Тайное становится явным

Когда за ним закрылась дверь, я стянула с себя джинсы, сорочку и осталась в бюстгальтере и черных колготках. Взъерошила волосы и превратилась в опустившуюся проституированную особу, готовую на все. В душе заработала вода. Я стала молиться.

В дверь забарабанили.

Когда она открылась, полагаю, взору вторгшихся предстало нечто. Их мрачные рожи заметно повеселели. Один был молод и лыс, другой постарше и с усами.

– Чего? – прохрипела я.

– Брысь, – сказал усатый, небрежно предъявляя какие-то красные корочки. «О-е-е-й, – подумала я. – Если потребуют взаимности, я погорю».

Брысь так брысь. Я попятилась в комнату и юркнула в кровать. Натянула одеяло до ушей и принялась изображать неподдельный испуг (притворяться, впрочем, не пришлось). Двое обследовали засиженные мухами углы. Один подошел к окну, другой к санузлу, за дверью в который продолжала бежать вода. Минутку постоял, прислушиваясь, после чего обратился ко мне:

– Кто там?

Я приподняла двумя пальчиками валяющиеся на кровати трусы – как существенное вещественное доказательство.

Лысый нахмурился. А усатый потребовал:

– А подробнее?

Я вздохнула. Прижала к груди одеяло, другой рукой потянулась к ножке стула, на котором висел пиджак, потащила его на себя. Слава богу, внутри лежала мятая краснокожая паспортина. Усатый вырвал ее у меня из руки и подошел к двери. Приоткрыв на полдюйма, принялся сверять оригинал, занятый непривычным делом, с изображением. Шум не хотят поднимать, догадалась я. Убедившись в соответствии мужика и фотографии, усатый бросил документ на кровать и с надменностью гэбиста уставился на меня. Я соорудила мину дурочки, разве что язык не показала.

– Пошли отсюда, – коротко бросил лысый. – Прошмондовка…

Я обиженно вытянула губки – мол, какая я вам…

Усатый раздраженно сплюнул на пол. Оба вышли, хлопнув дверью.

Ага, любой может обидеть… Господи, ну почему же Туманову так не повезло?

Стоило подождать. Я сунула паспорт в пиджак и села на койку, подогнув ноги под попу. Тут и появился «любовничек» – сияющий, как хромированный унитаз. Мокрый, взъерошенный, сумка волоком (деньги, конечно, не нашел, иначе бросился бы душить, как Отелло Дездемону; они у меня на дне, в пакете с гигиеническими прокладками), и что самое ужасное – в полной боевой готовности. «Ружье» наперевес, глаза навыкат. Не дай бог, приснится…

– Полотенца нет, – объяснил он свой замызганный видок. Неглиже сидящей перед ним «прошмондовки» подействовало, как ветчина на кота: он двинулся в лобовую, широко щерясь. Я отклонилась, вытащила из-под попы ногу и поставила ее на пути Валентина. Споткнувшись, любитель халявы хряпнулся зубами о кровать.

– Ты что, падла?..

Я метнулась к сумке. Командировочный поднимался, держась за челюсть. Где же наше достоинство? Угасло достоинство – стало мельчать, похудело, скукожилось. Физиономия пошла пятнами.

– Ты что, падла? – повторил он. – Ты что вытворяешь, гадина? А ну ложись…

И мы туда же. Держа сумку за лямку, я стала размахивать ею над головой. Как пращой.

– Мужик, ну все, хватит, я пошутила. Ты извини, слышишь? Погорячилась я…

– Ах ты, гадина… погорячилась она…

Тут он совсем озверел. В принципе, это я виновата. Завела дядьку, а сама в кусты. Но мне ведь не объяснишь… Он расставил свои лапы и попытался меня сцапать, думал, я шуточки шучу. Я отпустила сумку. Кирпичей там не было, но две бутылки лимонада тоже оружие. Не зря меня в «Бастионе» учили всякой ерунде.

– Ой, больно, падла-а… – мужик схватился за голову. Я подтянула лямку.

– Еще хочешь?

– Да я тебя урою! – вякнул он и прибегнул к новому натиску. Неужто посчитал – бьет, значит любит?.. Этот дурачина не знал ни одного приема. Откуда? Вся жизнь по заведенному кругу: инверторы, бабы, бабы, инверторы… Я отпустила ему такую громкую затрещину, что сама испугалась: а вдруг из коридора услышат? Загремел стул. Мужик шлепнулся на кровать и вылупился на меня чуть ли не со страхом – вот это да, мол…

– Учти, у меня розовый пояс по тайцзицзюань, – предупредила я. – А это тебе не семь самураев. Так что замри, – быстренько оделась и подхватила сумку. Мужик не спускал с меня глаз, жалобно безмолвствовал. Чисто по-человечески его обида была понятна и правомочна.

Но как быть с моей обидой?

По коридору прошествовали несколько человек. Выждав время, я оттянула «собачку» и выглянула наружу. Процессия уже сворачивала на лестницу. Впереди шли двое. У одного в руке покачивалась наша папка – документы Воробьева. За ними еще двое тащили Туманова. Мир поплыл перед глазами… Опять они его куда-то тащат… Голова безвольно висит, ноги волоком по полу. Какой-то тип в косоворотке вынырнул навстречу, отшатнулся. Прижался к стеночке и испуганно проводил глазами.

Я закрыла дверь. Что делать-то? Делать-то что!!! Тоска звериная, притупившаяся от нечеловеческого напряжения, вновь вцепилась в сердце. Я пыталась сохранить самообладание. Что происходит? Напавшие забрали Туманова, документы и ушли. А раз ушли, значит, отчаялись меня найти. Посчитали, что я сиганула с пристройки и не разбилась. А кого они вообще искали? Кабы знали объект в лицо, замели бы меня как миленькую, и мужичонку в придачу. Но не замели. Позволили подурковать. Выходит, конкретных примет у них не было, а была лишь общая ориентировка. На что? На номер комнаты? На документы?

Командировочный тип вышел из шока и начал мудрено выражаться. Я очнулась. Малый не решался подойти. Продолжал сидеть посреди гостиничного раскардаша и очумело лупать зенками. Вот так и сиди, несчастный. Розовый пояс у меня (в крапинку). Убиваю на месте.

– Попроще выражовывайтесь, юноша, – пробормотала я. – И советую вам не искать защиты у закона. При малейшей попытке нажаловаться я объявляю вас насильником номер один, грубо посягнувшим на честь порядочной женщины. Двадцать лет лагерей. Я лапидарно выражаюсь? (Между прочим, суровая правда – родина знает. От пятнадцати до двадцати пяти. За попытку. Спасибо православному благочестию.)

– Чао, бамбина. Сорри, – я сделала ручкой.

Двупалый портье смотрел в окно и трясся от страха. Я не пошла через главный вход – это сверхнаглость. От лестницы на цыпочках свернула в задний коридор, прокралась через какую-то заброшенную коллекцию «поп-арта» (от бракованного ламината до свернутых лозунгов и дырявых чайников) и, расклинив ржавую щеколду, выбралась на улицу через черный ход. Заставляя себя не торопиться, дошла до Котовского и, обернувшись вокруг хлебной будки, повернула обратно. Встала неподалеку от пивного киоска, окруженного толпой, и стала отслеживать фасад гостиницы.

Туманова грузили в черный как смоль «воронок» марки «тойота». Двое стояли на стреме, еще трое (среди них мой знакомец с лысым черепом) – один внутри, двое снаружи – пристраивали его на заднее сиденье. Туманов еще не пришел в себя, он был в наручниках – бледный, как призрак, вялый, как кукла. Даже не подозревал, что с ним делается.

Завершив посадку, лысый череп достал мобильник и стал оживленно болтать. Остальные терпеливо ждали. Мозги на свежем воздухе заработали как новые. Зачем «Бастиону» нас брать? Да еще таким загадочным способом. По какой бы причине он нас ни отпустил, он сделал это вовсе не за тем, чтобы снова напрягаться и хватать. Варианта, как ни думай, два: либо мы ему не нужны, либо… нужны. Последние события наводят на мысль о втором. И визит к архивариусу не случаен, он непременно должен что-то значить. Туманов безоговорочно верил старику – это надо учитывать. Но Воробьев не может не быть связан с «Бастионом» – уж больно мощной информацией он владеет, чтобы оставаться простым гражданином. Пусть сам и невиновен, как овца, но к нему давно прощупаны дорожки. Либо через знакомых и коллег, либо через ту же экономку-компаньонку…

Стоп.

Я почувствовала озарение. Вот она, неувязка, о которой я не могла вспомнить вчера вечером! Она всплыла нежданно – боевым вертолетом, взметнувшимся над лесом… Стариком сыграли (мы вами горы свернем, Иван Михайлович…). И история с документами в пластиковой папочке (липовые или подлинные, пока не важно) – инициатива чужака, о чем старый человек может не подозревать. Да не может, а не подозревает! – не стал бы ради сомнительной идеи подставлять голову внучка… «У вас, Любовь Александровна, есть на Западе кое-какие связи, вы сможете ими воспользоваться и опубликовать документы», – сказал старик. Верно. Есть у меня связи. И опубликую, когда приспичит. И у других не спрошу. Но он об этом не может знать! По идее, он меня впервые видит и понятия не имеет, что за бабу приволок с собой Туманов! Вот оно как. Старика заранее настропалили на разговор и снабдили информацией о будущих собеседниках. Кто? Да вестимо кто – «Бастион». Не Орден же (тогда вообще несусветная дичь и полный мрак).

А зачем?

Хотелось бы мне это знать!

Лысый череп убрал мобильник и прыгнул в салон, машина тронулась. Проехала между мною и пивным киоском, мимо выцветшего прародителя всех реклам: «Храните деньги в Сберегательной банке» (в четвертом слове «и краткое» имело недавнее происхождение – ее намазали краской поверх «м»), не снижая скорости съехала с бордюра и повернула на Блюхера. Сработало позднее зажигание: я заметалась. Выбежала на проезжую часть и замахала руками. Дребезжащую «Шкоду» с прицепом занесло – прицеп протащило по трамвайным путям. Водитель постучал кулаком по лбу и поддал газу. Идущая за ним «Хонда»-коротышка вызывающе пролетарского цвета лихо подрулила к обочине. Я прыгнула в салон.

– Куда? – спросила женщина.

– За тем «вороном», – выдохнула я, ткнув пальцем в джип, застрявший на светофоре у студенческой «тошниловки».

– У-у, милочка, – протянула женщина и задумчиво постучала пальчиком по рулю.

– Я заплачу, – взмолилась я. – Сколько скажете, заплачу. Честное слово, надо. Они человека похитили…

Женщина выставилась на меня с неподдельным удивлением. Потом на мою прическу, приглаженную пятерней, на криво застегнутую сорочку под джинсовкой. Осуждающе качнула головой. Я ее знала – эту женщину. В девяностые она работала в бригаде калымщиков, занимающихся частным извозом по линии аэропорт – Энск. Не то бригадиром, не то просто так. Маленькая, миловидная, одетая в неизменный кожаный куртофанчик, она ночами напролет крутилась по аэропорту, созывая пассажиров. Набрав машину – отлаженную до винтика «шестерку», – неслась как угорелая, преодолевая трассу до города в считаные минуты. Веселая бабенка – яркая представительница так называемой «мягкой» мафии – крутилась, как заведенная, и, видимо, неплохо имела со своих извозов. Те ребята все неплохо имели. У них даже «служба безопасности» была – жестко отгоняющая от хлебного дела чужаков, желающих заработать. С приходом НПФ, скорее всего, бизнес стал сходить на нет. Пассажиропоток снижался, калымщиков прижали. Что происходило сейчас, я просто не знала. Но если отлаженную «шестерку» сменила неотлаженная коротышка, то можно сделать выводы.

– Ну, поехали, – умоляла я. – Ну, пожалуйста…

Женщина вздохнула:

– Ладно, поехали.

Джип уже проскочил светофор. Мы сорвались с места, проехали на желтый и пристроились ему в хвост.

– Спасибо, – вздохнула я с облегчением. – А я вас знаю, вас Шурой зовут. Вы пару раз возили меня году в девяносто пятом.

– Эка невидаль, – бабенка пренебрежительно пофыркала. – Шуру полгорода знало. На улицах здоровались… Слушай, – она бросила в мою сторону короткий взгляд. – Учти, мне неинтересно, зачем ты гонишься за этими гавриками, договорились? Ты платишь, я везу. И никаких проблем. Неприятности твои, не мои.

– Конечно, конечно, – закивала я. – Я ж не дура, понимаю…

Показалась площадь Маркса с вечно недостроенной гостиницей. Джип вильнул вправо, на кольцо. Шура с аптечной точностью вписалась между двумя колдобинами и свернула за ним.

– Что, милочка, сильно я изменилась? – она опять покосилась в мою сторону.

Манера езды – не сильно. А в остальном… Конечно. Год лихолетья идет за два. Женщинам – за пять. Шура сильно постарела. Миловидные глазки и курносый нос покрыли морщины. Кожа на шее одрябла, руки огрубели и даже на пальцах проступали синие прожилки. И сама она вроде как меньше стала.

– Не сильнее, чем я, – пробормотала я.

Шура задумалась над моим ответом. Я тоже погрузилась в раздумья. Дявольская задумка бывших коллег (бывших?) предстала в полной красе. С пренебрежением незначительных деталей. Потому и высиживали мы в застенке целую неделю, дабы позволить им провести начальный этап операции и подключить Воробьева с внучком. Их использовали вслепую, это ясно как день. Суть дела такова: «Бастион» подбрасывает Ордену документы о порочащих его союзника связях (правдивы или ложны документы – опять же не важно; Орден в любом случае зашевелится). Загребли не всех, кого могли. Двух или трех «сошек» в плане предстоящей операции оставили в покое, вот через эти каналы и распространили информацию о том, что некие субъекты повезут за кордон (зеленый коридор прилагается) некие секреты, представляющие для Ордена интерес. И в такое-то время в таком-то месте эта информация будет им передана. Субъектов, конечно, загребают, папочку тоже, и спустя незначительное время документы о коварных планах Японии и Китая уходят в верха. Субъектов не жалко, таково правило игры. Они ресурс исчерпали. Тем более ставки – головокружительные. Орден пытается использовать ситуацию в своих целях и налаживает контакты, которые будут тщательно отслеживаться (техника подобных дел знакома). Мелкие фигуры выводят на крупные, крупные на значимые, значимые – на ареопаг, и таким образом структура «пирамидального тополя» из мистической мглы обретает реальные очертания. Трудно, сомнительно, но «Бастиону» нужно работать, нужно что-то делать, чтобы не посадить страну, а главное, себя, в очередную выгребную яму. А мнения двух незначительных подсадных можно и не спрашивать. Зачем?

Джип удачно вписывался в «зеленую волну». Мы поспевали как могли. Мелькнула еще одна площадь, окраинный жилмассив, петля под железнодорожным мостом, известная в народе как Тещин язык. За постом ГАИ джип поддал газу и весело рванул на отрыв.

– Погнали наши городских, – прокомментировала Шура и тоже прибавила прыти. – В аэропорт едут твои гаврики, чуешь, милочка? Родная дорога.

Подобный вариант меня категорически не устраивал. На земле, пока между мной и Тумановым еще сохранялся слабый телепатический мостик, я могла попробовать отбить его. Могла отчебучить какой-нибудь номер в своей неподражаемой манере. Могла при оказии натравить на джип гаишников, братков или, на худой конец, просто отследить его финальную точку маршрута. В случае же поднятия Туманова в воздух все следы терялись. Наступал конец – драматичный и мучительный.

Но у складов, напротив здания, где некогда располагался известный в городе ковровый двор, «воронок» внезапно встал.

– Оп-па, – сказала Шура и, по инерции пролетев метров семьдесят, тоже остановилась, укрывшись за громоздким трейлером. В зеркальце было видно, как, постояв минуту-другую, внедорожник зашевелился, пропустил видавшую виды «Тойоту», летящую со скоростью торнадо, и въехал во двор складов.

– Шур, сдай, а? – попросила я.

Шура практически на месте развернула коротышку. Плавно проехалась вдоль обочины. Джип стоял у дощатого строения, уходящего в глубь территории.

– Останови, Шура…

Туманова выводили из машины. Сердце сдавило… Отчаяние – как воздух, наполняющий шар… Он пришел в себя и уже передвигался самостоятельно. Лица не видно – только низко наклоненная голова и тяжелая походка. Кто-то распахнул дверь. Четверо сопровождающих и сам Туманов исчезли в строении.

– Это и есть твой похищенный? – полюбопытствовала Шура.

– Да, – сказала я.

Она помолчала.

– И что будешь делать?

– Не знаю, – я почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. – Не знаю я, Шура…

– Хочешь, ментов кликнем? – в голосе женщины появилось неподдельное сочувствие.

– Нет, не хочу, Шура… Только хуже будет. У них корки гэбэшные…

– Ну ничего себе, – протянула Шура. – Ты что, подруга, белены объелась?

Я ничего не ответила. Прошло пять минут. Она посмотрела на часы.

– Останься со мной, – попросила я. – Куда тебе спешить? Я заплачу – внакладе не будешь.

Она пожала плечами и уставилась в окно. За бортом происходили перемены. Заморосил дождик. Набежали облака – когда успели? Ветер растрепал акацию у ограды, погнал по дороге лохмотья садовой пленки. Лобовое стекло стало покрываться налетом мелких капель. Я давно заметила, что у природы нет хорошей погоды. Каждая погода – источник раздражения. В сухость – пыль, в дождь – грязь, в жару – душегубка, дышать нечем. Зимой вообще холод собачий. Среднее терпимое между этими четырьмя – это три дня в году, в которые ты как назло болеешь, занята или умерла.

Через полчаса Туманова вывели, сунули в машину и повезли в аэропорт. Дождь не умолкал. Подкрались новые тучи, добавили воды: теперь он неистовствовал, хлестал, как из ведра, треща по асфальту сносимыми ветром очередями…

– Ты любишь его? – мрачно спросила Шура, привычно пристраиваясь внедорожнику в хвост.

– Безумно… – простонала я. – Душа наизнанку, Шура, как люблю… Пять лет его не видела, с ума сходила… Неделю пробыли вместе, и вот видишь, как обернулось…

– А он тебя?

– И он меня…

– Завидую я тебе, милочка, – вздохнула Шура. – Есть во имя чего обливаться слезами.

Неохраняемый переезд проскочили буквально под носом у старухи с косой. Маневровый толкал с цистернами. Не издавай локомотив тревожных сигналов, мы бы его даже не заметили.

– Стой, – всполошилась я.

– Успеем, – безмятежно сообщила Шура, утапливая педаль газа до упора. Позади заскрежетали тормоза – кто-то решил не рисковать… А мы, в лучших традициях русской езды, пронеслись под оглушающую сирену над головой.

Джип так и не смог оторваться. Ради пущей убедительности мы обогнали его и первыми влетели на стоянку аэропорта.

– Два года здесь не работаю, – процедила Шура. – Навара никакого, одни нервы. Мужики еще тащат помаленьку, а я, честно говоря, не могу. Не приучена по полдня на месте сидеть. Ишь ты, глянь – стервозина какая-то мое место заняла…

Она вклинила малютку между двумя «Ладами», едва не содрав с них дверные ручки, и красиво затормозила.

Джип, покачиваясь на рессорах, медленно въехал на площадь перед аэровокзалом. Но на стоянке не отметился, обогнул автобусный терминал и поплыл к одноэтажному строению на краю взлетного поля: сектору прибытия и получения багажа. Народа там было не много – до появления пассажиров с очередного рейса время оставалось.

– Мой тебе совет, сеструха, не волнуйся, – Шура сочувственно изучила мою трясущуюся физиономию. Положила руку мне на плечо. – И не егози. Все у тебя получится.

Я машинально кивнула. Хорошо ей говорить. Это не у нее зуб на зуб не попадает. И не ее бросает то в жар, то в холод.

– Подождешь меня, Шура? – я все же заволновалась. – Я не убегу, честное-пречестное… Вот тебе моя сумка, в ней деньги…

– Ой, иди уж, – отмахнулась водительница. – Чую, подруга, не отвертеться мне от тебя.

В тесном окружении мужиков с гранитными рожами Туманов вошел в створку ворот. Редкие зеваки глазели на них с праздным любопытством. На пятачке – ни мента, ни патруля, ни дружинника. К кому апеллировать?

Я подлетела к створке – не успела: она закрылась перед носом. Я толкнула плечом оцинкованную обшивку.

– Куда прешь! – разорался мужик в синем «фургоне» и с желтой повязкой на рукаве. – А ну осади, гражданочка! Не положено!