Тайное становится явным

Дуролом на посту, пускаться в прения – себе же в пассив, да и эскорт удалился метров на двадцать, ну выскочу я на открытое поле – такая взмыленная и раздерганная… Идущий последним обернулся – мол, чего шумим? – я шмыгнула за створку. Дверь сердито хлопнула, сработала задвижка.

Мамочки мои, неужто уйдут?.. Я побежала вдоль забора. Зеваки пялились на меня с возрастающим интересом. Кто-то лузгал семечки, кто-то курил. На стыке забора и торца багажной камеры щель – зазор в локоть шириной. Я припала к дыре. Эскорт свернул направо и уже исчезал за вереницей спаренных автотрапов, выстроенных перед фасадом вытянутого кирпичного строения. Насколько помню, в те края на посадку не ходят.

– Что там, справа? – я в отчаянии повернулась к пожилому дядьке-грузчику, невозмутимо жующему бутерброд.

– А тебе это с какого боку? – поинтересовался дядька с набитым ртом.

– Нужно, дядечка. Ну, пожалуйста…

Грузчик пожал плечами. Не спеша прочавкался, запил из бутылки без этикетки, поставил ее под забор и вытер руки о фартук.

– Спецполоса там, «красная дорожка». Большие люди летают. И самолеты ихние там отстаиваются. Не по твою это душу, дамочка.

– Шура! – я влетела на автостоянку. – Умоляю, не уезжай! Я скоро буду!

Шура, как ни странно, дремала. Приоткрыв один глаз, посмотрела на меня, как на занозу в мизинце.

– Через каждую минуту будешь прибегать – уеду. Иди, милочка, иди. Как сделаешь дела, возвращайся. Только не улетай никуда, договорились?

– Да… – я всхлипнула.

– А плакать, дорогуша, надо уметь, – назидательно заметила Шура. – Чтобы тушь не размазывать.

– Девушка… – отпихнув какого-то задохлика с чемоданом, я припала к окошку справочной службы. – Я вас очень прошу, девушка… Со спецполосы сегодня рейсы есть?

Румяная раздатчица информации – этакая перекормленная Аленка с длинной косой – не спеша зевнула.

– На вопросы, не относящиеся к работе службы, не отвечаем. Следующий!

– Нет, подождите, – я в страхе засучила ножонками. – Девушка, вы понимаете, это вопрос жизни и смерти. Если я не получу ответ, один хороший человек погибнет, и тогда его смерть будет на вашей совести… Ну, девушка, ведь у вас такие добрые глаза… Да девушка же…

«Добрые» глаза взирали на меня каменно и где-то даже со злорадством.

– Женщина, вы задерживаете очередь. Посмотрите, сколько позади вас людей, и у всех вопрос жизни и смерти. Отойдите от окошка!

– А она сама без очереди залезла! – пришел в себя и кинулся в бой отброшенный мною задохлик. – Здесь я стоял… Ух, проститутка… Мне до Нерюнгри, девушка, почему задержка?..

Я пустилась во все тяжкие. Не до этикета. Обозвав всех участников сцены козлами и подонками («фильтровать базар» уже не было моих сил), побежала к дежурному по аэровокзалу. Но и здесь получила равнодушный отлуп. Оплывшие жирком господа и дамы в форме и слушать ничего не хотели. Я приводила какие-то аргументы, говорила об изобилии своих личных связей в департаменте авиатранспорта, в руководстве города, плакала, умоляла. На меня смотрели в лучшем случае с жалостью. Все мое самообладание и твердая убежденность, что дела надо делать умеючи, окончательно испарились. Мысль о том, что Туманова увезут и следы его в очередной раз растворятся на просторах шестой части суши, повергала меня в какую-то клиническую истерику. Я просто не соображала. В конце концов им надоело мое поведение. Суровая особа в аэрофлотовском френче вызвала милиционера и приказала убрать с глаз долой это трепещущее, психованное создание. А если будет драться, добавила она, посадить в холодную. Широченный мент взял меня за локоть и вывел в зал. Разноголосый гул немного привел меня в чувство.

– Товарищ сержант, – сказала я, – у меня похитили лобимого человека. Люди с липовыми удостоверениями сотрудников безопасности ворвались в гостиницу и увезли его на джипе «Ленд Крузер», номер «123-КАР-54». Я ехала за ними… Сейчас он на спецполосе, они держат его насильно, в наручниках… Товарищ сержант, он ни в чем не виноват, я уже не знаю, куда обратиться, здесь все бездушны, всем наплевать… Я не прошу его освободить, это бесполезно. Я хочу знать, куда его повезут… Узнайте, вы же можете…

– Не положено, – пробасил сержант. – У вас, дамочка, с головой не в порядке. Если не хотите, чтобы вас забрали, ведите себя тихо. Или вообще уйдите из аэропорта.

Вот оно – воздаяние за мольбы и уговоры. Он подтолкнул меня к пустому сиденью в ряду занятых и чуть не силой бросил на облезлый дерматин.

– Сволочи, – сказала я. – Какие же вы все сволочи.

Тупое, парализованное состояние. Сержант ушел, мамашка с вундеркиндом – в очках и с книжкой, пару раз покосившись в мою сторону, пересела от греха подальше, и я осталась одна в мертвой зоне – вдруг ставшая удивительно равнодушной ко всему на свете. Совершать героические поступки я уже не могла. И жить не хотелось.

Минут десять я сидела вялой массой, отмечая краем глаза косые взгляды вундеркинда. А потом тревожная черная тень пролегла между нами: кто-то плюхнулся на соседнее сиденье.

– На спецполосе только один самолет, дамочка, – прогудел голос сержанта. – Ан-2, маломерка. Бортовой номер 98040. Машина не местных авиалиний, а откуда прилетела, диспетчер сам не знает. Приказали дать полосу, он дал, а кто такой – без понятия. Через пять минут тронется.

– Куда летит? – встрепенулась я. И куда подевалось мое вялое состояние?

– В Красноярск, ждет «добро» на взлет. Там у них накладка с рейсом на Нерюнгри, но вроде утрясли. «Тушка» уже взлетела, очередь за маломеркой…

Он не успел договорить. Я схватила его за уши, расцеловала в обе щеки – этот простоватый увалень растерялся и покраснел, а я побежала на второй этаж, в переговорный зал…

Иркутск долго не давали. Вернее, сам Иркутск-то дали, а вот с конторой под названием «МО РФ. Социологическая лаборатория» почему-то не соединилось. Я прыгала от нетерпения и бросала жетончики в ненасытную утробу. Наконец в трубке раздался голос координатора Зуева.

– Вовочка, радость моя! – возопила я. – Здравствуй, Вова! Это Люба Ушакова!

– Но ты же уволилась, – удивился координатор.

– Я? Уволилась? – поразилась я.

Зуев похмыкал.

– Ну да, ты. Старик был недоволен страшно. Ты не выполнила задание… м-м, редакции, Овсянников пропал, а на тебя пришло распоряжение – вычеркнуть из всех списков.

– Как! – завопила я. – Даже на зарплату?

– А на зарплату – в первую очередь.

Зуев, по понятным причинам, вел себя сдержанно. Мы болтали по открытой линии, а вести деловые переговоры в «прямом эфире» в наших кругах не больно-то поощрялось. Но я плевала с колокольни.

– Это ошибка, Вовочка. Испорченный телефон, понимаешь? Женское радио… Я продолжаю выполнять задание… мм… редакции. Ты даже не представляешь, какие завалы приходится разгребать… Прими вводную. И брось к чертям свои дела – мои важнее. Из Энска пять минут назад вылетел АН-2, бортовой номер 98040. Рейс не то чартерный, не то спецзаказ. Самое позднее через полтора часа он сядет в Красноярске. На городской аэродром или на другой – этого я не знаю. Срочно свяжись с «Бекасом» в Красноярске – пусть выяснит. Меня интересует человек среднего роста, широкоплечий, на вид 39–40 лет, волосы наполовину седые. Везут под охраной, в наручниках. У охраны – корки АНБ, но они не чекисты. Они плохие, Вовочка, ты понял? А ты – хороший мальчик. Так что выясни, пожалуйста, их дальнейший маршрут после посадки в Красноярске. Это очень важно, запомни. Я в тебя верю. Через два часа перезвоню.

– Через два часа я буду дома, – заворчал Зуев. – У меня рабочий день от звонка до звонка.

– В лоб получишь! – заорала я. – Это очень важно, Вовочка! Прекрати издеваться!

– Ладно, ладно, Любушка… – координатор недовольно засопел. – Выясним. Чем ты там вообще занимаешься?

– Письма пишу. Каутскому, – выпалила я, вздохнула с облегчением и повесила трубку.

Усталость навалилась – словно битый день долбилась в забое. Не выходя из кабинки, я обшарила карманы. Основная масса денег была в сумке, при мне находилась лишь какая-то мелочь, около двух тысяч. Как сказал бы англичанин, «ай эм шорт ов мани».

Я вышла из кабинки и направилась к стойке оператора. Когда же в этой стране сделают доступной для простых граждан сотовую связь?!

– Где можно позвонить в Прагу?

Операторша чуть не подавилась жвачкой. Изумленно обозрела меня с ног до взъерошенной макушки и укоризненно покачала головой – дескать, на звонки деньги есть, а на расческу нет.

– Там, – показала прямым, как штык, пальцем на дверь в соседний зал.

«Там» было и опрятнее и чище и народу никого. Я дозвонилась до колледжа в Шватлоу, на чистейшем чешском представилась секретарю четвертой советницей представительства Чехии в ООН и попросила позвать к телефону некоего Антуана Шмидта из восьмого класса, да побыстрее. А то евро, понимаешь, капают.

Естественно, Антошка был не прочь рвануть с урока. Но марку держал. Не прошло и трех минут, как он уже пыхтел в трубку и нарочито басом интересовался, какое, собственно, право имеет какая-то там советница при ООН отрывать его от жизненно важной сексологии.

– Здравствуй, родной, – выдохнула я. – Надеюсь, ты еще не профессор?

– Мамахен, ура! – возопил отпрыск. – Наконец-то ты вспомнила про свое единственное чадо! Или оно уже не единственное, а, мамахен, признайся?

Не знаю, как сам Антошка, но голос его взрослел с каждым прожитым полугодием. Наверное, так и надо. Это я затормозилась в своем развитии.

Я не успела и рта раскрыть, чтобы сказать, что с матерью так не разговаривают, как он затарахтел. Про то, как старый пердун пан Алеш на уроке биохимии огрел его указкой, как он познакомился с девушкой Ханкой (замечательное имя) – бабахнулись с ней на переменке лбами (ладно, если лбами), обоих отконвоировали к школьному терапевту, следствием чего стала новая возвышенная любовь и проснувшийся интерес к учебе; как он с ребятами «обул» казино в Корже-Златовице – трижды ставил на черное и трижды огребал все фишки («Четвертое поколение», – с тоской констатировала я); как он в июне траванулся лангустой в баре на Славовича – и Ханка две недели подбивала ему подушки и чесала подмышки; что у него кончаются маменькины (читай, мои) «филки» (тоже «шорт ов мани»), а дяди с маминой работы (Варягин и т. д.), несущие персональную ответственность за благосостояние ребенка, не спешат порадовать последнего досрочным финансированием – а выигрыш в казино он спустил на диетколу, от которой два дня болел животом и мучился жадностью; что его, в принципе, охраняют, но лучше бы этого не делали; что он безумно скучает, что устал от всей этой разноцветной сытости…

На фразе «разноцветная сытость» закончились мои карманные, а терпеть Антошкину болтовню в кредит автомат не собирался. Сработал зуммер. Я повесила трубку и спустилась вниз, уловив из разговора главное – наследник жив, здоров и находится в относительной безопасности. Только одного я не поняла: при чем здесь казино и на сколько вымахал мой отпрыск за полгода, если в пятнадцать лет его пускают в заведение, откуда и в двадцать надо гнать метлой?

С этой мыслью, временно затмившей мой разум, я и вышла на улицу. Где и впала в новое оцепенение. Посреди автостоянки при скоплении большого количества народа шла драка. Вернее, методичное избиение. Трое парней в кожаных куртках смертным боем лупили двух моих знакомцев – лысого и усатого, двумя часами ранее проводивших шмон в гостинице «Уют». Лысый уже отпал: он сидел на асфальте, истекая кровью, и как-то заторможенно, словно под гипнозом, ощупывал череп, превратившийся в крашеное пасхальное яичко. Усатый еще трепыхался. Но парни работали жестоко – двое кулаками, третий монтировкой. Получив очередную серию ударов в район поясницы и скользящий по затылку, усач не вытерпел – прикрывая руками голову, подволакивая ногу, бросился прочь. Но выскочившая из машины Шура поставила ему ловкую подножку – и гэбэшник загремел оземь, где и остался лежать, беззвучно дожидаясь «добивки».

– Ну, чего ты встала! – разоралась Шура, узрев меня, торчащую столбом на крыльце среди прочих курильщиков. – А ну живо в машину, мать твою в тьмутаракань!..

Спохватившись, я бросилась бежать. Втиснулась в салон с одной стороны, Шура – с другой. Что-то крикнув парням – те приветливо помахали, один даже послал воздушный поцелуй, – врубила зажигание и, ловко лавируя, выдернула «Хонду» с автостоянки. Еще двое с невыразительными лицами вынырнули откуда-то сбоку, пытались догнать. Но пеший конному не попутчик: быстро отстали. Мы вылетели на трассу и помчались на кольцевую развилку.

– Что случилсь, Шура? – опомнилась я. – Ты водительница или воительница?

Шура гневно и смачно выругалась, выставляя напоказ и не стесняясь, свою непосредственность.

– Откуда я знаю! Подошли двое засранцев, приказали вылезти из машины и топать за ними. Меня – знаменитую Шуру! Я кликнула Рудика Судаченко – он рядом болтался. Рудик – Леху Аксютина, Петьку Белолобика – ну и понеслась махаловка… Там твои клиенты, дорогуша?

– Мои, – вздохнула я. – Шура, я не знаю, как так получилось, прости ради бога… Они выследили меня – почему? – ума не приложу…

– Элементарно, – Шура залихватски сплюнула в окно. – Мы с тобой висели у них на хвосте. Где-то засекли слежку, стукнули по тылам. Прислали подмогу. Эх… – ударив по «гуделке», Шура пошла на крутой обгон плетущегося посреди полосы «москвичонка». – Ладно, милочка, не бери в голову, это я виновата – гнала в открытую, даже не пыталась спрятаться.

– Плохо это, Шура, плохо, – бубнила я. Подставила постороннюю женщину – совершенно по-хамски. – Теперь они до тебя доберутся. У них самые серьезные намерения. Нет, не женятся, Шура, они тебя убьют. Это такие кадры, не приведи бог…

– Ты за меня не психуй, – Шура хмурилась, было видно, как ей неприятно. – Такую, как я, не достанут. У меня друзей – туча, только заору – любому по шее настучат…

Тяжесть ситуации усугубилась еще пуще, когда мы «с боем взяли» город Обь и въехали в лесополосу, тянущуюся до Энска. Наверное, у врагов не было времени наряжаться в инспекторов ГАИ и демонстрировать актерские дарования. Люди из джипа обнаружили слежку, подвязали «городских», а те уж действовали по-военному прямолинейно. Из припаркованной у обочины иномарки выбежали двое – суровые, как самураи, – а сама иномарка стала сноровисто разворачиваться поперек дороги, совершенно игнорируя приближающийся с противоположной стороны грузовик. Двое открыли огонь…

– Пригнись! – заверещала Шура. Вывернула руль вправо и сгорбатилась за панелью. Я сползла на пол, но вместо того, чтобы зажмуриться, вытаращила глаза. Вытянула шею и стала свидетельницей исполненного драматизма второго акта. Водитель грузовика – «ЗиЛ-5301» с застекленной будкой – очевидно, посчитал, что иномарка совершает разворот, и не остановился, а лишь слегка сбросил скорость. Обнаружив, что иномарка стоит как вкопанная, он запоздало врезал по тормозам, но не рассчитал тормозного пути – пришлось срочно сворачивать вправо. Проскочив канаву водостока, «бычок» взмыл правыми колесами на гребень тянущейся вдоль дороги осыпи. Кабина вписалась в вираж, прошла влево, а будка оказалась менее устойчивой – попав на откос, стала падать. Удар впечатляющий – зазвенев стеклами, будка с надписью «Аварийная ЖКХ» придавила багажник иномарки, и капот последней взлетел в небо, будто лошадь, вставшая на дыбы. Кабина поползла за будкой…

А те двое продолжали палить, не позволяя Шуре толком вывернуть руль. Мы тряслись по своей стороне обочины – по канавам, по буграм. Но постепенно машина забирала влево, сокращая расстояние до дороги. Заднее стекло со звоном разлетелось. Что-то затрещало под капотом – словно киль корабля, напоровшийся на риф.

– Крыло! – завизжала Шура. – Ежкин свет, крыло расхерачила!

– Я заплачу! – верещала я. – Гони, Шура, гони!..

Трясясь, как подвода по проселочной дороге, мы кое-как взгромоздились на шоссе. Там Шура и утопила педаль до отказа в пол. Выписав пару кренделей, шуганув на обочину допотопный «Урал» с люлькой, «Хонда» выровняла курс и покатила по прямой. Я обернулась. Место происшествия стремительно удалялось. Из перевернутых машин выбирались люди – перепуганные, но не пострадавшие. Стрелки, прекратив пальбу, пристально смотрели нам вслед. А издалека, со стороны аэропорта, пронзительно сигналя, к месту аварии спешил рейсовый автобус.

– Шура, ты гений, – прошептала я, возвращаясь на сиденье…

В полукилометре от печально известного в городе поста ГАИ женщина притормозила и съехала в кусты.

– Аллес, подруга, давай прощаться. До могилы тебя не забуду.

Шуру нешуточно потряхивало. Она старалась казаться спокойной, но каждый вздох, каждая судорога выдавали ее с головой. Я сама понимала, что последняя сцена – перегиб.

– Шура, тебе надо что-то делать, – заметила я робко. – Номер твоей тачки они срисовали. Даже не знаю, что посоветовать.

– Ладно, выметайся, – Шура с плохо скрываемым отчаянием закусила губу. – Придумаем что-нибудь. Через пост я тебя не повезу, пойдешь пешком. Мне там тоже делать нечего – смотри, на что машина похожа.

– А куда ты?

– В кусты, куда же еще, дорогуша? В ста метрах – вон за той лужицей с камышами – видишь – проселочная на Лешиху. Тачку у ребят на станции спрячу – а там помозгуем, на что ее обменять.

– Возьми, Шура, спасибо тебе, – порывшись в сумке, я отдала ей две перетянутые резинками пачки долларов, тысячи полторы, и несколько тысяч «деревяшек». – На машину, конечно, не хватит, Шур, но в крайнем случае, добавишь…

Небрежно бросив рубли в бардачок, Шура уважительно помусолила валюту.

– Неплохо, милочка, неплохо… Ну что ж, совесть у тебя есть, а это немного утешает. Сама не знаю, почему. Ну ладно, выметайся, не задерживай. Счастья тебе.

Я не особо кочевряжилась.

Окольными «козьими» тропами – через деревеньку, через силосный «тауэр», минуя околицы садовых участков – передвигаясь при этом чуть не бегом, чтобы не нарваться на местный криминальный элемент, я обошла гаишников и напрямую вышла к Юго-Западному жилмассиву – однообразным облезлым коробкам, раскинувшимся на огромном пустыре. Отсюда можно было смело ловить такси. Через полчаса, приняв теплый душ (за умеренную плату) в новом чудо-туалете на Красном, сменив в какой-то китайской лавчонке белье, я уже сидела в парикмахерской и мучительно пыталась вспомнить, как будет по-научному «изготовитель париков».

Отчаявшись, спросила у мастера.

– Пастижер, – улыбчиво отозвалась добродушная тетушка со следами хронического недоедания на впалых щеках. – Но вам, женщина, ни к чему эти извращения. Вашим волосам требуется не накладка, а добрая расческа. Плюс небольшое подравнивание.

– В таком случае перекрасьте меня, – попросила я. – Во что-нибудь грязное и отталкивающее. Чтоб мужики не лезли.

– Неужто лезут? – ахнула тетушка.

– К сожалению, да, – вызывающе ответила я. – Целыми конторами.

У цирюльницы имелся на совести свой аналог клятвы Гиппократа, не позволяющий ей, как она выразилась, «губить то, что природой создано для любования». Поэтому особенно она меня не уродовала. Обкарнала лишнее, вздула челку, перекрасила в русый цвет, а напоследок провела какое-то модное мелирование, благодаря чему я стала бледно-рыжей стервой с продольными белыми полосами. Тигрицей какой-то.

Впрочем, в сочетании с черными очками и новой светло-коричневой джинсовкой получилась не самая худшая цветовая гамма. В начале шестого дама в очках и без оружия посетила Главпочтамт, уединилась в кабинке и по коду набрала Иркутск.

– Вовочка, – сказала я совершенно спокойным умирающим голосом, – крошка. Прошло очень много времени. Не говори мне, что ты ничего не узнал.

– Да нет, отчего же, забавная ты наша, – устало отозвался координатор Зуев. – Твой аэропланчик ровно час двадцать пребывал в воздухе. Сел на аэродромчике, находящемся под патронажем местного царька краевого масштаба – в Картышево. Это поселочек деревенского типа километрах в двадцати к югу от Красноярска. Аэродромчик новый, построен три года назад. Говорят, очень экономит время и нервы тамошним любителям полетать.

– Не останавливайся.

– На борту, помимо парня в наручниках, находился еще и груз под секретной литерой. Десятка полтора зеленых ящиков, похожих на цинки от патронов, но в несколько раз покрупнее. По прибытии груз был взят под охрану сотрудниками краевого Управления безопасности и складирован в местный ангар, а твоего парня под солидным конвоем перевезли в аэропорт Емельяново и погрузили на Як-40, приписанный к иркутскому авиаотряду УГА РФ. Через несколько минут он должен взлететь. А пока под парами.

– Остановить невозможно?

– И не думай, Любаша. У этих людей не липовые корки. Они действительно сотрудники безопасности. Девятое управление: организованная преступность и наркотики. Чтобы их остановить, нужны веские основания либо рота спецназа. А борт, между прочим, перевозит груз – так что сама понимаешь.