Грязное мамбо, или Потрошители

— Я лишь хочу, — закончил он, озорно подмигнув мне, — когда придет мое время оставить цветущую, зеленую землю, чтобы меня, подобно Гарольду, окружали друзья в смерти, как было и в жизни.

— Аминь, — дружно ответил строй.

Наверное, Мелинду тоже кремировали. Питер не рассказывал мне о похоронах. Он даже не позвонил. Я точно знаю, потому что в те дни сразу хватал трубку, надеясь, что звонят с тотализатора или какой-нибудь лотереи с хорошими новостями. Последние адресованные мне слова сына были: «…в этом-то и проблема», — прежде чем он выбежал из «Снэк шэк». Дальше — тишина. Интересно, придет ли он на мои похороны? И возьмет ли вообще трубку?

Но я помню наш с Мелиндой разговор в первые годы брака. Питер еще не родился, он даже не был зачат, и мы с женой болтали после особенно неистового занятия любовью. Нам всегда нравилось поговорить в постели, пока еще не начались вечерние ток-шоу.

— Как ты думаешь, в раю есть секс? — спросила она.

Я утвердительно промычал.

— А как тебе кажется, для этого нужно иметь тело?

Я пожал плечами, переключая каналы с дистанционного пульта.

— Тело всегда нужно.

— Но не в раю, — возразила жена. — Там только души.

— Если нет тела, — начал я, — значит, нет секса. Половые органы — на теле, рты — на теле. Нет тела — нет половых органов, тогда какой смысл заниматься сексом? Да и вообще никакого смысла.

Но Мелинда не согласилась. Полулежа на подушке — упругие груди двумя холмиками выделялись под простыней, — она привстала и постучала мне по лбу. Она всегда делала это ласково — по крайней мере в то счастливое время, давая мне понять, что я олух и ничего не смыслю.

— Ты балбес! Тело просто домик для души. То, чем ты зарабатываешь на жизнь — ну, всякие искорганы, — все это вспомогательное оборудование, система поддержки того, что действительно заставляет нас поступать так, а не иначе.

Мне хочется думать, что она была права. И я бы ответил, но тут началось ток-шоу, и мы перестали волноваться за себя и начали переживать за звезд.

Мой искорган, в двух словах:

Одна (1) система «Джарвик», тринадцатая модель.

Стандартные характеристики: выполняет все функции человеческого сердца, включая насосную и распределительную. Соединения со всеми крупными венами и артериями стандартные, выполнены из титанового силикона. Выпускается в четырех цветах — «кардинал», «лайм», «сосна» и «синяя птица». Автоматический монитор частоты сердечных сокращений самостоятельно определяет степени активности и состояние организма и соответственно регулирует кровоснабжение. Имитация естественных звуков и ощущение биения сердца. Гарантия пять лет, то есть сто пятьдесят миллионов сокращений.

Дополнительные функции «Джарвика-13»: пульт управления, укрепляемый на бедре клиента, позволяет произвольно увеличивать или снижать ЧСС до установленных верхнего и нижнего пределов. Перезаряжаемый аккумулятор, расчетный срок службы — сто лет. Музыкальный плеер с памятью на шесть терабайт с записью восьми тысяч любимых песен клиента; музыка транслируется методом проведения звуковых волн к внутреннему уху через костную ткань нижней челюсти.

Стоимость по накладной дилера — сто пятьдесят две тысячи долларов. Стоимость с дополнительными функциями — сто восемьдесят три тысячи долларов.

Прямое финансирование через Кредитный союз, годовая ставка кредита двадцать шесть и три десятых процента или двадцать пять и восемь десятых при расчетах через автоматизированную систему. Первый взнос двадцать процентов — около тридцати шести тысяч долларов, остаток задолженности — сто сорок семь тысяч долларов, страховка искоргана — четыре тысячи восемьсот долларов в год.

Сумма ежемесячных платежей (по основной сумме и процентам): три тысячи восемьсот пятнадцать долларов шестьдесят два цента.

Внесено на сегодняшний день: тридцать девять тысяч четыреста тринадцать долларов.

Внесено процентов: тридцать шесть тысяч сто три доллара.

Внесено по основной сумме: три тысячи триста десять долларов.

Не погашено: до фига.

Чуть не забыл самый важный пункт.

Месяцев просрочки платежа: достаточно.

При выдаче кредита вам доходчиво разъясняют наказания за опоздание с платежами, ставя в известность о методах давления и возможном изъятии неоплаченного товара — закон есть закон, в конце концов, — но большинство клиентов, получив кредит, пребывают в эйфории и готовы подписать почти любую бумажку, оказавшуюся перед ними на столе. И все равно это лучше, чем раньше, когда очередной невезучий здоровяк погибал какой-нибудь ужасной смертью и его печень пересаживали нуждающемуся, причем в восьми из десяти случаев организм отторгал трансплантат.

На обучающих семинарах в рамках программы возврата кредитов на наши головы обрушивалась статистика. Из тысяч сразу забывшихся цифр одна все же застряла в памяти: до того как силами Кредитного союза широко внедрили трансплантацию искусственных органов, только в США сто двадцать тысяч человек каждый день ожидали, чтобы кто-то умер и сдал товар. Несмотря на впечатляющие способы, которыми люди убивали себя в былые времена, соответствующих критериям доноров никогда не хватало, поэтому невероятное число граждан — хороших и плохих, но одинаково умирающих, — были попросту предоставлены своей судьбе из-за отсутствия нескольких сотен граммов особым образом организованных клеток.

Я считаю это анахронизмом: сегодня лишь беднейшие или злоупотребившие кредитом настолько, чтобы попасть под уголовную ответственность, не могут получить искорган в рассрочку. Некоторые компании, занимающиеся продажей уцененных товаров, обслуживают в том числе клиентов с небезупречной кредитной историей, принимая в качестве залога даже вещи. Слышал об одной фирме за границей, где раздают «Джарвики» направо и налево: все, что нужно сделать, — это подписать контракт на десятилетнее рабство. Десять лет работы за путевку в жизнь — не самая плохая сделка, а?

Поэтому когда сотрудники Кредитного союза приближаются к вам с ворохом бумаги и ручкой, вы инстинктивно хватаете их и судорожно подписываете одну за другой. Так поступил и я.

Хочу заранее предупредить, что я:

а) Не питал иллюзий. Я знал о наказании в случае неплатежей. Знал о нем, подписывая бумаги. Знал, когда перестал высылать чеки. Знаю и сейчас, сидя в заброшенной прачечной.

б) У меня не было выбора. Я полулежал на больничной койке в объятиях морфина, мерно капающего в трубке капельницы, с новым «Джарвиком-13» в груди, имплантированным бригадой врачей, которые приняли решение за меня и без меня, когда я умирал на каталке. Джейк и Фрэнк стояли в палате с улыбками на физиономиях и цветами в лапах, радуясь, что видят меня живым, что я снова в команде. Искорган был внутри, своего сердца не осталось, что мне оставалось делать? Вырвать его из груди? Тут у меня опыта не имелось.

Только что Бонни приходила из смежной комнаты сообщить, что ложится спать. «О'кей», — говорю. Она пожаловалась, что устала, а после ночного сна, глядишь, и посвежеет. «Правильно мыслишь», — похвалил я. Она что-то мнется — пол, мол, холодный, не знаю, как согреться. Я говорю: «Нет проблем, забирай брезент». Она вздохнула и вышла.

Через пять минут до меня дошло. Я дал себе кулаком полбу, но это, как вы понимаете, никакого сравнения.

После гибели Гарольда война превратилась в длинную череду безликих дней, сменявших друг друга. Мы ни разу не брали город штурмом, не разоряли поселений, не совершили ни одного из чудовищных зверств, о которых кричат в теленовостях, равно как и героических поступков, вдохновляющих родной город смельчака на стихийный парад с серпантином и конфетти. Танки ползали по пустыне, пожирая пространство, продвигая передовую линию американских войск чисто по инерции, и день за днем враг любезно отступал без особого сопротивления.

Одной апрельской ночью я переехал танком двух змей и неизвестную пушную тварь. Это были единственные нанесенные мною Африке подтвержденные потери за ту неделю. Экипаж устроил пирушку в мою честь.

В ту же самую ночь за восемь тысяч миль от Африки мой папаша пристроил ноги на обитую зеленым вельветом оттоманку в своей отделанной деревом «берлоге», наслаждаясь бренди с молоком, собираясь немного посмотреть ночное шоу и уснуть еще до второй рекламы, когда крупный сосуд его мозга разорвался и отправил папу из нашего измерения в невозвратную даль. Когда мать нашла его две минуты спустя, мозг уже умер. К моменту приезда «скорой» папа умер целиком.

Мне оплатили трансатлантический перелет, хотя я предпочел бы остаться в пустыне. Не то чтобы мне не хотелось проводить папаню — мы любили друг друга в неправильной современной манере, но в старом родном городишке я чувствовал себя чужаком. Где песок? Где испуганные местные жители? Где мое кресло управления?! Кровать казалась слишком плоской и пугающе простой — где подлокотники, поддерживающие меня в одной позе?

Сэм Дженкинс, папин сослуживец, мужчина средних лет, имевший привычку объедаться пончиками, запивая их диетической колой, и угощать меня малоинтересными, но многократно повторяемыми рассказами о своих дочерях-близнецах, на похоронах встал за моей спиной и похлопал мясистой рукой по плечу. Изо рта у него разило подсластителем-сахарином.

— Как ты, держишься? — спросил он, стиснув мое предплечье.

— Я в порядке, сэр, — ответил я.

— Молодец. Что тебя заставляют делать в пустыне? Убивать ради нас всяких бяк?

— Типа того, — согласился я.

— Молодец.

Следующие несколько часов я стойко держался, терпеливо высидев надгробные речи, демонстративно пряча слезы, когда гроб опускали в могилу, поддерживая мать, если ее требовалось поддержать. Но после похорон, когда очередь соболезнующих оказалась поистине бесконечной, во мне что-то взорвалось против всех этих стандартных фраз и умильных слов, будто отпущенная штора светомаскировки взвилась к потолку.

— Дорогой мой мальчик, — томно протянула моя двоюродная бабка Луиза, которая через восемь лет унаследовала крупную сумму на рынке ценных бумаг и сделала себе все существующие пластические операции. — Как прия-а-атно тебя видеть. — Тогда, до пластики, она быстро приближалась к точке распада: кожа заметно пожухла после многих лет старательного загорания и сомнительных гелей для душа. — Мальчик мой, я хочу знать, что они там с тобой делают.

— Ничего не делают, — поклялся я. — Это просто работа.

— Ничего себе работа — людей убивать, — фыркнула она. — Ты же не убиваешь людей, дорогой мой?

И у меня вырвалось, прежде чем я успел прикусить язык, с другой стороны, даже обдумывай я ответ битых шесть дней, все равно сказал бы то же самое:

— Отчего же, тетушка? Голыми руками, при малейшей возможности.

Командование разрешило мне съездить в Сан-Диего перед отправкой обратно в Африку: я соврал, что там у меня похороны двоюродного брата, умершего как раз в тот день, и меня позвали нести гроб. Я даже просмотрел газетные некрологи и выбрал подходящего к легенде покойника.

Сойдя с трапа самолета, я заловил такси и велел ехать в район красных фонарей. Меня удивило, что ладони остались сухими, а сердце билось ровно. Аллюр, которым я прежде спешил в тот квартал, а кишки, по ощущениям, скручивались в тугие узлы, пропал, как не бывало. В тот раз я замечал и облезлую краску, и морщинистую кожу. Заманчивые неоновые огни оказались просто трубками, пустыми и ничего не значащими. Несмотря на мой так называемый брак с Бет, я никогда раньше не бывал на ее рабочем месте средь бела дня. Несколько раз, навещая квартал под палящим солнцем, я, строго говоря, шел не в массажный салон. Я шел к Бет, то есть уходил в другой мир, пахнувший сиренью, где бешеные поцелуи вызывали настоящее торнадо.

Бумаги о разводе валялись у меня уже несколько месяцев, но я еще ничего не подписал: в душе поднималось мучительное волнение всякий раз, когда я подносил ручку к красной линии, и даже после сотни попыток я не смог доделать дело. Рука дрожала, тряслась и отказывалась ставить подпись.

Но у меня была задумка. Я привез бумаги с собой в США и сейчас, выйдя из такси в центре Сан-Диего, прокручивал замысел в голове, как генерал — план будущей битвы. Я ворвусь в офис к Бет — в те дни я предпочитал называть место ее работы именно офисом, — вышвырну того, с кем она будет встречаться в ту минуту, сгребу ее в охапку и поцелую со всей силой, на которую способны мои губы, мы рассмеемся и вместе порвем эти бумажки — она возьмется слева, а я справа. Затем закат, дети и хеппи-энд.

Как говорят военные, миссия завершилась с пятипроцентным успехом. Я отлично ворвался в ее офис, в этом нет сомнения.

Но там я увидел Дебби, прелестную восемнадцатилетнюю уроженку Техаса, делавшую первые шаги на новом поприще, а рядом двух здоровенных парней, которых Дебби одновременно обслуживала за триста баксов с каждого. И от этого зрелища я второй раз в жизни потерял сознание.

Больше я ее не видел — я имею в виду Бет. И Дебби тоже. Надеюсь, что безобразная сцена в массажном салоне навсегда отпугнула малышку от проституции. Квартиру Бет, как я вскоре выяснил, уже сдали другим жильцам, и в своих излюбленных кабаках она перестала появляться. Никто не хотел помочь мне отыскать ее; им явно много чего напели в уши. Похоже, моя женушка все предусмотрела.

Я бродил по городу два дня и две ночи, траля улицы и показывая фотографии Бет всем встречным и поперечным. Большая часть снимков была будуарного характера, но я рассудил, что если кто-то ее и узнает, то именно в таком виде. Городские легенды о ненормальном психе, который шляется по Сан-Диего, приставая к прохожим с непристойными фотографиями, возникли благодаря вашему покорному слуге. Однажды я вроде бы заметил знакомый силуэт — Бет сворачивала за угол, виляя задом, но когда добежал туда, в переулке никого не оказалось, за исключением сморщенной приземистой бродяжки, предложившей подрочить мне за порцию моцареллы.

Я подписал бумаги о разводе на борту самолета, летевшего в Африку.

За столько лет я позабыл, как она выглядела. Вспоминается какой-то стереотип — длинноногая, фигуристая, грудастая блондинка. Типичная шлюха, только без чулок в сеточку: сетчатые чулки Бет на дух не переносила.

Зато я помню Мэри-Эллен. По крайней мере ее длинные ноги и руки и то, как живот под ребрами проваливался маленькой ложбинкой, а к бедрам выпукло округлялся — восхитительная пригоршня плоти, которую я тысячи раз целовал в те шесть месяцев, которые мы прожили вместе. И я помню упрямый подбородок Мэри-Эллен, ее вздернутый нос и ярко-голубые глаза, и даже если все подробности не складываются в единый облик, разве это хуже, чем помнить саму Мэри-Эллен?

Конечно, я помню Мелинду. В конце концов, я видел ее сравнительно недавно.

Я помню Кэрол и то, как она заставляла меня чувствовать, что мне нельзя всего этого забывать. Я помню, как она притягивала меня к себе посреди ночи и отпихивала, едва я начинал ощущать себя комфортно в такой близости. Я помню Кэрол, поскольку она ни за что не хотела менять эту привычку.

А Венди, которую по идее должен помнить особенно четко, ведь такую я искал полжизни и потерял всего через несколько лет, вспоминается реже и реже. Я могу вызвать ее в памяти и рассматривать как вздумается, но лишь по частям. Если пробую вспомнить Венди целиком, образ расплывается и приходится начинать все заново. Я могу представить себе ее панорамной съемкой — камера медленно поднимается от ступней до волос, как снимали инженю в старых фильмах, или плотоядно поводить объективом от грудей к лицу и обратно, но ничего целого, все неуловимо-мимолетное.

А теперь Бонни, ходячая загадка. Сейчас она в соседней комнате, но хотя до нее всего шестьдесят футов, мне трудно отделить ее облик от моих бывших жен. Как видеосъемка со спецэффектами — нос от одной, губы от другой, и выходит не женщина, а новый Франкенштейн.

Однако что-то в ней постоянно заставляет меня вспоминать прежнюю жизнь, пытается помочь мне соединить ее с теми, кого я знал, и тем, что я делал. Я еще не понял природу этого явления. Часто кажется — вот-вот вспомню, но стоит погнаться за мелькнувшей мыслью, как она ловко уворачивается, словно дети от водящего в «салках». Ничего, пойму рано или поздно.

Конечно, я мог бы сходить в другую комнату и посмотреть, как выглядит Бонни. Спросить ее, почему, черт побери, она кажется мне такой знакомой. Вряд ли она станет возражать. Я бы не стал.

Но уже поздно. Я устал. А завтра переезд.

XIII

Характеристика современного Человека-биокредиты-возвращающего выглядела бы примерно так:

По природе всеяден, почти обязательно мужского пола, чаще всего одинок. Питается готовой пищей и напитками или остатками съестных припасов в доме клиента, когда ограничен временем. По привычке то и дело поглядывает через плечо, опасаясь нападения. Осторожен, умен, хитер. Носит часы, иногда двое, всегда синхронизированные по местному времени. Со стандартным комплектом оборудования Человек-биокредиты-возвращающий способен видеть в темноте, сканировать незнакомые объекты на большом расстоянии и обгонять клиентов почти в любом забеге на длинные дистанции. Нередко слишком много пьет и курит, растрачивая и прожигая здоровье любыми способами, которые приходят в голову, а когда фантазия истощается, спрашивает у других, чем бы еще позлоупотребить.

Идя по следу, Человек-биокредиты-возвращающий сливается с тенью, приглашая ночь в партнеры. Мало кто его видит. Еще меньше людей могут от него спастись. Единственный звук, который он издает, — шипение эфира, исходящего из переносных канистр, и к тому времени, когда клиент догадается о природе тихого свиста, обычно бывает уже поздно. Визитная карточка Человека-биокредиты-возвращающего — желтая квитанция, оставленная на поверженном теле, подписанная в трех экземплярах.

Человек-биокредиты-возвращающий — ночная птица.

Это, кстати, следовало бы положить на музыку, лучше торжественно-минорную: Человеку-биокредиты-возвращающему необходим ореол таинственности.

Прожив, таким образом, большую часть жизни, я накопил достаточно опыта, чтобы покинуть прачечную днем, когда все порядочные биокредитчики отсыпаются дома без задних ног. Когда часов в шесть выглянуло солнце, мы с Бонни крадучись выбрались из полуразрушенного здания и попытались смешаться с остальными обитателями городского дна, начинавшими свой длинный рабочий день попрошаек. Бонни, чье лицо с каждым часом, проведенным вместе, становилось все более знакомым — наваждение какое-то, честное слово, — одолжила мне большую спортивную сумку, в которой я нес свой арсенал, за исключением скальпелей и «маузера», рассованных по карманам. Бонни тоже шла не с пустыми руками, хотя я затруднялся определить, что у нее есть и где; оружие бесследно исчезало под облегающим пальто.

Через двадцать минут пути нам попалась захудалая, плохо освещенная забегаловка. Сев за стол у дальней стены, мы заказали тосты и яичницу — платила Бонни — и стали соображать, куда, черт побери, идем.

— Надежный приятель, у которого можно отсидеться, — предложил я.

Бонни пожала плечами:

— Я растеряла почти всех друзей.

— А у меня никогда не было много приятелей. Только в союзе, но к ним мы не пойдем.

Она кивнула, поджав губы.

— Насколько ты просрочил?..

— Достаточно, — ответил я. — Спустя три месяца уже не важно, сколько именно.

Она отпила глоток теплой воды из-под крана, которую нам принесли.

— А ты пробовал поговорить с менеджером по кредиту?

Неожиданно для себя я засмеялся: