу.