Грязное мамбо, или Потрошители

Я, конечно, подставился как дурак. Ответ в тот раз пришел быстро:

Да на здоровье.

К открытке были пришпилены бумаги о разводе.

Но пока продолжалось обучение танковым премудростям, я продолжал вкалывать, находясь под властью иллюзии, что мои письма домой служат благой цели — удерживают Бет в рамках, и настроение у меня от ежедневной эпистолярной практики было хорошее. Тиг и остальное военное начальство быстро поняли, что танки я вожу как бог, а со стрельбой только позорюсь, поэтому меня назначили вечным водителем и посылали на маневры с разными стрелками, чтобы посмотреть, с кем я эффективнее сработаюсь.

Однажды они посадили за моей спиной Гарольда, и, хотя я был рад компании, трения начались с самого начала.

— Бери левее, — кричал он сзади. — Я не могу целиться, когда ты едешь направо!

— Не могу я левее, — проорал я, перекрывая грохот шеститонной машинерии; нам еще не выдали шлемофоны, которые, кстати, чаще ломались, чем работали, поэтому ор в танках всегда служил наилучшим способом общения. — Там овраг слева.

— Тогда поверни, — велел он. — Поверни, я сказал!

Я нарочно поворачивал не в том направлении, чтобы показать Хенненсону, кто здесь главный.

Иногда я гадаю — может, не будь я таким упрямым козлом, Гарольд остался бы в живых. Если бы я шел навстречу и прислушивался к его приказам, его могли назначить в мой танк, а не в тот, где он погиб.

Нет, скорее всего Гарольд вскоре довел бы меня до ручки, и я на полном ходу погнал бы танк к обрыву ближайшей песчаной дюны.

По выходным нас, сук этаких, отсылали обратно на базу, видимо, не в силах больше слышать, как нам спится в креслах управления. Мы встречались со старыми приятелями, сутками колесили по итальянской провинции и пытались излагать свою концепцию создания мира. Разумеется, после бурных дебатов каждый оставался при своем мнении и поступал по-старому.

На фоне общей массы танкистов, относившихся к своему назначению более или менее спокойно, Джейк Фрейволд выделялся сияющей от счастья физиономией. Из тощего нью-йоркского остряка-самоучки он превратился в положительного раздобревшего солдата и с той же готовностью рассказывал про основной боевой порядок, как раньше отпускал сальность. Порой он делал и то и другое в одном предложении. Начальство заметило его рвение и способности и подкинуло дополнительные обязанности в разведывательном взводе.

— Разведка — это круто, — сказал он мне однажды вечером, когда мы пили дешевое красное вино. — Совсем как в кино, только больше.

— Больше чего? — спросил я.

— Всего. Оружия. Тактики. В общем, там классно.

Я потребовал подробностей о профессии, казавшейся хрен знает насколько интереснее, чем танки, но Джейк был сдержан насчет всего, связанного с разведкой.

— Совершенно секретно, приятель, — заявил он, ставя мне новый стакан вина запить огорчение. — Я тебе так скажу: если мы оба выберемся отсюда живыми и будем общаться спустя десять лет, я поведаю тебе о разведке все, что спросишь, о'кей?

Так мы и порешили, скрепив уговор торжественным рукопожатием.

Это было четырнадцатого октября. Ровно через десять лет после того дня я напряг кое-какие свои связи в союзе, чтобы именно нам с Джейком поручили изъятие желудочно-кишечного тракта (целиком) у экс-футболиста в Милуоки. Месяц выдался напряженным, работы было невпроворот, и мы не виделись две недели, поэтому вначале поболтали, сообщив друг другу о последних успехах и заказах. В то время я был женат на Мелинде, и Джейк обожал безжалостно прохаживаться на мой счет за то, что я снова впряг своего коня в еле ползущую повозку.

Я подождал, пока мы стабилизировали клиента — шесть футов шесть дюймов ростом, двести восемьдесят фунтов весом — слава Богу, при нас имелся запас тазеров, потому что этот великан не моргнув глазом принял на грудь больше электричества, чем нужно рождественской елке в Белом доме, — и приступили к неаппетитному процессу изъятия, и я напомнил Джейку о важной дате.

— Как, неужели десять лет прошло? И ты все время ждал и помнил… — Он покрутил головой, пораженный больше моей памятью, чем мгновенно пролетевшим временем.

— Ровно десять лет, — подтвердил я, прилагая все усилия, чтобы аккуратно отсоединить катетер алюминиевого пищевода футболиста: мне не хотелось поцарапать искорган или вместе с ЖКТ принести союзу то, что им не принадлежало. — Да, я ждал все это время, гадая, каких чудес ты натворил или не натворил в тылу врага. Так что давай выкладывай: что такое разведка?

Джейк положил скальпель, пристроив его на гладком бледном лбу распластанного клиента, и тот медленно покачивался.

— Тогда мне казалось, что это прикольно. Я думал, это опасно, волнующе — тайком пробираться через неприятельские позиции, преграждать доступ к объектам, определять противника — все, о чем мечтает каждый пацан, не имея, как правило, возможности воплотить мечту в жизнь… Но по сравнению с союзом, — искренне вырвалось у Джейка, — разведка — просто бухгалтерия.

Очередной крах иллюзий. У меня накопился длинный список несбывшихся надежд и неоправдавшихся ожиданий, поэтому я даже не рассчитываю на что-нибудь серьезное с Бонни. Во-первых, я ее вижу урывками, а, несмотря на мою слабость к исчезающим дамам, хроническая невидимость романам не способствует. Во-вторых, мы абсолютно не подходим друг другу. Я не менял одежды последние четыре недели; она переодевается в чистое всякий раз после ванны, а моется Бонни в десять раз чаще моего. У нее целая коллекция платьев под шесть пар разных колготок, в которые она облачается по меньшей мере через день, игнорируя тот факт, что при толике везения и правильном поведении ее никто не увидит. Кроме того, я минимум на пятнадцать лет старше и скрываюсь от Кредитного союза, так что кавалер из меня еще тот. Венди, моя пятая бывшенькая, быстро это раскусила.

Но я отнюдь не огорчился, когда Бонни сунула голову в мою комнату два часа назад и спросила, не хочу ли я с ней пообедать.

— Только скатерть захвати, — попросила она. — А то мой столовый гарнитур проржавел.

Я облачился в парадный костюм, состоявший из единственной хлопковой рубашки, от которой не несло за два шага, и летних брюк, почти не испачканных кровью, и потопал вверх по лестнице с брезентом под мышкой. Бонни уже зажгла пару грамотно расставленных свечек, неровно озарявших темные углы, оставляя середину комнаты в полумраке. На ее ярко-оранжевом платье на бретелях играли отблески и тени.

Я одним махом развернул принесенный брезент и накрыл им металлический стол в центре комнаты; небольшой предмет сверкнул в воздухе, пролетев мимо пригнувшейся Бонни, и врезался в стену.

— Извини, — сказал я, выдернув скальпель из сухой кладки и сунув за пояс. — Я думал, что все собрал.

Бонни варила макароны на маленькой банке сжиженного газа, а на меня возложила обязанность все покрошить. Она откуда-то взяла мечту бакалейщика — помидоры, лук, кинзу — и решила научить меня готовить соус «Маринара». Сначала я мучился с пластиковым ножиком для масла, единственным режущим инструментом на столе, но потом вынул скальпель, и дело пошло. Бонни ничего не сказала, когда я виртуозно крошил оставшиеся овощи, но я поймал на себе несколько исподтишка брошенных взглядов.

Когда нёбо приучено воспринимать объедки из мусорного контейнера, отвоеванные у помойных кошек, как нормальный ночной обед, свежая паста с соусом «Маринара» становится просто оргазмом гурмана. Я практически не говорил, пока мы ели, втягивая макароны не жуя, стараясь поглотить как можно больше пищи за минимальное время.

— Где ты это взяла? — спросил я между глотками.

Бонни ответила:

— На рынке, в шести кварталах отсюда.

— Они выбрасывают такую еду?! Совсем уже…

Она как-то странно посмотрела на меня:

— Выбрасывают?

— О, — спохватился я под этим взглядом. — Значит, ты ее стянула? Браво!

И снова не угадал.

— Нет, нет, — запротестовала она. — Я сходила днем на рынок и все купила.

Как я могу мечтать о романе с этой женщиной? Мы даже говорим на разных языках!

Когда мы доели бисквит, который она купила — не украла, а именно купила, как я уже понял, в настоящем магазине — на наличные, с очередью к кассе и всем таким, я вновь обратил внимание на странную певучую ритмичность в ее голосе и не удержался от вопроса.

— Это «Воком», — ответила Бонни.

— Что?

— Моя гортань. «Воком экспрессор», одна из последних моделей.

Вот в чем секрет несколько механических интонаций и неестественно идеальной артикуляции, без малейшего намека на невнятность или заикание. Очень гладкая речь. «Воком» — первоклассная компания с образцовой службой по работе с клиентами.

Словно решив это доказать, Бонни полезла в карман и вытащила маленький пульт дистанционного управления, не крупнее, чем у моего «Джарвика», правда, с большим числом кнопок и тумблеров. Что-то нажала, где-то подкрутила, и когда вновь открыла рот, уже не была Бонни.

— Здесь четырехшкальная частотная модуляция, — сказала она раскатистым басом.

— И часто ты так делаешь? — поинтересовался я.

— В последнее время — да, — проверещала она, выбрав частоту бурундучьего писка. — Говорить чужим голосом очень удобно, когда не хочешь, чтобы тебя обнаружили.

* * *

Мне случалось изымать вокомские системы, хотя эти заказы обычно отдавали «касперам» из-за способности таких искорганов записывать последние сорок восемь часов речи клиента вроде черного ящика на самолетах. Однако «Воком экспрессор» сохранял лишь слова, произнесенные своим хозяином, а не полный разговор. В результате расшифровка записей с «Вокома» представляла собой лишь половину диалога, а так называемым экспертам по прослушиванию оставалось только догадываться о репликах собеседника.

Однажды, ближе к концу моей карьеры, «Кентон» послал меня изъять мочевой пузырь у клиента, злоупотреблявшего их терпением уже четыре месяца. Мне сказали, что этот парень набрал кредитов по всему городу и навставлял себе массу искорганов других производителей, но мое дело вернуть «Кентону» их собственность, и больше ничего. Даже если, вскрыв клиента, я обнаружил бы искусственный желудок или легкое с просроченной оплатой, то не имел права их изымать. Есть всякие внештатники, вольнонаемные, которые вырывают из тела любой искорган и несут его фирме-производителю в надежде получить часть комиссионных, но я работал по правилам, и если в бланке заказа значился «Кентон», их мочевой пузырь я и брал.

Одни клиенты лежат неподвижно, когда их вскрываешь, другие дергаются, извиваясь по полу и ползая по всей комнате. На нашем жаргоне они называются соответственно «мертвой селедкой» и «живым тунцом». Тот парень был где-то посередине между двумя категориями со своими движениями засыпающей форели, зато болтал не закрывая рта в течение всего процесса, даже когда я по всем правилам усыпил его эфиром. Я уколол его торазином, еще раз применил электрошок, но и в бессознательном состоянии этот дурак не перестал лепетать, что виноват, но обязательно все исправит, даже когда скальпель глубоко вошел в его брюшину. Не знаю, о чем он говорил, и знать не хочу. Я предпочитаю работать в тишине, а этот тип испортил мне день.

Мочевой пузырь был на месте, в целости и сохранности; взявшись за ножницы, я вдруг услышал женский голос, эхом отразившийся от стен. Моя окровавленная рука рефлекторно нырнула в карман куртки и выхватила «кольт», который я всегда носил на боевом взводе; одновременно я развернулся на сто восемьдесят градусов, готовый выстрелить, чтобы защитить себя.

Комната была пуста. Пожав плечами, я вернулся к изъятию и сделал новый надрез, но через секунду глубокий горловой вопль резанул меня по ушам, крик, полный тоски, пронесся с учетверенной скоростью, не меняя низкого тона. Я снова обернулся как ужаленный, с «кольтом» в руке, и снова никого.

Тогда я сосредоточился, махнув рукой на внешние раздражители, и внимательно вгляделся в клиента. Звуки — в смысле голос — исходили из него. Для проверки я полоснул скальпелем по горлу, вызвав кровавый водопад, и успел заметить металлический блеск «Вокома» в гортани. Не «Экспрессор» — эта модель недавно появилась на рынке, а старый «Коммуникатор», не подлежавший апгрейду. Под подошвой что-то треснуло, и я сообразил, что давно переминаюсь на пульте дистанционного управления «Вокома», меняя высоту голоса и пугая самого себя во время работы.

Каким-то образом я активировал режим воспроизведения, чем объяснялось упорное нежелание клиента замолкать: «Воком» работал как магнитофон, воспроизводя запись недавнего разговора. Не зная, как выключить гортань, я заканчивал работу под этот новый саундтрек, включенный на полную громкость.

Когда я уложил мочевой пузырь в пенопластовый контейнер, в котором он отправится обратно к папочке «Кентону», клиент был уже мертв — дыхание остановилось, руки и ноги перестали дергаться, пульс не прощупывался; лишь упрямый «Воком» продолжал болтать.

— Детка, ты же знаешь, как я люблю тебя! — вопил мертвец на полу, пока я шел к дверям. — Вернись! Клянусь, я никогда больше тебя не обижу!

Этими же словами я клялся Мелинде, когда она меня бросила, что никогда ее не огорчу, буду оберегать от боли, мук и лишений, связанных с вечно отсутствующим мужем с невидящим взглядом, хотя прекрасно знал: это обещание из разряда невыполнимых. Я всегда так поступаю с обещаниями: половина мозга отдает команду клясться, другая втихаря хмурит свои лобные доли.

Конечно, тогда я не подозревал, как сильно нарушу свои клятвы Мелинде через двадцать лет. Да и не мог этого предвидеть.

Бонни обмолвилась, что «Воком» — не единственный ее искорган. Желая побольше узнать о соседке по гостинице, я невольно задался вопросом, уж не «Джарвик» ли у нее стоит до кучи. Но не успел убедить новую знакомую рассказать об остальных имплантатах, как ее брови сошлись на переносице, а шея чуть вздулась с одной стороны, как у собаки, издающей глухое рычание. Бонни оборвала меня на полуслове, прижав пальчик к моим губам, и на цыпочках подошла к окну пентхауса.

Я последовал ее примеру и впился взглядом в улицу внизу. Ничего необычного не заметил, но замер у окна из уважения к ее интуиции. Уличные фонари, кроме одного, были разбиты, темнота затопила район благодаря сознательным местным хулиганам, и тени ползли по тротуару, заслоняя все, что требовалось разглядеть.

— Ты не смотри, — одними губами сказала Бонни, — ты слушай.

Напрягая слух, я пытался мысленно перенестись на улицу внизу. Где-то далеко — тявканье дворняжки. Муж кричит на жену, что если бы она трахалась хоть вполовину так же хорошо, как готовит, он бы чаще ночевал дома. Визг тормозов с перекрестка — машину занесло на повороте.

«Ничего не слышу», — жестом показал я в ответ.

Бонни взяла меня за ухо — пальцы были холодными, словно длинные замороженные палочки впились в мою плоть, — повертела ушную раковину туда-сюда и прошептала:

— У тебя свои, что ли?

Я энергично кивнул.

— О, — негромко посочувствовала она, явно сожалея о моем первобытно-неухоженном состоянии. Сунув руку в карман куртки, Бонни покопалась там — металл звякнул о металл — и вытащила компактные наушники, провод и два кругляша.

Властно повернув мою голову, она притянула меня поближе и надела мне обруч, воткнув наушники поглубже, отрезая любой внешний шум. Слыша лишь собственное преувеличенно громкое дыхание, я кивнул Бонни в ответ на ее кивок. Провод наушников беспомощно повис, шнур питания царапал по полу.

Я покосился на улицу — нет ли там движения? Через несколько секунд слух вернулся, только на этот раз в нем появилась глубина. Диапазон. Звуки, которых я никогда не слышал раньше, просачивались в мозг, наполняя уши гулом. В доме со скандалящими родителями маленький ребенок просил их прекратить ссору, умоляя папу не орать на мамочку; собака вдалеке лаяла на тихо мяукающего котенка.

Скосив глаза, я увидел, что провод от наушников идет вверх и скрывается в слуховом канале Бонни, вставленный плотно, словно змея, заползающая в свою нору. Подавшись ближе, я заметил, что ее ушная раковина немного разошлась, в ней появилось углубление — металлические грани сверкнули в лунном свете, а крышка панели возле барабанной перепонки сдвинулась, открывая гнездо для подключения провода. Из розетки сверкнул логотип корпорации «Воком», вытисненный на золотом листочке.

— У тебя искусственное ухо? — удивился я. Голос прозвучал вдвое громче, чем на самом деле, ударив по моей — вернее, нашей — барабанной перепонке.

— Оба, — похвасталась она. У ее слов появился особенный призвук, своего рода эхо, словно говорил я сам. — Теперь тише, слушай.

Я сосредоточенно прислушивался. Бонни с помощью крошечных инструментов возилась с панелью управления в ушной раковине, усиливая звуковой фон и отфильтровывая помехи. Наушники были удивительно мощными для своих размеров; один выскользнул из пальцев Бонни, и акустическое сопровождение полета чуть не лишило меня к чертям природного слуха, но леди была осторожна, и вскоре мы, отфильтровав собак, семьи и проезжавшие машины, сосредоточились на тараканьей отрыжке и мышином хихиканье.

Мы усиливали сигнал и сортировали услышанное, усиливали и сортировали — фильтры отсеивали обычные ночные шорохи, — когда один звук перекрыл остальные: высокий вой, монотонный, дрожащий, подчеркнутый ритмичным, настойчивым «пип», — работала электроника. Я сразу узнал его после многих лет применения устройства, подающего такие сигналы, прибора, которым столь дорожат специалисты из отдела возврата биокредитов и которого боятся все неплатежеспособные клиенты.

Кто-то проверял район сканером.

X

Выдернув наушники, я упал на пол, проверив магазин «маузера». Взглянув на Бонни, стоявшую у окна — такую легкую мишень ничего не стоит подстрелить, — я сделал ей знак пригнуться, схватил за руку и потянул вниз, где безопаснее. Но она вырвалась, смеясь и качая головой:

— Они далеко. Сканируют кого-то другого. Не нас.

— Да я же слышал, они внизу…

— Внизу, но за две мили. Это ухо у меня настроено на ближнее расстояние, а правое работает в расширенном диапазоне. Провод я вставила в правое. Они слишком далеко, чтобы нас засечь.

Надо идти собирать арсенал перед неминуемой стычкой. Бонни так ничего и не поняла.

— Не существует такого понятия, как «слишком далеко», — сказал я.

— Диапазон сканирования — одна восьмая мили…

— Стандартный — да, но с апгрейдом — намного больше. По стандартам никто не работает.

До нее наконец дошло. Бонни попятилась от окна.

— Сколько?

— Для нас достаточно.