Помоги проекту - поделись книгой:
Допустимый стандартный диапазон сканирования действительно составляет одну восьмую мили в одном линейном направлении. Верховный суд связал руки индустрии возврата биокредитов, запретив сканеры с большим диапазоном действия под предлогом неоправданного нарушения права на частную жизнь, сославшись на какую-то поправку к конституции — точно не скажу, — отмены которой союз добивается уже несколько лет.
Но мало кто из отдела по возвращению биокредитов тупо и честно использует стандартные сканеры. Существует черный рынок, процветающая индустрия, где подобные устройства можно разогнать так, что они будут брать в радиусе двух миль и проверять окрестности сразу в нескольких направлениях. Сканер, которым я пользовался в бытность биокредитчиком — я называл его Бет за способность обрабатывать множество людей одновременно, — был настроен на полторы мили и за долю секунды сообщал мне сведения сразу по пяти искорганам. На тюнинг его отдавал Джейк, организовавший все чуть ли не за десятую часть обычной цены.
Сканер самого Джейка брал на три мили. Если я не путаю, он заплатил больше пяти тысяч и уверял, что результат стоил каждого потраченного цента. Говорил, будто может сразу засечь искорган с просроченной оплатой в любом направлении и ни разу не упустил клиента. Ни разу. Это еще одна веская причина не высовывать носа на улицу.
Пока я прикидывал, сколько времени уйдет, чтобы спуститься вниз и забрать арсенал, не зная, что лучше — организовать оборону с помощью подручных средств или все же бежать за оружием, Бонни перехватила инициативу. Сложив расстеленный на полу голубой брезент, она подхватила сверток и направилась в коридор.
— Ты уходишь? — спросил я.
— Не совсем, — уклончиво ответила она.
— Если будешь нарываться на стычку, ты ее получишь. Парни из Кредитного союза так просто не отвяжутся. Одним брезентом не обойдешься.
— Знаю, — отозвалась Бонни. — А еще мне известна моя гостиница. Пошли вниз, я открою тебе маленький секрет.
Сканер Тони Парка, как оказалось, имел радиус действия две и шесть десятых мили — более чем достаточно, чтобы засечь нас в тот вечер. Я услышал Тони прежде, чем увидел: громила топал по лестнице, вообще не стараясь как-то скрыть свое появление. Учащенный отрывистый писк сканера стал громче, когда Тони поднялся на площадку шестого этажа и пошел по коридору, отдуваясь, запыхавшись от усилий.
— Слишком шумно действуешь, — громко сказал я. — Я в шестьсот четвертом. На случай, если ты хочешь ускорить события.
В дверном проеме появилась цветущая, румяная физиономия Тони Парка; он с опаской заглянул в комнату из коридора, словно ожидая ловушки. Можно подумать, я из тех людей, которые подкладывают ближнему свинью.
Я по-турецки сидел на полу у противоположной стены с самым невинным видом. Справа от меня на голых досках лежал ничем не прикрытый тазер. Голубой брезент, который Бонни принесла из пентхауса, мы расстелили посередине комнаты, расставив на нем тарелки и разбросав ножи-вилки, словно после пикника.
— Отличный способ подставиться и быть убитым, — продолжил я воспитывать Тони, — это производить столько шума. Отныне и впредь научись довольствоваться простым фактом изъятия кардиоустройства. Первая заповедь биокредитчика: никогда не суетись.
Тони шагнул в номер шестьсот четыре.
— У тебя есть не принадлежащее тебе имущество. И я сейчас с огромным удовольствием заберу его назад.
Татуировка на его лбу претерпела некоторые изменения: там появился новый зигзаг молнии.
— Неужели тебя повысили, Тони? — спросил я холодным, как ноябрь, тоном.
— А вот утрись, повысили. С тех пор как один пидор не потянул платежей, работы прибавилось.
— Рад оказаться полезным, — отозвался я, вставая и демонстративно потянувшись. — Ну что, начнем, что ли?
— С наслаждением! — зарычал Тони и полез за тазером.
— Как ты банален, — вздохнул я и картинно прислонился спиной к гостиничному окну.
Верный себе, Тони остановился на полушаге. Он всегда считал, что я смотрю на него свысока, и, естественно, был прав.
— Чего?! Ты кого куда послал?!
— Ничего. Я говорю, ты меня нашел, в комнате только мы двое, не нужно заполнять ни протокола, ни формы, есть все шансы сделать то, что ты обычно делаешь, и все равно ты выбираешь самый легкий путь. Это как-то… слишком шаблонно, вот и все.
Наверное, он догадался, что я его дразню, но не придал этому значения. Тони Парк был тяжелее по меньшей мере на тридцать фунтов мышечной ткани; вряд ли у меня появились бы шансы в честном кулачном бою. К счастью, я не собирался драться честно.
Не затрудняясь поисками достойного словесного ответа, он взревел, как гиппопотам, наклонил голову вперед — набычился, я бы сказал — и стартовал, желая, видимо, сбить меня на пол и вырвать сердце голыми руками. Я стоял на месте, чуть присев, словно ожидая удара. Тони тяжелой рысью несся прямо на меня через всю комнату по голубому брезенту, уставленному посудой…
Он свинцовым грузилом ухнул вниз сквозь прогнившие половицы, утащив за собой голубой брезент — разлетевшиеся тарелки вдребезги разбились о ближайшую стену. Тони пролетел три этажа, сокрушая перекрытия своим немалым весом. Когда он звучно шмякнулся на пол номера двести четыре, я был почти уверен, что этот тип больше никогда не побеспокоит ни нас, ни кого-то другого. Оставалось спуститься на второй и убедиться, что с ним покончено, а если нет, то доделать работу вручную.
По крайней мере так мы планировали.
Бонни, стоявшая в темном дальнем углу с пистолетом в руке — на случай, если Тони обежит брезент, не наступив, — подошла к краю дыры и посмотрела вниз.
— Не шевелится, — сказала она, одарив меня такой прелестной улыбкой, что хоть беги за новой поджелудочной. — Это было… забавно.
Прежде чем я успел ответить, раздался громкий треск и из пола полетели щепки. Обернувшись, Бонни успела увидеть, что половицы под ней расступаются — гнилые доски не выдержали сотрясения от падения Тони Парка. Я не успел даже закричать «Осторожно!»: Бонни исчезла в мгновение ока.
Я уже говорил о своей слабости к женщинам, которые от меня бегают, но еще никто не делал этого в вертикальном направлении.
Она упала на Тони, что можно было считать двойной удачей. Во-первых, это смягчило удар, во-вторых, наверняка усилило массивное внутреннее кровотечение у гнусного амбала. Когда я скатился по лестнице на второй этаж и добежал до двести четвертого номера, из носа Тони Парка обильно текла кровь, а в груди что-то клокотало и хрипело. Я слышал это много раз — так человек захлебывается собственной кровью. Я не питал дружеских чувств к бывшему коллеге, но я не садист, и хотя громила явно был без сознания, все же ускорил процесс отточенным скальпелем. Через несколько мгновений Тони Парк испустил дух.
К счастью, с Бонни все обстояло иначе. Из раны на правой ноге вытекали, смешиваясь, кровь и суставная жидкость; у нее был шок от падения с высоты, а искусственный коленный сустав сильно помялся. При тусклом свете много не разглядишь, но я понял — в этих условиях ей не помочь. И еще одно я знал наверняка: если нас обнаружил Тони Парк — то есть у этого тупого терминатора с татуировкой на лбу хватило мозгов меня вычислить, — то и остальные доблестные кадры Кредитного союза не заставят себя ждать.
Пора менять квартиру.
XI
Видимо, раньше здесь была прачечная: стиральных и сушильных машин не осталось, но старые автоматы, многократно крашенные краской-спреем, до сих пор пахли стиральным порошком — запах не смогла перебить даже моча. Надежному укрытию в этой части города я обрадовался больше, чем рассыпанному кладу.
Я полунес-полувел Бонни по улицам, иногда прибегая к пощечинам, чтобы не отключилась окончательно. Чем дольше мы шли, тем выше становилась вероятность, что нам на хвост сядет какой-нибудь случайный биокредитчик, сканирующий прохожих для собственного удовольствия. Я сложил оружие (не забыв и надежную боевую подругу «Кенсингтон») в спортивную сумку и под тяжестью металла и почти теряющей сознание Бонни шел медленно.
Прачечная казалась достаточно безопасной — маленькая, с крепкими стенами, в глубине здания, рядом переулок — можно легко смыться в случае чего. Единственный вход с улицы через двери цельного тонированного стекла: удобно смотреть наружу и нелегко разглядеть что-нибудь внутри.
Бонни еще спит. Когда проснется, попробуем что-нибудь сделать с ее коленом. А пока я буду печатать. Чувствую, как с каждым прожитым днем петля сжимается все туже; в конце концов кто-нибудь выбьет из-под меня стул мощным пинком, но до тех пор я буду излагать свою историю на бумаге. Дедовский способ — да, но это все, что у меня есть. Сейчас я предпочитаю действовать по старинке, нежели оказаться забытым.
Получив по почте бумаги о разводе с Бет, я выпросил увольнительную на сорок восемь часов и ушел в самый глубокий запой, на который хватило здоровья. Большую часть увольнительной я изводил владельца местной винной лавочки просьбами продать мне еще спиртного, и после долгих споров он понял, что я не оставлю его в покое, махнул рукой и продал мне две пинты текилы, какой-то паленый скотч и ящик странного африканского пива, лишь бы я убрался из магазина. В состоянии пьяного ступора я, должно быть, наткнулся на Антонио, старого итальянца, которому так нравилась моя форма, потому что, когда вернулся на базу, бранясь и бушуя по поводу бросившей меня сучьей шлюхи, из одежды на мне не осталось даже нитки, а в африканской пустыне тогда было плюс два по Цельсию.
К счастью, Тиг увидел меня раньше начальства, перехватил и отослал в казарму отсыпаться в кресле управления. Когда я протрезвел достаточно, чтобы меня слушались руки и ноги, сержант в качестве наказания отправил меня драить туалеты, что при моем чудовищном похмелье поистине древнеримских масштабов было идеальным занятием, в основном из-за близости волшебных фаянсовых резервуаров. Проблевавшись и отдраив унитаз, я вставал и шел осквернять следующий.
Все эти нюни и сопли из-за какой-то юбки — проститутки и шлюхи, если уж называть вещи своими именами, — могут показаться вздором человеку, который через десять лет без малейшего раскаяния вырежет имплантированное легкое у ребенка, чей папаша пустил по ветру ежемесячный взнос по кредиту на собачьих бегах, но в то время я был пацаном, потерявшим единственную женщину, которую, как мне казалось, мог любить до конца жизни.
Что ж, ночь всегда особенно темна перед рассветом.
День, когда погиб Гарольд Хенненсон, выдался жарким. Конечно, в пустыне в основном всегда тепло, но тогда стояла рекордная духота: пот капал со щек и подбородка, уже когда я спускался в раскаленное чрево танка. Мы съели обильный готовый завтрак в фольге, обмениваясь гипотезами о составе предложенной пищи, и получили приказ возобновить маневры, которые шли всю неделю.
Неприятель, как нам сказали, отходил быстрее, чем мы наступали, и нашему подразделению поручалось занять максимум территории, двигаясь с самой высокой скоростью, которую сможем развить. Командование не желало никакого мертвого пространства; оно смотрело на нейтральную зону как на вакуум, ждущий заполнения чуждыми интересами, и меньше всего, сказали нам, Америке нужны внезапные атаки врага, выскочившего словно из-под песка.
Мы преследовали неприятеля, постреливая из высоко поднятых пушек, видя в перископ только задницы противника, когда аборигены скопом бежали прочь. Лишь редкие снайперы и религиозные фанатики решались дать нам отпор. Я помню одного типа, который выпустил очередь из-за единственной в пределах видимости пальмы — повторяю, единственного дерева, одной лишь живой былинки на мили вокруг, — надавив до упора на спусковой крючок «узи», поливая цепь американских танков из своей стреляющей спринцовки и что-то вопя на родном языке — не то религиозный призыв к бою, не то колыбельную; я никогда не понимал чертовой местной тарабарщины.
Не знаю, кто выстрелил в него первым, но три из наших танков выпустили самонаводящиеся на тепло ракеты стоимостью по миллиону долларов с разницей в долю секунды. Каждая взорвалась ослепительным фонтаном огня, превратив участок пустыни с пальмой в толстый твердый слой спекшегося в стекло песка без малейших признаков останков одинокого автоматчика.
Три ракеты на одного человека: современная морская пехота в действии.
В день гибели Гарольда не было перестрелок и героики; только цепь танков, ползущих по пустыне бок о бок, гигантская команда металлических болельщиц, гордо виляющих своими телесами перед черным континентом. Мы шли по восемь танков в ряд цепью три мили шириной; стрелки, сидя сзади, высматривали неприятеля, которого, мы не сомневались, нам и не понюхать.
Мое внимание было целиком сосредоточено на песке впереди и топографической карте перед лицом — плававшем перед креслом управления ядовито-зеленом трехмерном изображении, построенном методом рейтрейсинга.[18] Каждый танк в цепи обозначался точкой — синей для нашего, красной для Гарольда, и так далее, а песчаные холмы и долины возникали перед моими глазами задолго до того, как танк начинал подъем в гору или спуск, позволяя мне и другим водителям выбирать курс.
Шлемофоны нам снова выдали времен войны с фрицами: треск электрических помех сопровождал любую реплику, которыми мы пытались обмениваться друг с другом, а частоты ограничивались локальным диапазоном. В Африке это обычное дело; принято винить песок и песчаные бури. По мне, так причина технического головотяпства в войсках кроется скорее в подтасовках при получении военных контрактов, но свое мнение я держал при себе. В результате неполадок с наушниками я мог разговаривать с Джейком, засевшим у пушки, но не имел возможности передать информацию другим экипажам.
Временами, когда электрический треск вдруг стихал, я ловил обрывки разговоров в соседних танках и с облегчением слышал, что, полагая себя в безопасности за толстой броней, остальные болтают о той же ерунде, что и мы: деньги, девки и способы их получения.
— Как сзади? — спросил я по рации у Джейка, убивавшего время, высматривая и прихлопывая насекомых, которые на свою беду пролетали в пределах досягаемости.
— Чисто. Как всегда. Вторая линия танков вообще потеряла строй. Идут, как гонщики перед финишем. Тиг им навешает много и сильно, он все видел.
— Не наша проблема, — сказал я. — Пока мы держим линию, к нам претензий нет.
Я помню появление второй картинки на топографической карте: маленький дисплей замигал, возникнув рядом с первым. Оригинальная карта разворачивалась вперед, а эта — назад, показывая пройденный нами путь. Вторая линия цветных мигающих точек пересекала пустыню, только изогнута она была, как Джейк и сказал, просто из рук вон. Совершенно потеряли строй.
В наушниках вновь затрещало, и я услышал, как сидевший рядом наводчик, парень из Омахи по имени Перси, который после службы в армии большую часть жизни провел в военной тюрьме, сказал:
— Слышу ответ от второй цепочки. Они замедляют ход на правом фланге.
— Почему?
— Не разобрать. Вроде у них там… упал кто-то, что ли?
На экране появилась третья карта — сверху над двумя первыми: снова пустыня, график высоты отчего-то резко идет вверх. Я повернул ноги так, чтобы панорама сместилась вправо. Спокойные голубые цифры на альтиметре карты быстро темнели, наливаясь ярко-красным, а на сдвинутом на девяносто градусов изображении появился крутой ядовито-зеленый горб, повисший в воздухе в тесном пространстве танковой башни, повторяя очертания самой высокой, как мы узнали позже, песчаной дюны в Африке. Танк Гарольда на полном ходу чесал по ее отвесному склону.
— Они не поворачивают, — поперхнулся Перси. — Они ее не видят!
— Они не могут ее видеть, они на ней, — вмешался другой наводчик, которого я едва расслышал — так усилились помехи. — Она огромная… Не видят… Но это же…
Танк Гарольда, не сбавляя скорости, пер вверх по песчаному склону, не зная, что до гребня им подниматься триста метров, не подозревая, что впереди вообще будет гребень. Топографическая информация поступала на наши карты с межтанковой радарной сети, что обеспечивало водителям полный, трехсотшестидесятиградусный, обзор местности. Если сеть вдруг отключалась, что, как предположили позже, произошло с экипажем Гарольда, участок непосредственно перед танком, особенно если там был уклон, превращался в мертвую зону для водителя. Радар не умеет заглядывать за угол и не разгоняет тучи.
На секунду в наушниках перестало стрелять, и я воспользовался секундой нормальной связи, чтобы панически набрать частоту Гарольдова танка, надеясь предупредить водителя. Но едва произошло соединение, как треск возобновился, и хотя до меня доносились обрывки их разговора, я знал, что меня они не слышат.
— На такие мускулы западают красивые девчонки… — хвастался Гарольд перед своим экипажем; статические помехи обрывали окончание фраз. — …Обзаведусь… когда вернусь домой… подружкой. Эй, ты думаешь… с той же самой… я прав? Знаешь… ну, водителя через три танка от нас? Он мой приятель, у него отличная девчонка в… может, у нее есть подруга…
Я тыкал кнопки, крутил рукоятки, вопил, кричал в этот чертов ларингофон, зная, что ни Гарольд, ни его водитель не слышат ни звука. В последней отчаянной попытке я пошел на грубое нарушение устава: отстегнул ремень, выбрался из кресла управления — Джейк заорал на меня, чтобы я сел и продолжал вести, ради всего святого, продолжал вести, — открыл верхний люк и выбрался наружу, надеясь как-нибудь спрыгнуть на песок, догнать Гарольда, забарабанить по броне, забраться наверх, проникнуть внутрь и самому нажать на педаль тормоза, прежде чем танк закончит свой безумный путь.
Ну и как водится, я открыл наш люк и высунулся как раз в ту секунду, когда Гарольд, его товарищи и оборудование на пятьдесят четыре миллиона долларов камнем сорвались с гребня песчаной дюны и пролетели двести футов вниз, врезавшись в песок и взорвавшись от удара.
Песчаная буря, вот кто виновник, сказали нам. Испортила связь, отключила топографические дисплеи. Миллиарды крохотных частиц, не больше блошиной сопли, подточили мощь наступающей армии. Может, чем уповать на дорогое вооружение, неприятелю имеет смысл подчинить себе силу пустыни? На поверку здешний песок мало чем уступает современной технике в поражающей силе. Возможно, в следующий раз аборигены поумнеют и попытаются обратить нас в камень.
Для разнообразия — ностальгия по приятному.
Питер, мой сын, делал доклад в третьем классе о дисциплинарных взысканиях в различных культурах Древнего мира. Вообще я не помогал ему с домашними заданиями, но в те выходные он находился на моем попечении: согласно предписанию суда, я был обязан заботиться о маленьком негодяе минимум два дня раз в две недели. Питер еще не научился меня ненавидеть, и мне нравится думать, что не просто так: на том этапе жизни я ничего не сделал, чтобы навлечь на себя его гнев.
Я сидел в своем кабинете, заканчивая заполнять бумажки на последний изъятый искорган, когда пришлепал Питер — по случаю позднего времени в пижаме и босиком.
— Я почистил зубы, — объявил он. — И умылся.
На этих процедурах строго настаивала Мелинда; я всякий раз забывал о них, но Питер был хорошим ребенком и напоминал сам.
— Молодец, — похвалил я. — Беги спать, утром поговорим.
Но он мялся, стоя с листком бумаги в руке.
— Пап, — начал он, — а почему римляне превращали людей в камни?
— Потому что у них не было пистолетов, — нашелся я.
По-моему, сын получил тогда четверку.
Когда Питер был младше — совсем крохой он неохотно засыпал, предпочитая танцевать и играть с мамулей и папулей, — мы с Мелиндой убаюкивали его всевозможными дурацкими песенками. Его никогда не интересовали традиционные колыбельные, но он послушно закрывал глаза и начинал сопеть носом под наши импровизации.
У Мелинды получалось гораздо лучше, чем у меня: в ее сочинениях по крайней мере был смысл. Но любимой песенкой Питера, которую он требовал снова и снова, когда немного подрос и научился выражать просьбы словами, стала бессмысленная рифмовка, сочиненная мной одним беспокойным вечером, когда малыш температурил, кашлял и ни в какую не желал засыпать.
Это была своего рода джазовая импровизация на гавайские мотивы, без четкой мелодии, мягкая и забавная, и я до сих пор помню слова:
Мы с Мелиндой пели ее друг другу уже после того, как первое отделение нашего брака подошло к концу, и лишь любовь к сыну все еще связывала нас. Вот интересно, помнит ли ее Питер? Помогает ли она ему заснуть? Не забыл ли он, что песенку сочинил папа?
Тиг попросил меня написать что-нибудь родителям Гарольда, чтобы приложить к урне с прахом.
— А что тут писать, — сказал я, — особенно родителям? Да, мы вместе развлекались, ходили в бары, клубы и бордели. Воевали бок о бок, говорили о том, чего хотим в жизни и как будем этого добиваться, куда катится мир и куда не катится, станем ли мы аутсайдерами или преуспеем. Но ведь такое не пишут родителям погибшего бойца, верно?
В конце концов я сочинил:
Дорогие мистер и миссис Хенненсон, Ваш сын Гарольд был самым лучшим человеком, которого я знал за свою жизнь. Он был храбрым, сильным, мужественным, и если бы не он, не писать бы мне Вам этих строк. Я и остальные парни обязаны своей жизнью Гарольду, и Вы всегда должны помнить, что он был настоящим героем.
Поделиться книгой: