Город павших ангелов

— Не возражаете, если я возьму ее с собой? Верну навтра.

— Да, пожалуйста, берите. Так вы возьметесь за это дело?

— Мне нужно подумать.

— Вы чего? Цену себе набиваете? Самоутверждаетесь за наш счет?

— Я возьмусь за это дело, только если буду уверен, что справлюсь. Такой у меня принцип. А вы вольны нанимать кого вам угодно. Роберт говорит: вы лучше всех.

— Он прав. Я лучше всех. А следовательно, вы можете верить мне на слово.

— Ладно, не потеряйте письмо, мать вашу.

— Постараюсь. В любом случае, приду завтра. — Шпандау встал и пожал руку Бобби. — И, кстати, больше не разговаривайте со мной так, как говорили до сих пор. Может, кто-то и готов такое терпеть. Я — нет. До завтра.

Энни бросилась к Шпандау, не успел он выйти из трейлера.

— Ну?

— Что — ну?

— Как все прошло?

— Поинтересуйтесь у своего клиента.

— Я у вас интересуюсь.

— Я вижу. Но я на вас не работаю.

Ее первым желанием было накинуться на него, но Энни сдержалась и улыбнулась.

— Ну и сукин же вы сын!

— Не исключено. Но я старомодный сукин сын. А вы тут материтесь без меры. Мне это не нравится. Уверен, таким образом вы выражаете свою симпатию, но я бы предпочел, чтобы это прекратилось.

— Так вы согласны?

— Честно говоря, не решил пока. Надо посоветоваться с начальством. Вам сообщу завтра.

Шпандау повернулся и зашагал прочь. Ожидая, что сейчас ему в затылок полетит камень. Но он не полетел, и Шпандау попытался представить себе выражение лица Энни.

Офис «Корен инвестигейшнз» располагался на бульваре Сансет напротив представительства «Мерседеса» и французского бистро. Когда воздух на улице был свеж, можно было открыть окно в приемной, вдохнуть аромат мяса по-провансальски и понаблюдать за иранцами, совершающими тест-драйв по кварталу на дорогом «Мерседесе». Офис «Корен» попытался не бросаться в глаза — в конце концов они ведь занимались делом, требующим секретности, — но позволил себе лишь одну роскошь: щеголеватую латунную табличку у двери. Сам офис состоял из приемной, кабинета самого Корена и небольшого конференц-зала. Но повсюду лежали толстенные ковры и стояла массивная мебель. Они говорили: доверяйте нам. И люди доверяли. Корен обычно не держал в штате больше пяти сыщиков. Ему нравилось называть свое детище агентством-бутиком, подразумевая его высокий класс и индивидуальность и противопоставляя его раздутым и безличным учреждениям, вроде «Пинкертона».

Уолтер Корен унаследовал дело от отца, пьющего сыщика старой закваски, любимым писателем которого был Вальтер Скотт. Его доконали сорок лет сплошных грязных разводов и поисков сбежавших мужей. Уолтер получил диплом экономиста в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе, л чтобы оплатить учение, ночами работал на отца. К моменту поступления в университет он уже три года снимал на пленку любовников через окна мотелей и выуживал презервативы из мусорных корзин. Скучища добротного образования в области финансов только ускорила кончину всех романтических представлений Уолтера о жизни в Городе Ангелов.

Уолтер похоронил отца вместе с его разрушенной печенью почти одновременно с получением диплома, потом взялся за реанимацию папашиного наследства и отказался от попыток получить степень магистра делового администрирования в Стэнфорде.[14]

Все знакомые сочли его чокнутым, поскольку Корен-старший всю жизнь едва сводил концы с концами. Но Уолтер, в отличие от отца, не считал себя изувеченным нравственным несовершенством окружающего мира. Он рано понял, что люди — испорченные существа и вследствие этой испорченности нередко попадают в переплет и нуждаются в помощи. В свое время Уолтер написал весьма познавательную курсовую работу на тему «Экономика переработки отходов», откуда уяснил, что уничтожение продуктов человеческой деятельности может принести состояние. Точно так же, рассудил он, в Лос-Анджелесе найдется немало людей, горящих желанием платить немалые деньги за то, чтобы избавиться от иных видов накапливающегося и мешающего жить дерьма. При этом, по его мнению, хотя замусорить свое гнездо способны представители любого класса, за его очистку богатые платят лучше.

Уолтер влез в долги, чтобы взять напрокат роскошную машину, купить хороший костюм и снять первоклассный офис в Беверли-Хиллз. Он свято верил, что состоятельные люди доверяют только себе подобным. Уолтер начал обхаживать богатых и знаменитых, которые оценили его загар, явно полученный в загородном клубе, великолепные зубы, а в особенности то, что он был тактичен и не высказывал суждений по вопросам морали. Богатые тоже хотят нравиться. За десять лет Уолтер Корен добился успеха и прослыл одним из самых надежных хранителей секретов в обществе Лос-Анджелеса. Кроме того, в его активе значились три бывшие жены, язва желудка, вереница молоденьких любовниц и Шпандау.

В этом списке радовал его только Шпандау, и только Шпандау знал: Корена-младшего заработки интересовали гораздо меньше, чем реабилитация имени отца, которого он обожал. В конце концов, старик Корен основал успешную фирму. В кабинете висел его портрет, сделанный с фотографии по заказу Уолтера.

И каждый год четырнадцатого июля Уолтер напивался в память о дне его смерти. Иногда Шпандау присоединялся к нему.

Шпандау вклинил «БМВ» на свободный пятачок перед бистро и подумал, что сегодня в меню явно наличествует paupiettes de veau.[15] Он проверил, не ошибся ли, и решил при случае попенять шеф-повару Андрэ на то, что в это блюдо вместо мадеры добавили красного вина. Когда Шпандау вошел в офис, Пуки Форсайт, которая некогда звалась Амандой, пока не поступила в приличное учебное заведение на Восточном побережье, оторвалась от чтения модного журнала. Пуки, миниатюрная привлекательная брюнетка, верила в искупление грехов посредством нарядов. Также она полагала, что человеку одной личности маловато, и поэтому меняла свою ежедневно. В этом она не отличалась от большинства жителей Лос-Анджелеса. Сегодня Пуки выбрала образ Одри Хепберн: убрала волосы наверх, открыв изящную бледную шейку. Розовый костюм был от «Живанши» — или очень приличной подделкой. Пуки приехала в Лос-Анджелес, чтобы добиться финансовой независимости, но ежемесячный чек от «папочки» был не лишним.

— О, с возвращением! — обрадовалась она. — Ну как отпуск?

Шпандау поднял большой палец, который чем дальше, тем больше напоминал баклажан. Пуки скривилась.

— Да чего вы с ним сделали-то?

— Арканом затянул.

— Так я и подумала, — ответила она елейным голосом. — Что вам пришлось веревкой ловить корову или что-то в этом роде.

— Промахнулся. Он у себя?

Пуки кивнула. Шпандау подошел к двери Корена и постучал. Корен открыл, удивленно посмотрел на него, но быстро пришел в себя.

— Доложи о расходе бензина.

Уолтер Корен-младший был высок, худощав и обладал той привлекательностью, которая с возрастом начинает казаться следствием богатства.

Его загар был по-прежнему безупречен, хотя светлые волосы уже начали редеть.

И поддерживать тридцать четвертый размер талии ему удавалось теперь с большим трудом. Корену было слегка за пятьдесят, но выглядел он ровесником Шпандау. Женщины считали его достаточно привлекательным, вследствие чего постоянно причиняли ему беспокойство. Мужчинам он нравился, поскольку умел ублажать их самолюбие без гомосексуального оттенка. И все же в глубине души он был привязан ко всем своим женам, а его печень стремилась догнать печень отца.

— Только что вернулся, — сообщил Шпандау.

— Ты никогда не включаешь счетчик, а потом ноешь, что мы тебе платим мало. А мы ведь помочь пытаемся.

— Ну вы тут главный, — ответил Шпандау, плюхнувшись на стул. — А главный только и может, что людей эксплуатировать, только вот понимания от него не дождешься.

— Это откуда? — восхитился Корен. В студенческие годы он входил в радикальную группу, одну из немногих обладавших финансовыми средствами. — Элдридж Кливер?[16]

— Господин Роджерс.[17]

— Как палец?

Шпандау продемонстрировал. Корена передернуло.

— Господи! Ужас кадкой. Ты его запудрил бы, что ли.

А то смотреть жутко… ну так что там с Бобби Даем?

Шпандау показал ему письмо. Корен прочитал и вернул листок.

— Есть предположения относительно автора?

— Он говорит — нет.

— Тогда чего он от нас хочет?

— Расследования. Кто-то ему сказал, что мы такими вещами занимаемся.

— А ты объяснил ему со всем терпением, каков шанс вычислить автора?

— Да.

— И?

— Все равно хочет расследования.

— А ты на это ответил?..

— …что переговорю с моим господином и повелителем.

— Думаешь, есть смысл?

— Я думаю, что это все дерьмо собачье. Подделка чистой воды.

— Думаешь, он сам себе послал письмо с угрозой? Зачем ему это?

— Понятия не имею. Сначала подумал — реклама. Но он не хочет, чтобы об этом узнала пресса.

И в полицию идти не желает. Такое внимание к его персоне ему в любом случае ни к чему.

— Может, он хотел навести на какую-то мысль? Проверял на вшивость?

— Похоже на то. Он ищет, кому бы довериться.

— Ты подходишь, у тебя же рожа святого Бер-нара.

— Вот именно.

— Согласен с тобой — это сильно смахивает на дерьмо. И может оказаться пустой тратой времени. А тебе и так есть чем заняться.

— Но у меня еще отпуск не кончился, — напомнил Шпандау. — Меня тут вообще до понедельника быть не должно, не забывай. Между прочим, часики тикают, деньги мне капают, не так ли?

Никогда не понимал, зачем нужен отпуск, — буркнул Корен, умело уходя от умилительной попытки Шпандау выбить из него за внеурочные. — Людям следовало бы добиваться самореализации в работе. Именно труд превратил нашу страну в великую. Думаешь, Томас Джефферсон целыми днями сидел и ныл о том, что хочет провести свои законные две недели в году на Миртл-Бич?[18] Да и вообще, ты измучился от безделья, да еще вон пальца чуть не лишился, как последний идиот. Ты же практически умоляешь дать тебе дело.

— У Томаса Джефферсона была сотня рабов, и он потратил чертову уйму времени, пытаясь всучить американцам помидоры, — нашелся Шпандау. — Он околачивался в своем саду, и ему не приходилось общаться с агентами, актерами или ехать по шоссе Вентура в шесть вечера. У меня еще три дня в запасе.

— Хорошо. Что ты хочешь делать? Взяться за это?

— Завтра смотаюсь к нему опять и поговорю.

— Ладно. Только уж за свой счет. Сам сказал — ты еще в отпуске. За сегодня я тебе заплачу, но пока официально от меня задания не получишь — ты сам себе платишь. На мне фирма.

— Да еще какая!

— Изображая святого Бернара, много не заработаешь. И сдай отчет по расходу бензина. Я больше не собираюсь мириться с этой хренью, когда вы их складируете, как будто это вам накопительный счет в банке. А потом ждете, что я вам буду все оплачивать.

Шпандау поднялся.

— В понедельник, — отрезал Корен. — Принеси дело к понедельнику. Или я сам найду тебе занятие.

Глава 3

Они закопали девчонку в песок недалеко от Индио.[19] Когда они закончили, уже почти рассвело. Поттс боялся, что их заметят, хотя они были очень далеко от шоссе и утащили тело в скалы. На небе висела полная луна, и фонарик им не понадобился. Несколько раз Поттсу чудились гремучие змеи, но Сквайерс напомнил ему, что они холоднокровные и бодрствуют только днем. Или, может, наоборот. Сквайерс был здоровенным и сильным, но при этом ленивым донельзя. Они договорились копать по очереди, но вахта Сквайерса становилась все короче и короче. Кончилось тем, что Поттс орудовал лопатой, а Сквайерс сидел и наблюдал. Они-то надеялись, что управятся быстро — песок ведь. Но когда было выкопано полтора фута, песок стал сыпаться обратно. Яма получилась не такая глубокая, как они рассчитывали, и тело лежало кулем. Поттс рассудил, что в скалах никто его не заметит и даже с воздуха его не видно. Была, конечно, опасность, что тело раскопают койоты. Но, посовещавшись, Поттс и Сквайерс решили, что это не страшно. Даже хорошо — потом труп будет труднее опознать. Вскоре от покойницы останутся одни кости. Сквайерс предлагал ее раздеть, но Поттс твердо стоял на своем.

Поттс добрался до дома в Редлендсе ближе к обеду, уставший и грязный. Он мечтал о душе и холодном пиве. Поттс решил, что отоспится, поест, а потом завалится куда-нибудь.

Он жил за пределами города, на краю пустыни. Пожелтевшая штукатурка скрывала бросовые шлакоблоки. От многочисленных землетрясений они потрескались. Трещины замазывали, но все равно нет-нет да и отваливался кусок, открывая разлом, где поселились насекомые. Поттс старался не думать о том, что творится под полом. Рядом стоял деревянный гараж, слегка осевший на бок. В его щели задувал ветер с песком.

Поттсу хотелось перебраться в дом получше или даже в квартиру, но теперь ведь все умные, кредитную историю проверяют, сволочи. А у него не кредитная история, а сплошная жопа. Домишко состоял из малюсенькой спальни, крошечной кухни и гостиной. Коробка из-под печенья — не больше. Зато двор есть.

Поттс оставил пикап перед гаражом и вошел в дом. Перед уходом он забыл включить кондиционер, и на него пахнуло жарой. Теперь Поттс включил его и заглянул в кухню за холодным пивом. Открыл банку, сделал глоток, а потом выпил все залпом. Открыл вторую. Поможет уснуть.

Поттс вернулся в гостиную. Опустился в кресло и огляделся. Не ахти, но в целом ничего. Приятно быть дома. Мебель вся в основном из «Гудвилла» с вкраплениями из «Таргета».[20] Дешевенько, но не дерьмо какое-нибудь, как то, в котором он рос, да и потом пожил немало. На стене висела большая картина какого-то «Голубого мальчика», написанная каким-то Гейнсборо. В общем, картинка-то пи-дорская, но Поттсу она была по душе. Ему нравились мягкие цвета и плавные линии, как будто одно перетекает в другое. Она его успокаивала. Да и не водил он сюда никого. За год, что Поттс жил здесь, в доме появлялись только хозяин да сантехник, чинивший унитаз.

Лампочка на автоответчике мигала. Поттс нажал на воспроизведение.

«Господин Поттс, это Джина Ривера из "Консолидейтид кредит". Мы уже некоторое время пытаемся связаться с вами относительно состояния вашего счета, ваш платеж просрочен…»

(бип)

«Господин Поттс, это опять Кевин Пиншон. Я уже три раза приходил за арендной платой…»

(бип)

«Господин Поттс, это Лесли Стаут из "Маккэнн, Пул и Фоксл". По поводу вашего ходатайства о встречах с дочерью. Оно было отклонено.

Если желаете узнать подробности, позвоните мне. Разумеется, мы можем совершить еще одну попытку, но это повлечет дополнительные расходы…»

Поттс подошел к раздвижным дверям, ведущим во дворик. Они, как всегда, поддались с трудом. Он предпочел бы нормальные двери с петлями, поскольку знал, как легко взламывать раздвижные. Была бы фомка. Сколько раз он сам это проделывал еще в Техасе. Через двери открывался вид на дворик, и временами Поттс сидел в гостиной и любовался тем, как меняются цвета неба.

Весь дворик — песок с пучками травы. У мангала для барбекю — пластиковый стол и стулья. Поттс повесил там рождественскую гирлянду, которую включал, когда сильно напивался. Была во дворике и кормушка для птиц, но птицы никогда к ней не прилетали. А еще Поттс устроил там площадку для игры в кольца. Он взял ржавое кольцо и бросил. Промахнулся. Плюхнулся на пластиковый стул и долго всматривался в пустыню. Допив пиво, он заставил себя встать и вернуться в дом. Взял еще банку, пошел в спальню и выложил все из карманов на комод, бросив толстую пачку денег, выданную Стеллой, в ящик с носками. Он снял одежду, засыпав пол песком и матерясь, но сил подметать не было. Ушел в ванную и встал под горячий душ. Попытался думать о женщине, но и это не получилось. Ему хотелось что-нибудь сломать. Выйдя из душа, Поттс надел кимоно и выпил еще две банки пива.

Он проснулся к вечеру — лежал в халате на постели поверх покрывала. Во рту было мерзко, в голове стучало. Наверное, из-за пива, хотя скорее — из-за того, что он забыл поесть. Поттс дошаркал до кухни, приготовил крулску растворимого кофе и пошел с ней в туалет, где его пронесло. Кишки свернулись в узел, ему было плохо. Перед ним мелькало лицо мертвой девушки.