Грязное мамбо, или Потрошители

Гарольд, которому до смерти оставалось сорок два дня, естественно, этого не знал и был в тот день оживлен, как никогда. Командир экипажа, он гнал свой танк на полной скорости впереди головного отряда, не отрываясь от перископа и увлекая за собой остальных. Гарольд первым заметил странные точки на горизонте, и к тому времени, когда наши танки поднялись на гребень песчаной дюны, парень из Бронкса и его команда истребили два неприятельских батальона парой управляемых ракет и уже неслись к следующей сотне достоверно установленных потерь живой силы противника.

Мы веселились. Поднимали тосты. Распевали песни о нашем мужестве и мужской силе. Мы были викингами и грабили и пьянствовали.

Тиг вышел из палатки отлить. Я отправился следом.

— Охренительная победа! — помню, сказал я. И пока мочился, песок под ногами расступался, словно ускользая, — либо от ветра, либо от запаха виски.

— Хороший был день, — хлопнул меня по спине Тиг.

— Да мы же их в порошок стерли! У них минимум двести пятьдесят восемь убитыми!

— Забудь о цифрах. Утром проснулся, вечером лег, значит, день задался.

В последние месяцы я целиком проникся философией Тига.

* * *

Потом разговор свернул на родные города и тому подобные семьи, и когда я сказал Тигу, откуда родом, глаза сержанта сощурились в узкие щелочки. Я сразу понял — название ему знакомо. Это было более чем странно, поскольку даже жители соседних городков за три-четыре поселка от нашего никогда о нем не слышали.

— И Кашекиана знаешь? — спросил Тиг.

— Как же, Грег, Тилли, знаю, конечно.

И тогда сержант рассказал мне, как этот гнойный пидор погиб на самом деле.

Грег Кашекиан пришел в армию примерно таким же, как закончил старшую школу, — выдающимся козлом с большим самомнением, но теперь у него появились оружие и форма, а вместе с ними и новый способ козырнуть своими габаритами и силой. Как и я, он поступил в морскую пехоту и так же, одним из лучших, прошел тест на контузию. Большие черепа с маленькими мозгами в нашем городке встречались чаще, чем в среднем по стране; не иначе в воде у нас что-то этакое.

Тиг сказал, что с первого дня Грег очаровал остальных парней своего взвода убогим остроумием и буграми мышц. Все вдруг стали его записными приятелями, всегда готовыми послушать истории о матчах, в которых он победил, и девицах, которых трахнул, и Тигу пришлось потратить немало времени и сил, чтобы вернуть подчиненных на грешную землю к неотложным боевым задачам, выбив из головы мысли о футболе и бабах. Тигу с первого взгляда не понравился мой бывший сосед, хотя долг обязывал сержанта относиться к Кашекиану как к любому новобранцу.

Наш перс-американо выказал себя с наилучшей стороны еще и в роли танкиста-стрелка, способного определить цель на невероятном расстоянии. Курс боевой подготовки Грег Кашекиан закончил с самыми высокими оценками, которые когда-либо ставили рядовому на этой базе, и званием капрала в кармане — обещали присвоить сразу по окончании первого срока в Африке.

Если я правильно помню, мамаша Кашекиан получила сертификат о посмертном присвоении звания капрала своему сыну вместе с его пеплом.

— В Африке тогда было потише, — рассказывал мне Тиг тем вечером. — Они еще не применили биологическое оружие, а мы не забросали их зажигательными бомбами. В Найроби обстановка оставалась стабильной: ни одного настоящего боя — все больше маневры, иногда легкая разведка. Танки ползали по пустыне, но оружие было на предохранителях; за две недели мы не причинили противнику ни малейшего урона. Восемнадцать дней без единой стычки, неприятеля и в глаза не видно, и парни перевозбудились. Какой-то друг приятеля одного из сержантов-снабженцев втихаря провез порножурналы; Кашекиан вообразил себя Санта-Клаусом, скупил всю партию и раздарил друзьям.

Посреди ночи мы объявили учебную тревогу. Взвод повскакивал с коек и прыгнул в танки, чтобы в темпе ползти по песку на разведбазу, которая у нас была в двадцати километрах к югу от лагеря. Я сел в полугусеничный вездеход и сопровождал группу, наблюдая за ходом учений и делая записи для командира части, отдавшего приказ о ночной учебной тревоге.

На полпути я услышал этот звук. Поднял голову и увидел белый шлейф инверсионного следа, взрезавший воздух, как пирог, — из ближайшего танка высоко вылетело кресло управления. Я видел, как оно зависло в воздухе на долю секунды и сорвалось вниз, словно подстреленный на лету воробей, с размаху шмякнувшись на твердый песок — чертов парашют не раскрылся.

Я — газ в пол, выкрутил руль, через пять секунд подлетел к бесформенной металлической глыбе на песке, а в голове крутилось: танки, катапульты под сиденьями, механические неисправности, недели муторного дознания и объяснений в ходе неминуемого следствия, быть мне в бумажках по самые яйца… Но, подъехав, я увидел, что этот Богом проклятый урод Кашекиан, изломанный и окровавленный, сидит в искореженном кресле управления, штаны на щиколотках, трусы на коленях, в одной руке намертво зажат журнальчик типа «Мокрые киски», в другой — собственный хрен. Может, он и помер, но морда у сукина сына была счастливая.

Мораль: легендарные волосы на ладонях, ребята, могут оказаться самой пустяковой из ваших проблем.

Неофициальное расследование пришло к выводу, что Грег Кашекиан, университетский король, отец незаконнорожденного сына и американский патриот, использовал свои руки не по назначению и излишне резкий рывок при мастурбации со свистом послал его в небо навстречу судьбе. Официальное расследование, напротив, причиной несчастного случая назвало случайный отказ оборудования и проинформировало все заинтересованные стороны, что военные специалисты уже занимаются этой проблемой. Сообщение родственникам и знакомым, что их надежный, как скала, защитник оказался таким говном, дало бы пишу нежелательным толкам, поэтому дело уладилось и затихло быстро и хорошо.

Не могу сказать, что меня опечалила смерть Грега Кашекиана, но я не радуюсь его гибели или тому, как он умер. Поступать так означало бы не уважать всех служащих в вооруженных силах, и, несмотря на личную неприязнь к отдельному представителю ВС, я не стану стричь кувшинноголовых[16] под одну гребенку, лишь бы позлорадствовать по поводу перса, получившего повышение (правда, не такое, как надеялся).

По возвращении из Африки я сходил к нему на могилу и, увидев на надгробии поставленные кем-то банку вазелина и журнал «Мокрые киски», остро пожалел, что это сделал не я.

Кстати, о чтении: сегодня утром мне удалось тиснуть несколько книг из библиотеки, которые могут оказаться небесполезными в поисках второго обитателя гостиницы. «Отлов и выживание» Джеймса Маккуарри, которую я цапнул со стеллажа, отлично соответствовала теме: в названии сочетались две концепции, в настоящее время подчинившие мою жизнь. К сожалению, это произведение начала двадцатого века скорее тянуло на поваренную книгу белки, чем имело отношение к моей ситуации. В самом крайнем случае сойдет на закуску, если я когда-нибудь решусь развести огонь.

Еще у меня есть «Приключения швейцарской семьи Робинзонов». Это скорее развлекательное чтиво, не содержащее ценных для меня сведений, хотя, кажется, я помню один отрывок еще со школы.

Невероятно. Поразительно. И снова невероятно.

Час назад, когда я печатал последний абзац о семье Робинзонов, дистанционный датчик движения в моем заднем кармане завибрировал. Сначала я резко обернулся, решив, что какой-то бродячий пес проник в отель с Тайлер-стрит и приготовился попировать моей задницей, но тут же вспомнил, что означает это жужжание. Я вскочил на ноги и кинулся в коридор, по пути схватив «маузер» для обороны на расстоянии и удавку на случай рукопашной.

Припустив вверх по лестнице как можно тише, я перемахивал через три-четыре ступеньки. Поднявшись к пентхаусу, я уже задыхался — последние несколько месяцев наложили отпечаток на то, что когда-то было швейцарскими часами среди сердечно-сосудистых систем, — но мое прецизионное сердце по-прежнему функционировало, как обещали в рекламных буклетах. Я ступил на пол коридора верхнего этажа и взялся за ручку двери, ведущей в пентхаус, понимая, что с другой стороны может оказаться кто угодно — от садовой мыши до взвода спецов отдела по возврату биокредитов, явившихся, чтобы связать меня, вырвать сердце и отправить мои развороченные останки в ближайшую общую могилу для нищих. Внезапно я засомневался, вибрировал ли датчик вообще или мне показалось.

Выставив «маузер» вперед, я тронул кнопку предохранителя и с силой пнул дверь.

Из пяти моих жен четверо были болтушками — крупного калибра, на золотую медаль, все и каждая. Языки мели как метлы, когда обладательницы пребывали в хорошем настроении. Единственной молчуньей являлась моя третья бывшенькая, Мелинда; такой она и осталась до самого конца.

Не то чтобы болтовня не давала моим бракам рассыпаться, как хлебные крошки, но мне кажется, вербальный спарринг между мной и бывшими супругами добавлял немного перца в то, что иначе превратилось бы в пресный домашний уют. Я знаю, почти каждый брак заканчивается ворохом бумаг на развод, которые находишь в почтовом ящике, но начинались все мои союзы с пространных разговоров:

Бет: после секса — одного оплаченного и двух халявных.

Мэри-Эллен: после того как я тиснул ее сандвич с тунцом, а она влепила мне пощечину.

Мелинда: до того как я вломился в дом для престарелых, где она работала, и изъял «Джарвик-11» у ее любимой пациентки.

Кэрол: пока мы искали выход из горящего ресторана.

Венди: на кладбище, после похорон ее отца.

А теперь, раз уж зашла речь о великих разговорчивых женщинах в моей жизни, пора прибавить к списку еще одну.

Бонни: пока мы любовно держали друг друга на мушке.

IX

За стволом «маузера» я разглядел, что она стоит посреди сьюта, ноги на ширине плеч, правая рука вытянута вперед, левая поддерживает старый шестизарядный пистолет, стиснутый в пальцах, ствол идеально неподвижен. Тугой узел сияющих светлых волос на затылке окружает голову кудрявым ореолом, случайная прядь свисает на глаза, заставляя обладательницу то и дело отдувать ее, чтобы не мешала видеть. Поднятый воротник шерстяного коричневого жакета прикрывает длинную шею до линии подбородка — волевого, надо отдать должное. Удлиненное лицо с мягкими чертами и четкими скулами, странно знакомое, но, хоть убей, не знаю откуда. Синие джинсы обтягивают бедра и расширяются книзу.

— Вы в моей гостинице, — просто сказал я, делая шаг в комнату.

Она со щелчком взвела курок и сообщила:

— Уже четыре месяца. — Хотя голос был звучным и плавным, но показался мне чересчур резким. Неестественным. — А вы?

— Пять месяцев.

Я жил здесь около шестидесяти дней.

— Лжете.

— Вы тоже.

Мы по-прежнему держали друг друга на мушке. Моя рука, не привыкшая так долго целиться, начала уставать; трицепс мелко задрожал. Я не мог понять, как моей противнице удается держать свою машинку столь неподвижно.

Женщина смерила меня взглядом — не просто смерила, а обшарила, задержавшись в паху и на груди; с неожиданной для себя неловкостью я впервые понял, из-за чего возмущаются феминистки. Наконец ее взгляд остановился на моей шее. На татуировке. Нельзя не заметить, невозможно не узнать. Но если реакция большинства людей — это шок, страх, злость, она просто сказала:

— Похоже, ей много лет.

— Угадали.

— По-прежнему работаете?

— Там — уже нет.

Она кивнула:

— Я так и подумала.

Снова что-то странное прозвучало в ее голосе. Не в тоне, а в том, как она произносила слова. Отчетливо и правильно — даже слишком.

Выждав еще немного, я пошел по комнате, не отводя «маузера» и держа палец на крючке. С каждой секундой рука уставала все сильнее, и приходилось напрягать силы, чтобы держать пистолет ровно.

— Слушайте, — заговорил я. — Все это начинает утомлять…

— Если устали, можете опустить свой пистолет.

— И тогда?..

— Тогда я, наверное, застрелю вас, — сказала она. — А может, и нет.

Я поднял ствол выше и сообщил:

— Я здесь не для того, чтобы вас убивать.

— Какое облегчение.

Тринадцатью этажами ниже на углу улицы образовался затор, машины наперебой сигналили; жуткая какофония поднималась до пентхауса, обеспечивая сцене звуковой фон. Скорее всего авария, три машины столкнулись посреди дороги. Судя по сирене, к перекрестку пробивалась «скорая помощь».

— Много искорганов украли? — спросила она, сделав несколько шагов в моем направлении. Двигалась она уверенно, но странно жестко.

— В жизни не украл ни единого.

— Я почитала вашу рукопись, — сообщила она. «Джарвик» подпрыгнул и забился сильнее. Я-то надеялся, что она просто зашла в мою комнату, написала записку и вышла. Рыться в моих вещах! А еще приличная женщина! — Узнала, что вы здесь делаете и чем занимались раньше. Распинаетесь, выставляете себя этаким мучеником…

— Я просто описывал, как все произошло.

— Нет такого закона — писать мемуары, прежде чем сыграть в ящик, — произнесла она. При очередном ее шаге я отчетливо услышал знакомое похрустывание коленного сустава.

— Зато есть законы о нелегитимном владении оружием, где сказано, что сейчас мы стволы опустим.

Она надула полные губы и снова посмотрела на мой «маузер».

— Сначала вы.

Я кивнул.

— Если назоветесь.

— Бонни, — сказала она после паузы. — Надеюсь, это вас устроит?

Меня это устроило как нельзя лучше. Я опустил пистолет, в свою очередь представился, и мы продолжили общение.

Строго говоря, Бонни прожила в гостинице на Тайлер-стрит чуть меньше пяти месяцев, и пентхаус был лишь одним из ее убежищ за этот период. Впервые заглянув в отель, она нашла двухкомнатный номер на девятом этаже, почти не пострадавший от огня, как ей показалось, но однажды, вернувшись из булочной, Бонни увидела, что половину вещей в большой комнате придется откапывать из-под груды гипсовых обломков. Она переезжала из номера в номер на разных этажах, и ни один не обеспечивал ей достаточного уединения: комнаты оказывались слишком близко к улице, где выгорела наружная изоляция, раскаляясь днем, сильно остывая ночью и отлично пропуская малейшие звуки.

— Но здесь мне нравится, — сказала она мне, когда мы разобрались с оружием и уселись лицом друг к другу на пол пентхауса. Она опустилась изящно, но с какой-то привычной опаской, словно была сделана из тяжелого фарфора и боялась отколоть края. — Я могу шуметь, не опасаясь, что меня услышат прохожие или другие постояльцы… Ну, вы еще не самый худший вариант.

Бонни говорила в основном о себе, ухитряясь не открыть практически ничего личного, с беззаботной непринужденностью, привлекавшей меня в других женщинах моей жизни. Пустившись рассказывать, она не заботилась о паузах, не дожидалась моего ответа, не спрашивала, не надоела ли своей болтовней, не отключился ли я ненароком и интересно ли мне слушать. И все же она не просто чесала язык, общалась с явным удовольствием, и хотя виной тому скорее всего были месяцы невольной изоляции, это тем не менее льстило самолюбию.

Мы проговорили часа два о внешнем мире, о частых авариях на перекрестке внизу, о том, что отель разваливается на глазах, о фильмах, музыке, искусстве и друзьях — о чем угодно, лишь бы не о себе, а потом я извинился и пошел в работающий туалет. Вернувшись в пентхаус, я обнаружил, что Бонни исчезла.

У меня слабость к женщинам, которые исчезают. Чем больше они меня сторонятся, тем сильнее я хочу их возвращения и взволнован перспективой увидеть. Мой идеал — цыганка из бродячего цирка, без дома и роду-племени, которая обожает исчезать в бархатном ящике фокусника, дилетантски имитируя собственную смерть, и по меньшей мере трижды арестовывалась за подделку удостоверения личности, однако всякий раз каким-то чудом сбегала из тюрем строгого режима, куда ее сажали.

Наверное, можно поместить это описание в раздел частных объявлений, но, боюсь, столь идеальная женщина никогда не придет ко мне на свидание.

У Бет тоже была привычка исчезать, но тогда, по каким бы увеселениям она ни порхала, мое молодое воображение сразу рисовало фантастические картины. Если она упоминала в письме, что едет на уик-энд в Тихуану, я немедленно представлял ее на местном ослином шоу[17] — как она тянет к себе на эстраду десяток парней по сто песо за палку. Если она писала, что собирается навестить мамочку, у меня немедленно возникала уверенность, что «мамочка» — кодовое обозначение нового бойфренда, и несколько дней для меня Бет не болтала с подружками и не бегала по магазинам, а лежала ничком в кровати какого-нибудь незнакомца, который яростно брал ее сзади.

Я отправлял открытку за открыткой, простые маленькие послания с ясным подтекстом. Я хотел получать от нее больше писем, больше сведений, что угодно, лишь бы ее почерком и с ее подписью внизу. Я жаждал иметь весточки шесть, семь раз в день. Мечтал, чтобы в нашей части наняли второго курьера — справляться с ворохом писем, которые приходили бы мне от обожаемой жены. Я желал погрести почтовую службу США под двадцатифунтовой грудой корреспонденции. Если Бет целый день будет писать письма, рассуждал я, у нее не останется времени на секс.

На каждые десять выведенных мною букв я получал в ответ одну. Я увеличил пропорцию в два раза, затем в три, но чем чаще посылал открытки, тем меньше писала Бет. Смею заверить, что за шесть первых месяцев в пустыне я нацарапал и отослал около трехсот открыток и писем любимой женушке в Сан-Диего.

Получил восемнадцать.

Однажды вечером, в приступе бессильной ярости и язвительной ревности, подогретой парами виски, я настрочил то, что стало бы моей последней открыткой, даже будь у меня команда лучших адвокатов.

Дражайшая Бет,

если тебе по сердцу, что твой муж гниет в пустыне, пока его жена трахается с другими мужиками со всей Южной Калифорнии, пожалуйста, дай ему об этом знать, не затягивая, и он примет на себя тяжкий труд помочь тебе в твоем нелегком деле.