Грязное мамбо, или Потрошители

И затем, просто чтобы внести хоть долю правды в эту маленькую элегию, я написал постскриптум:

А еще у него был потрясающий пресс.

На улице шум. Кто-то кричал?

Мы с Бонни уходим из прачечной. Только что пришли и уже уходим, но выбора нет. Иначе наша первая ночь станет последней.

Она уже проснулась и ждала меня в темном переулке, с перетянутым коленом. Я выскочил на улицу со скальпелем в одной руке и «маузером» в другой.

— Ты слышал? — спросила она. Я заметил, что Бонни тоже вооружена: тонкая рука сжимала пистолет тридцать восьмого калибра, длинный ноготь лежал на предохранительной скобе.

— Да. Идти можешь?

— Вполне.

И снова неподалеку раздался вопль, явно женский, явно панический, явно не мое дело.

— Не надо вмешиваться, — сказал я. — Нам лучше сидеть и не рыпаться.

— А если ей нужна помощь?

— Наша помощь никому не нужна, — напомнил я. — Если ей требуется подкрепление, придет и поможет тот, кто не в бегах.

Бонни на это не повелась. Она сверлила меня взглядом, под которым мне полагалось почувствовать себя голубиным пометом, и это немного сработало.

— Это не биокредитчик, — произнесла Бонни. — Иначе она бы не кричала. Просто отключилась — ты же знаешь, как это делается.

Тут она была права. Но мне не улыбалось объясняться с полицейскими, которым непременно захочется узнать, с какой радости по улицам района притонов шатается ночью пара приятных людей вроде нас. Допрос плавно перейдет в задержание, придется ехать в центр города, а там всплывет мое кредитное досье, что повлечет за собой…

— Полиция сюда не приедет, — заверила Бонни, читая мои мысли. — Они давно махнули рукой на этот район.

Новый вопль прорезал ночь, подтвердив ее слова, и в следующую секунду мы уже шли через улицу вопреки моему трезвому расчету.

* * *

Альтруизм, как бы моден он ни был в современном обществе, нельзя считать полезным качеством для специалиста по возврату биокредитов. Личностное тестирование, которое проходят при вступлении в союз, направлено на выявление девиантных патологий, маниакальных склонностей и хорошей порции здоровой клинической апатии — это так по-научному называется, когда человек на все кладет. Проситель, прошедший чернильные пятна и свободные ассоциации, допускается в подготовительную программу, но за ним будут наблюдать, чтобы убедиться — его сдвиги не выходят из-под контроля, заставляя биохимию мозга метаться из крайности в крайность. Союзу нет нужды выдавать скальпели социопатам.

Но главы об альтруизме не найдешь ни в одном из учебных пособий Кредитного союза, и неспроста. Нет времени разводить политес, когда на кону твоя задница; с высокой вероятностью альтруизм тебя убьет. Напустил эфиру, изъял и отвалил — вот мантра биокредитчика.

Каюсь, я нарушал это правило. Разумеется, из-за женщин.

Тенденция, однако.

Здание через дорогу от прачечной было когда-то офисным комплексом, но серия городских пожаров, разорившая Тайлер-стрит, не обошла и здешний деловой квартал. Широкий открытый двор с купами деревьев, диким виноградом и сверкающими фонтанами — классное местечко для отдыха у белых воротничков, расслаблявшихся здесь в течение пятнадцатиминутного перерыва на обед, — был теперь черным и грязным, через трещины проросли сорняки и колючие травы, царапавшие ноги. Мы с Бонни прошли через главный вестибюль — Бонни прихрамывала, болезненно морщась, — в глубину здания, откуда доносился крик, ускоряя шаг с каждым новым воплем. Но чем быстрее мы шли, тем чаще доносились крики и тем больше мне хотелось повернуть к выходу и укрыться в прачечной. Это не была трусость; это была интуиция.

Половина трехэтажного здания обрушилась, и пол в комнатах первого этажа завалили мелкие обломки. Мы стояли в дверях, ожидая новых криков, чтобы понять, куда идти. Я сжимал тазер в правой руке, «маузер» в левой. Скальпель я заткнул за пояс, чтобы сразу выхватить в случае чего; кончик лезвия слегка впивался мне в пах. Бонни по-прежнему держала в руке свой тридцать восьмой, но небрежно, явно не веря, что им придется воспользоваться. Ну и глупо. Всякую секунду нужно ожидать перестрелки или рукопашной. Иначе по закону подлости обязательно нарвешься.

Крик донесся из комнаты прямо перед нами.

— Там, — сказала Бонни и уверенно двинулась вперед. Пригнувшись, она миновала частично обрушившийся дверной проем и исчезла в темноте. Я нажал на кнопку предохранителя, опустил руку с «маузером» и последовал за Бонни.

От его шеи мало что осталось. Понятно, почему девушка так вопила.

— Успокойся. — Я попытался оттащить ее от лужи крови и малоаппетитного месива на месте гортани. — Тише, перестань кричать. Возьми себя в руки.

Но мои медвежьи объятия только усилили истерический припадок: ее голова моталась вверх-вниз, подбородок ударялся в грудь, длинные светлые волосы так и летали в воздухе (несколько попало мне в рот, пришлось отплевываться).

— Можешь что-нибудь сделать? — спросил я Бонни, но она только стояла рядом, поглаживая девушку по руке и что-то шепча ей на ухо.

Парень на полу был мертв, вне всякого сомнения, и, насколько я мог разглядеть, не имел щитовидной железы. Щитовидка, конечно, маленькая, но когда знаешь человеческую анатомию так, как я, в частности, где должны быть непонятно почему отсутствующие органы, то кровь и месиво развороченных тканей вам не помешают. На шее парня зияла дыра, которой по идее быть не должно, и через это отверстие щитовидку и вынули. Вернее, искусственную щитовидку.

— Расскажи, что случилось, — попросила Бонни.

Девушка немного пришла в себя, но все еще хватала ртом воздух, всхлипывая без слез, порываясь сообщить сразу все.

— Он… он… Я принесла ему… Принесла ему ленч… Захожу… А он лежит… Лежит вот… вот так… — Она снова разревелась, и Бонни крепко обняла ее.

Я почувствовал себя лишним. Стоять и смотреть, как обнимаются две женщины, оказалось ничуть не возбуждающе. В углу, рядом с перевернутой коробкой с пятнами от еды, я заметил знакомый желтый листок со следами окровавленных пальцев на полях. Лезвием скальпеля подцепил бумажку и повел по стене на уровень глаз, чтобы толком рассмотреть.

«Кредитный союз, официальный возврат кредита», — гласило название, а ниже значилось: «Одна щитовидная железа. Просрочка платежа сто двадцать дней». Дальше шли имя и возраст клиента, последний известный адрес и место работы.

Не успел я дочитать, как девушка сорвала листок со стены и оттолкнула скальпель, порезав при этом большой палец. Кровь закапала с ее руки в огромную лужу на полу.

— Вот что они мне дали, — всхлипнула она, размахивая бумажкой в воздухе. Бонни, с мокрыми глазами, подошла к ней.

— Это квитанция, — пояснил я. — Тебе нужно ее сохранить. Для отчета.

Она не успокаивалась:

— Дали это, а забрали моего парня…

— Они забрали щитовидку твоего парня, — поправил я. Слова вылетали изо рта с ураганной скоростью — шквал фраз, которые я повторял сотни раз за время своей карьеры. — Они не забирали твоего бойфренда. Только свой товар, и у Кредитного союза есть право на этот товар, так же как у тебя есть права на твое имущество. Если они не будут отбирать неоплаченные органы, корпорация разорится и люди, нуждающиеся в медицинской помощи, не смогут ее получить. Кроме того, согласно Федеральному кодексу искорганов, раздел двенадцать, параграф восемнадцать, они и/или их агенты по закону не имеют права реанимировать пользователя упомянутого товара, если платеж не был произведен им…

На этом она снова разрыдалась. С женщинами вечно одна и та же история.

Федеральный кодекс искусственных органов был священным писанием для тех из нас, кто жил под его защитой. На шестистах с лишним страницах детально разбирались все возможные ситуации с участием производителя, торгового склада, субъекта прямого маркетинга, клиента и органа; кодекс служил нам последней инстанцией во всех случаях ошибок или недоразумений. Много раз мне приходилось сидеть в незнакомой гостиной и зачитывать статью за статьей какой-нибудь вдове или вот-вот вдове, получая в результате лишь удары, пинки или выстрелы, хотя мне немалого труда стоило заучить этот талмуд наизусть.

Я допускаю, что у некоторых были законные основания для недовольства, и могу лишь надеяться: те, кому по службе положено разбирать претензии, получают хорошее жалованье. Внизу квитанции указан телефонный номер — подчеркиваю, бесплатный телефонный номер — и часы работы с девяти до пяти с понедельника по субботу; в случае возникновения проблем вас выслушают, вникнут в ситуацию и во всем разберутся в течение нескольких недель.

Однажды я изымал тонкий кишечник «ИС-9», который «Кентон» до сих пор выпускает. В результате канцелярской ошибки мне не выдали эфира, поэтому я обездвижил клиента с помощью тазера и вколол ему несколько инъекций торазина, чтобы отключился на время изъятия. Но надо же такому случиться, чтобы посреди процесса домой вернулась его жена и подняла крик, мол, они внесли все месячные платежи, это у нас напутали в бумагах и произошла ужасная ошибка. Я сочувствовал, но она не давала мне делать мою работу, поэтому снова пришлось применить тазер. Это разрешается законом — раздел десять, параграф три Федерального кодекса искорганов, препятствование лицензированному специалисту по возврату биокредитов, — но мне, сами понимаете, это радости не доставило.

Ну, в общем, изъял я «ИС-9», принес его в «Кентон», получил комиссионные, а спустя два месяца меня вызывают и говорят — это действительно была канцелярская ошибка, клиент не только вносил проценты в срок, но даже немного переплатил в итоге. Нормальный честный покупатель с безупречной кредитной историей, просто чей-то ляп в записях. Его жена позвонила по тому бесплатному номеру, когда я ушел, и вечно бдящая, как водится, служба по работе с клиентами не успокоилась, пока все не выяснила. «Кентон» послал меня извиняться.

Я пришел в тот дом с корзиной фруктов, подарками для детей клиента и бесплатными сертификатами на искорганы для вдовы. Ей возместили полную стоимость того, что они уже выплатили за орган, плюс несколько тысяч долларов сверху — полагаю, в качестве бальзама на раны. По правилам Федерального кодекса, в случае ошибки полагается всего лишь возместить выплаченную сумму в полном объеме, и материальная помощь лишний раз доказывает, какие все-таки прекрасные люди работают в «Кентоне».

Я чувствовал себя Санта-Клаусом, вручая подарки детям и деньги вдове.

Комиссионные мне оставили.

Но эта девушка не желала ничего слушать: ее крики перешли в рыдания, вскоре сменившиеся всхлипываниями. Я предлагал ей встать, встряхнуться и приободриться, но девица была безутешна. Бонни, лежавшая рядом с ней на полу, пытаясь отвлечь от горестных мыслей, поднялась и резко отошла. В руках у нее была желтая квитанция.

— Вроде все чисто, — сказала она. — Джессика говорит, они скрывались несколько недель. Ее приятель электрик… то есть работал электриком, но попал под сокращение, деньги ушли на еду и оплату жилья, а щитовидка… ну…

— Знаю, знаю, — хмыкнул я. Слышал все это раньше. Еда, вода и крыша над головой — этому детей учат в школе. Три кита, на которых все держится; заботься в первую очередь об этом, а остальное приложится. Вранье. — В общем, их нашли.

Бонни кивнула:

— Сегодня утром, когда она вышла за едой. Они слышали шум, но надеялись, что в здании безопасно. Она купила хлеба и сыра дальше по улице, вернулась и увидела… это. Она отлучилась впервые за десять дней.

— Да здесь можно в десять минут уложиться, — сказал я. — Щитовидку вообще за пять достают.

Девушка вновь затряслась в рыданиях. Бонни пошла к ней, а я внимательно вчитался в оставленную квитанцию. Никогда не мог понять, почему люди выбрасывают деньги на искусственную щитовидную железу, когда существует отличная альтернатива — таблетки. Зачем связываться с заменой органа и наживать себе головную боль, если дважды в день можно проглотить тридцать миллиграммов левотироксина и забыть о проблеме?

Внизу квитанции ставится специальный код, который могут расшифровать только работники Кредитного союза. Из аккуратной цепочки цифр у нижнего края я узнал, что кредитный рейтинг клиента, когда он брал щитовидку, составлял восемьдесят четыре и четыре десятых — вполне надежный уровень при сегодняшнем финансовом климате, и ему решили предоставить кредит под тридцать два и четыре десятых процента на сто двадцать месяцев. И снова все честно, учитывая обстоятельства. Свой «Джарвик» я брал под двадцать шесть и три десятых процента, но это специальная ставка, на которую пошли мои бывшие работодатели, которым я все равно не пошлю открытку на Рождество, скупердяям.

А вот и причина, по которой мы переезжаем, хватаем сумку и летим впереди собственного визга из прачечной и вообще из этой части города, едва забрезжит рассвет и ищейки-наблюдатели отправятся на боковую. В правом нижнем углу желтой квитанции стояла подпись. Там расписывается ответственный исполнитель, удостоверяя, что искорган возвращен союзу, клиент полностью оплатил свой долг, и счет с этого момента считается закрытым.

Мне хватило доли секунды, чтобы узнать почерк: я сотни раз выводил рядом собственную фамилию.

Я меньше всего хотел повстречаться с этим человеком, имеющим больше всего шансов меня найти.

Это была подпись Джейка Фрейволда.

XII

Однажды вечером, когда я еще был женат на Мэри-Эллен, Джейк зашел на ужин. После сложного заказа — изъятие целой респираторной системы, включая оба легких, — я пригласил его в гости, не спросив супругу. Мы с Мэри-Эллен пребывали на стадии медового месяца, поэтому она не стала устраивать сцену, когда я нарисовался с приятелем.

— Ну, Джейка ты помнишь, — начал я, пропуская его в дверь, отчего-то засомневавшись, знакомы ли они вообще. — Он мой товарищ по работе… — Я хотел сказать, что знаю Джейка с раннего детства и мы вместе служили в Африке с первого до последнего дня, но вспомнил, что военную тему в присутствии Мэри-Эллен лучше не поднимать, поэтому закончил так: — и до этого.

— Конечно, — кивнула она. Может, притворялась. В армии ей ставили бы высшие баллы за маскировку. — Входите. Я сейчас принесу третий прибор.

Обед получился светским раутом, полным отвлеченных разговоров о фильмах, политике, религии и прочих нейтральных тем, но за кофе с десертом кто-то бросил спичку на фабрике фейерверков. Джейк завел речь о работе, о клиенте, у которого недавно изъял мочевой пузырь, и Мэри-Эллен завелась с пол-оборота, осыпая Джейка градом словесных ударов и временами нанося хук с разворота:

— И вам не стыдно убивать людей?

— Как вы можете приходить домой и спокойно спать ночью?

— И долго вы потом отмываетесь под душем от крови?

— Где ж ваше чувство приличия?

— Человек вы или нет после всего этого?

Больше я гостей домой не приводил.

Но Джейк отбивал удары с ходу, отвечая на каждый вопрос Мэри-Эллен, и чем тише я становился, тем больше горячились они, устроив настоящий словесный поединок. Джейк отступал в угол, затем отталкивался и с боем прорывался к победе, но тут же начинался новый раунд. Наблюдать за ними было утомительно, и по истечении трех часов я отключился в мягком кресле, с пивом в руке, накрыв голову подушкой.

Вечером, когда Джейк ушел домой и мы остались вдвоем, я извинился перед Мэри-Эллен за то, что все вышло из-под контроля.

— Мне очень жаль, — сказал я, понимая, что больше мне не позволят привести в гости лучшего друга. — Наверное, ты его возненавидела.

Помню, она уже откинула одеяло, готовясь лечь, но тут, помедлив секунду, повернулась ко мне и ответила:

— Вовсе я его не возненавидела.

Я удивился:

— После всего, что он сказал о союзе?

— В нем есть страсть, — объяснила она, забираясь в постель и натягивая одеяло до подбородка. — Не туда направленная, к сожалению, но он горит своей работой, а это я умею уважать.

— Значит, он не вызвал у тебя отвращения? — Я хотел услышать это отчетливо, даже записать на магнитофон.

— Страсть меня никогда не отталкивала. Отвращение вызывает апатия.

«Ух ты, — подумал я, — а она начинает меняться. Может, этот брак и вправду окажется удачным?»

Только когда мы выключили свет и почти погрузились в сон, я догадался спросить:

— Слушай, а я? Моя страсть тебе нравится?

Ответа не последовало. Наверное, Мэри-Эллен уже спала.

Джейк присутствовал при рождении моего сына. Я тогда вкалывал по двадцать часов кряду, отлавливая клиентов из списка «Сто самых разыскиваемых» и вспарывая худших из неплательщиков. Когда мне позвонили, я потащился в больницу и тупо смотрел, как Мелинда выталкивает Питера в реальный мир. Пока я вытирал полотенцем ее влажный лоб, на пейджер пришли три сообщения от моих наблюдателей, обнаруживших клиентов.

Слава Богу, Джейк тоже поехал со мной в больницу. Мы спросили его, не хочет ли он быть крестным, и как только он согласился, я поручил ему заботу о новорожденном и молодой мамаше и уехал на работу. Неделя выдалась весьма и весьма напряженная.

На скромных военных похоронах Гарольда говорил только Джейк. Я никогда не умел хорошо выступать на людях, а кроме меня, лишь он знал Гарольда дольше полугода. Джейк на один день прилетел в Намибию из нового разведподразделения в Северной Африке — он по-прежнему не имел права рассказывать, чем занимался, но мы воображали себе шпионские интриги и рискованные операции, — чтобы достойно проводить товарища в последний путь. Прах собрали в маленькую керамическую урну, хотя Тиг признался — полной уверенности, что внутри оказались исключительно останки Гарольда, ни у кого нет.

— В танке было три человека, — объяснил он нам с Джейком, когда мы шли в палатку, наскоро превращенную в часовню. — А осталась тошнотворная каша. Пришлось собирать как попало, а потом раскладывать на три кучки.

На церемонии Джейк произнес очень трогательную речь. Он говорил о любви, чести и мужском братстве, о дисциплине, боевой выучке и знаниях, которыми Гарольд послужил своей стране.