Город павших ангелов

Поттс натянул джинсы, ботинки и потрепанную байкерскую косуху. Вышел в гараж, отпер его и поднял ворота. Посреди гаража стоял огромный классический «Харлей-Дэвидсон» в окружении разбросанных запчастей и ящиков с инструментами. Поттс подошел к мотоциклу и провел по нему рукой. Потом оседлал его и выкатил на улицу. Слез, закрыл гараж. Надел шлем и завел своего друга. В его седле Поттс забывал обо всем — потому все и гоняют на мотоциклах. Этот гребаный мир обступает тебя со всех сторон. Но садишься на байк — и становишься свободным, и скользишь по самой его кромке.

Поттс доехал до придорожного кабака «У Кепки». У входа стояло с десяток мотоциклов и несколько фур, только что закончивших рейс. Поттс знал некоторых из этих людей. Когда он вошел, лишь немногие поздоровались и помахали ему, хотя он регулярно захаживал сюда вот уже целый год. Поттс остановился у бара и сел на табурет. За стойкой стоял сам Кепки.

— Пивка? — уточнил он.

Поттс кивнул.

— И твоего чили, если еще осталось. И крекеров.

Кепки поставил перед ним пиво. Поттс его тут же выпил и сделал знак Кепки, чтобы тот дал еще.

— Рано начал или не останавливался? — спросил тот.

Поттс не стал отвечать, но приступил ко второй бутылке с меньшим энтузиазмом. Потом обернулся и окинул зал взглядом. Двое байкеров резались в бильярд у дальней стены. Вокруг стояло несколько зрителей. Среди них — женщина лет тридцати в облегающем синем платье с бутылкой пива в руке. Она подняла глаза и увидела, что Поттс смотрит на нее. Он отвернулся.

Поттс принялся за чили, но тут рядом материализовалась та самая женщина.

— Не хотите угостить меня «Миллером»? — сказала она Кепки.

Тот протянул ей бутылку. Женщина осушила ее, стоя рядом с Поттсом. Он разломал несколько соленых крекеров и бросил их в тарелку с чили. Очень хотелось есть. Но, отправив в рот кусок, он тут же выплюнул его на ладонь — оказалось слишком горячо.

— Черт! — Он глотнул пива.

Женщина рассмеялась.

— Мама не учила вас сначала подуть?

— Черт, весь рот себе сжег! Мать твою, Кепки, мог бы предупредить.

— Горячее блюдо на то и горячее, чтобы не быть холодным, — заметил Кепки, подмигнув женщине.

Поттс сделал еще глоток пива.

— Вы всегда так едите? — спросила женщина. — Большими кусками и глотками? Хотя по мне, так это хорошая черта. Человек все берет большими порциями, и жизнь тоже. Вы такой, да?

— Не задумывался.

— Уверена, что вы именно такой. И именно так живете. Меня зовут Дарлин.

— Поттс.

— Просто Поттс?

— Просто Поттс.

Они пили весь вечер. У Поттса в кармане осталось немного денег из выданных Стеллой, и перед ними на стойке выстроилась шеренга пивных бутылок и бокалов из-под виски. Они смеялись и болтали. Дарлин прижималась к нему, обнимая одной рукой. Чуть раньше она наклонилась к нему, поцеловала, скользнув языком в его рот, И провела рукой по его ширинке. Поттс ушел в туалет. Он как раз стоял у писсуара, когда вошла Дарлин. Он попытался застегнуть джинсы, но она остановила:

— Не напрягайся. — Она взяла его за член, отвела в сторону и прижала спиной к стене. Потом подняла платье и сунула руку Поттса себе в трусики. Поттс слегка обалдел. Вошел один из байкеров.

— Ребята, я вам не помешаю.

Он встал к писсуару, глядя на то, как Поттс и Дарлин ласкают друг друга. Уходя, байкер одобрительно присвистнул и подмигнул Поттсу.

— Может, к тебе поедем? — предложила Дарлин.

— Нет.

— Женат?

— Нет.

— Тогда чего? Мне начхать, если у тебя бардак. Лишь бы койка была.

— Просто я никого к себе не вожу.

— Чего так?

— Хватит меня допрашивать. Не вожу — и все. Хочешь довести дело до конца или нет? Так поехали к тебе.

— Нельзя. У меня ребенок. Притащу домой кого-то, малыш трепанет социальному работнику.

Они доехали в ее машине до мотеля. Поттс напился в стельку, поэтому отдал ей пачку денег. Она была пьяна чуть меньше, чем он, и пошла снять номер. Вернулась Дарлин через несколько минут, по-прежнему держа деньги в руке. Посмотрела на них, потом на Поттса и засунула купюры в лифчик.

— Хочешь получить их назад? Иди и забери.

В номере Дарлин села на кровать и достала пол-литровую бутылку водки из сумочки. Отхлебнула сама и предложила Поттсу.

— Что-то ты на взводе. Всегда такой или только со мной?

— Ничего я не на взводе.

— А что, на взводе — это здорово. Я люблю, когда чуток страшно.

Она вернулась на кровать и поманила к себе Поттса.

— Ну иди же, лапуля. Поговори чуток с мамой Дарлин. Поттс плюхнулся на кровать. Она притянула его голову к своей груди и стала нежно гладить. Поттс закрыл глаза.

— Жизнь у тебя тяжелая, да? Вижу. Это ж всегда видно, когда жизнь тяжелая. А чуток любви — как раз то, что нужно, да, милый? Чтобы кто-то был с тобой нежным и мягким. Жизнь-то колется. Нельзя же, чтобы все время было тяжко, правда?

Дарлин взяла его за подбородок, подняла и нежно поцеловала в губы. Посмотрела в глаза.

— Глаза у тебя красивые. Я сразу заметила. Такие большие и грустные. Люблю такие. Я подумала: человеку с такими глазами надо, чтобы его кто-то любил.

Поттс наблюдал за тем, как она раздевалась. Дарлин была по-своему красива. Бледная кожа, сексуальное тело. Но все портил ужасный шрам на животе. Она заметила, что Поттс смотрит на него.

— Не нравится?

— Нормально.

— Уродливо, да? Все врачи, когда я рожала. Инфекция. Я чуть не умерла. Ты меня расхотел? Такое с мужиками бывает.

— Нет, я хочу тебя.

Она положила его руку на свой живот. Он пробежал пальцами по шраму.

— А ты хороший. Правда?

— Правда. Я хороший.

— Ну давай. Раздевайся. Чуток подразню, а потом буду тебя любить.

Поттс разделся и лег на кровать рядом с ней. Она вдруг оробела. Поттс начал трогать ее за разные места, она смущенно хихикала. Прямо как школьница. Дарлин притянула его и как будто вобрала в себя. Она толкнула его на спину, оказалась сверху и улыбнулась — в этот момент Поттс подумал, что никогда не видел женщины красивее. Лампа горела точно у нее за головой, и Дарлин была похожа на ангела с нимбом. Поттс попал в рай. И сам стал ангелом.

Она перекатилась на спину и потянула его, чтобы он оказался сверху. Он поцеловал ее, не прекращая движений. Возбуждение становилось все сильнее, и Дарлин отвернулась. Впилась ногтями в спину Поттса. Обхватила его ногами, выгибаясь под ним, прося, чтобы он двигался резче, быстрее. Поттс решил, что он кончит, но Дарлин остановилась и положила его руки себе на шею. Поттс не понял, что от него требуется. Она обожгла его взглядом.

— Ну же. Чего замер, давай.

Поттс сжал пальцы и почувствовал, что она снова двигается под ним. Его все это слегка напрягало, но стоило ему ослабить хватку, как Дарлин приходила в бешенство. Наконец она сжала его руки, показывая, чего хочет. Она покраснела, потом побагровела, в ее горле раздалось сдавленное бульканье. Поттс хотел остановиться, но женщина ударила его по рукам, и он продолжил. Она начала биться в судорогах. Ее глаза закатились. Поттс испугался, что задушит ее насмерть. Делать ей больно ему не хотелось. Она шлепала по кровати ладонями. Поттс замер и убрал руки с ее шеи. Дарлин ловила ртом воздух и, кажется, приходила в себя. Сфокусировав взгляд на нем, она посмотрела на него как-то странно и вдруг заорала:

— Какого хрена ты перестал? Я бы вот-вот кончила! Уже всего ничего осталось. Сукин сын недоделанный!

Поттс отодвинулся от нее. Дарлин впала в истерику. Она сидела посреди кровати, рыдала, ругалась и пыталась выпутаться из простыни. Поттс натянул брюки и выскочил из номера с ботинками в руках. Доковылял до парковки. Прохлада из пустыни ударила ему в лицо, и все стало еще хуже. Он был в растерянности. Поттс огляделся в поисках своего мотоцикла и вспомнил, что они приехали на ее машине. Он поставил на землю ботинки и попытался влезть в них. Тут на пороге появилась голая Дарлин и стала ругать его на чем свет стоит:

— Да ты что, совсем того? Что, не потянул такую бабу, как я, гомик несчастный? Угадала? Неудачник долбаный, гомосек чертов.

Она продолжала сыпать проклятиями. В других номерах открывались двери, Поттс ковылял прочь от мотеля, неся в руках рубашку и ботинки, а Дарлен все кричала.

Глава 4

Дэвид Шпандау жил в старом доме с двумя спальнями в Вудланд-Хиллз. Дом был небольшой, но к нему примыкал симпатичный дворик. Шпандау устроил в нем пруд, запустил туда рыб и черепашку. Черепашка чувствовала себя там прекрасно. А вот рыб поедали еноты. Что ни день Шпандау недосчитывался одной. Время от времени он находил под изгородью хвост или плавник, а то и два. И шел покупать еще одну рыбу. Шпандау подумывал, не засесть ли как-нибудь ночью у окна с дробовиком, чтобы застукать проклятых енотов на месте преступления. Причем подумывал вполне серьезно, и это слегка пугало его. Они ведь просто зверюшки, в конце концов. И придумывать план мести им — это же верная дорога в дурдом. Лучше бы по ней не ходить. Но все лее Шпандау уже жалел, что вырыл этот чертов пруд. Предполагалось, что он поможет ему расслабляться, а пока только раздражал.

Он въехал на дорожку у дома, вышел из машины, открыл шаткий гараж на два места и поставил «БМВ» рядом с пикапом. Это был подновленный «Шеви-Апачи» 1958 года, на котором Шпандау ездил бы с гораздо большим удовольствием, чем на «БМВ», казавшемся ему слишком претенциозным. Но Корен арендовал для своих агентов именно такие машины. Аргументы его были просты: «БМВ» настолько примелькались, что в Лос-Анджелесе не выделяются из потока, и в то же время они достаточно стильные — в самый раз для его работников. Для Шпандау же это был огромный немецкий драндулет, в котором к тому же нельзя курить.

Шпандау сам был из немцев. Его отец, мясник, приехал из Дюссельдорфа сразу после войны. И, видимо, машина напоминала Дэвиду о нем. Темная, холодная, равнодушная. Папаша бил его широким солдатским ремнем, и Дэвид всегда подозревал, что он оставил его на память о своей службе в рейхе. Шпандау как-то спросил отца, был ли тот нацистом. Старина Хорст влепил ему так, что Дэвид пролетел до стены. В магазине папаша целыми днями яростно рубил туши, как будто это были евреи, цыгане или гомосексуалисты. Потом возвращался домой, чтобы упиться шнапсом и терроризировать жену и детей. Катрину, дочку, которая была двумя годами младше Дэвида, он не трогал. Ке он добивал бранью. Какие-то немецкие гены не давали ему поднять руку на женщину, но орать на нее не мешали. Так что им доставалось не меньше, чем мясу в магазине. Слыша, как кто-то восхищается «БМВ» — «прекрасный образчик немецкой инженерной мысли», — Шпандау вспоминал безжалостную деловитость, с которой отец расправлялся с мясом и людьми. Но мысли об этом тоже были прямым путем к безумию: ведь это всего-навсего машина.

Шпандау по дороге заехал на рынок и теперь взял с сиденья пакет с покупками и захлопнул дверцу гаража. Замысловатых пультов управления он не терпел. День выдался жаркий, и белая рубашка на спине совсем промокла под пиджаком «Армани». Л в доме было прохладно и темно. Уходя, он закрыл шторы и включил кондиционер. Как же приятно утаиться дома: тихо, спокойно — и он один. Ему нехватало Ди. Но, положа руку на сердце, хорошо, когда никого нет. Весь мир остается снаружи. И никто не жужжит над ухом. Делия ушла от него год назад. Полюбовный развод — если молено так сказать о разводе. Он не возражал. Шпандау давно понимал, что этим все кончится. Они оба понимали. Пока он работал каскадером, все шло прекрасно. Ди уважала эту работу — ведь тем же самым занимался ее отец. Потом у Шпандау случилась черная полоса: за год он переломал чуть не все кости, да еще продюсеру вмазал.

Сломать за десять месяцев бедро, руку и ключицу — само по себе плохо. А Дэвид еще в придачу вышел из себя на площадке и красиво двинул в челюсть одному важному хмырю. Хмырь выплюнул несколько дорогих зубных коронок и вызвал адвоката. Адвокат пригрозил засудить старшего каскадера, Бо — владельца компании и по совместительству отца Ди. Бо отругал Шпандау, но стал в суде на его защиту, хотя выгородить все равно не смог. Бо отказался уволить Дэвида. Чтобы не ставить тестя под удар, Шпандау ушел сам, успокоив тем самым хмыря. Он просидел дома три месяца. Почти каждый вечер напивался до поросячьего визга. А потом на него свалился Корен, предложивший работать сыщиком. И Шпандау узнал, что это занятие ему по силам и к тому же не грозит травмами.

Именно работа в детективном агентстве и доконала его брак. Ди плевать хотела на то, сколько он пьет и кутит, что при этом ломает и кому бьет морду. Все же она была дочерью Бо Макколея и привыкла к такому. А вот привыкнуть к переменам в муже она не смогла. Как и к тому, с какой легкостью он согласился на работу, которая ей казалась безнравственной. На одном из первых заданий Шпандау нужно было подружиться с человеком, личным менеджером, подозреваемым в «незаконном присвоении» денег своей клиентки.

Клиентка была телезвездой с мировой славой. Пышногрудая крашеная блондинка с телом куклы Барби и мозгами Джона Пола Гетти. Она гоняла своего менеджера в хвост и в гриву, платила ему сущие крохи и с наслаждением унижала на глазах у всех присутствующих. Тот терпел, но при этом мстил ей, потихоньку перекачивая небольшие суммы денег на свой счет в Неваде. Не бог весть какие деньги. Ему нужно было только на домик у Тахо,[21] куда он ездил рыбачить и отдыхать, когда появлялась возможность вырваться из ежовых рукавиц начальницы, что случалось крайне редко. Шпандау договорился о встрече у озера. Они вместе сходили на рыбалку, подружились.

Как-то вечером, выпив, они сидели в плоскодонке и ловили окуня. Менеджер все Шпандау и выложил. Объяснил, как уже год выдаивал деньги по капле, незаметно, чтобы расплатиться за домик. Надо же где-то жить, когда он уйдет от королевы Сиськильи — а сделать это он планировал в ближайшие месяцы. Он рассказывал об этом Шпандау совершенно спокойно, словно не было в том ничего дурного. Он считал, что его действия вполне оправданны, и вины за собой не видел.

Сиськилья его эксплуатировала и унижала, поэтому он изъял у нее некоторую сумму — по справедливости. Да она и не заметит этой недостачи. Денег у нее — куры не клюют.

И домов — до жопы. Но она заметила. Она заявила, что стала подозревать его, когда он перестал обижаться на нее за грубость. И ей дешевле было нанять детектива, чем проверять бухгалтерию, к которой она в любом случае не желала привле кать излишнее внимание. Шпандау помог набравшемуся бедолаге сойти на берег и добраться до хижины. Уложил его спать. А потом позвонил Сиськилье и все рассказал.

Ди сочла это отвратительным. И удивилась, что Шпандау не разделял ее чувств. Как же можно предать друга? Того, кто к тебе хорошо относится и доверяет? Шпандау понимал ситуацию иначе. Сомнения и угрызения совести его не мучили. Он попытался все ей объяснить, но тщетно. Этот человек — преступник, говорил Шпандау. И его, Шпандау, наняли, чтобы изобличить преступника. Что он и сделал. Вот и все. Но для Ди семья и дружба были святыми понятиями. Друга предать нельзя, что бы там ни было. Особенно если есть хоть какое-то оправдание его поступков. Нельзя — и все тут.

— Но он мне не друг, — парировал Шпандау. — Он вор.

— Но ты же сам говорил, что был ему другом! — нападала Ди. — Ты запудрил ему мозги, заставил думать, что он может тебе довериться. А потом воспользовался им.

Шпандау не знал, что на это ответить. Сам спор казался ему каким-то иррациональным. Но после него в их отношениях появилась трещина, которая превратилась в непреодолимую пропасть. Он подозревал, что дело не в том споре. Что происходит нечто серьезное. Но вот что именно — понять Шпандау не мог. Тот случай ударил по слабому месту их отношений.

Но только когда Ди уехала на несколько недель, Шпандау нашел время сесть и тщательно разобрать все до единого проколы их брака.

Ди сама как-то сформулировала это, давно еще. Шпандау рассказал ей об отце. О том, как он их бил, оскорблял, о его отчужденности и жестокости.

И как это сблизило его с сестрой и матерью. У них получился союз, исключавший всех чужих. Друзей и наперсников у них не было, зато легче переносились ежедневные унижения от папаши.

Дэвид понял, что можно наблюдать за тем, как обижают дорогого тебе человека, и ничего при этом не делать, потому что так устроен мир. Просто смиряешься. Пропускаешь через себя боль и унижения, словно холодный ветер сквозь дыру в стене. А потом компенсируешь, выдавая мелкими порциями нежность, которую раньше прятал.

Рассказывая все это Ди, Шпандау не чувствовал ничего, кроме стыда из-за того, что родился и вырос в такой семье. А у нее в глазах стояли слезы. Шпандау поднял ее на смех, но на самом деле не увидел в своей истории ничего такого, что могло бы довести до слез.

«Именно поэтому я и плачу, — ответила Ди. — Ты даже не понимаешь, какая это трагедия».

Так и сказала: трагедия. Ее воспитывали бессистемно, но в любви. Покутив с ребятами, Бо мог вернуться под утро, пьяный в дым, но во всем остальном был образцовым мужем и отцом. Два сына и дочь души в нем не чаяли. А он в них. Бо частенько повышал голос, но никогда не оскорблял и ни разу не поднял на них руки. Ди выросла в такой любви, что поняла, какая это редкость и удача, только поступив в колледж.

Она поблагодарила Дэвида за то, что он с ней поделился. И добавила, что теперь ей многое стало ясно.

— Что, например? — спросил Шпандау.

— Например, твоя манера дистанцироваться, когда тебе страшно, — ответила Ди. — Уходить в себя, сворачиваться клубком, как ежик.

— Не пойму, о чем ты, — сказал он. Но она больше к этому не возвращалась.

Только недели и месяцы спустя после развода Шпандау начал понимать. Ди выросла, не боясь любить и доверять. А Шпандау жизнь напоминала крошечную лодку. Либо ты в ней, либо за бортом.

Выпал за борт — выплывай сам. И сколько ты там протянешь — никого не волнует. Он любил мать, сестру, любил Ди и Бо. Небольшая команда для небольшой яхты. А весь остальной мир его не заботил. Ты, как тигр, защищаешь самых близких, а остальные пусть катятся ко всем чертям. Их и пожалеть-то некогда.

Может, это и разрушило его брак? Не исключено. Причина, видимо, была столь же тривиальна, сколь разница между счастливыми и несчастными семьями. Они по-разному смотрели на мир. И, наверное, даже любили по-разному. Шпандау знал, что миру доверять нельзя, доверять можно только проверенным и близким людям. А Ди думала: мир существует для того, чтобы его любить и заключать в объятия.

Трагедия заключалась в том, что Шпандау и любил ее именно за это. За эту непохожесть на него.

Со временем до него дошло: он ждал, что она сделает его лучше. И надеялся, что станет похожим на нее. Но как бы они ни любили друг друга раньше, как бы ни любили сейчас, изменить его ей не удалось. Он не был способен измениться, и поэтому Ди ушла. И поэтому он так преуспел в своей работе. Работе предателя.

Они были женаты пять лет. Ди работала учительницей. Учила второклашек. Случались мгновения, даже целые дни огромного счастья. Такого счастья, с которым к Шпандау приходило чувство вины. Ощущение, что так хорошо просто не может быть. Что это счастье незаслуженно (по крайней мере, для него).

Их брак не был плох, хотя временами приходилось нелегко. На четвертом году их совместной жизни умер Бо. Сердечный приступ. В семьдесят лет. Бо Макколей был здоров, как те лошади, которых он пас всю свою жизнь. Такие должны жить вечно. Личность необыкновенная, к которой неприменимы обычные нормы морали. После смерти Бо в их жизни образовалась пустота.

Хуже всего пришлось Ди, любимой дочурке Бо. Ее братья приехали на похороны, но остаться надолго не смогли. Один жил во Франции, другой — в Нью-Йорке. У каждого своя семья. На плечи жены Бо, Мэри, женщины не робкого десятка, легли заботы о ранчо близ городка Охай. Ей помогала семья мексиканцев, давно работавшая на их ферме. Последние несколько лет Ди практически безвылазно жила там с июня по август. Помогала присматривать за скотиной, разбираться в тонкостях бухгалтерии и просто была с матерью, чтобы та не чувствовала себя одиноко. Шпандау наезжал, когда появлялась возможность.