Чёрный занавес

Обняв Вирджинию за плечи и прикрывая всем своим телом, он отвел ее от двери. Словно пара неопытных танцоров, полуобнявшись, они метались в поисках несуществующего запасного выхода. Три шага к окнам на улицу — и рывок назад; три шага к окнам спальни, выходящим во двор, — и снова назад, пока до них не донеслось тяжелое и звучное шарканье подошв по цементному полу.

— Должен быть какой-то способ выбраться. Должен быть…

На лице у Фрэнка появилось страдальческое выражение, словно он уже оплакивал Вирджинию, но он не плакал.

Три шага в сторону кухни… На этот раз он не остановился, а всего лишь на миг задержался и продолжал идти: его осенило. Он быстро открыл деревянную заслонку, похожую на дверцу буфета и прикрывавшую проход к кухонному лифту.

— Ты, кажется, говорила, что у нашего и соседнего здания общий подвал. Я попробую вывести тебя через него.

Она прижала руки к груди, будто хотела то ли подбодрить его, то ли помолиться. Их жестикуляция напоминала диалог людей возле ревущего водопада.

Он вынул заслонку, благо она не была прибита, а свободно ходила на петлях.

— Я придержу канат, чтобы спуск не был таким быстрым.

Она пролезла, скрючившись, в узкое окошко шахты и уперлась головой в низкий потолок клети. Чтобы удержать клеть от быстрого спуска, Фрэнк намотал веревку на руку. Клеть раскачивалась. Вирджиния выглядела нелепо в рыжем меховом воротнике.

— Фрэнк, ты спустишься вслед за мной? Ты ведь не останешься?

— Сразу после того, как ты окажешься в подвале. Жди меня там.

Он не был уверен, что у него останется время для спуска. От входной двери отлетали щепки, было слышно, как скрипят гвозди, державшие дверные петли.

— Пригни голову, дорогая, чтобы не удариться о стенку шахты.

Блоки заскрипели, но Фрэнк продолжал травить канат, врезавшийся в руку. Лицо Вирджинии исчезло внизу, и все это выглядело как страшная пародия на погребение заживо. К счастью, шахта была неглубокой. Он как мог старался сделать спуск плавным и скоро услышал мягкий стук клети о пол. Просунул голову в отверстие и глянул вниз, опасаясь, что ей не удастся выбраться из тесной клети. В шахте стояла кромешная тьма, но натяжение веревки ослабло, и Фрэнк понял, что клеть освободилась. Он быстро ее поднял, неловко забрался в нее вперед ногами, держа руками канат, а отпустив его, камнем свалился вниз. Грохот выбитой двери слился с грохотом его падения. Клеть приземлилась, и Таунсенд, сжав зубы, едва сдержал стон от резкой боли в ушибленном бедре.

Вирджиния ждала, открыв входную дверцу лифта. Выбираясь на четвереньках из клети, Фрэнк едва не полетел головой вниз, ибо дно подвала находилось на два или три фута ниже платформы подъемника.

Таунсенд зажег спичку, чтобы найти дорогу в кромешной темноте. Стукнулся коленом о детскую коляску, которая откатилась от удара. Еще через мгновение он с размаху всадил носок ботинка в кучу угля, сваленного в углу, и больно ушиб пальцы.

С жутким чувством нереальности происходящего оба прислушивались к быстрым шагам у себя над головой. Шаги раздавались по всей квартире, то в одной комнате, то в другой. Тонкое перекрытие лишь слегка приглушало топот многих ног. Судя по шуму, в их квартире металось в поисках человек шесть, не меньше.

— Они вот-вот все поймут, — с горечью шептал Таунсенд. — Твоя постель еще не успела остыть. Они окажутся здесь через считанные минуты. Давай, милая, выбираться отсюда побыстрее.

— Что случилось, Фрэнк? Что происходит?

В тихом голосе Вирджинии звучали страх и недоумение.

Они отыскали пожарный выход в соседнее здание. К счастью, засов был с их стороны. Таунсенд открыл дверь. Прямо перед ними оказались цементные ступеньки лестницы, уходящей куда-то вбок. Сверху падал слабый свет одинокой лампочки. Они стали подниматься; Таунсенд шел впереди. Комната консьержа находилась в их доме, поэтому им не грозила случайная встреча с привратником. Оба здания имели общий подвал, одну топку, один паровой котел. Благодаря скупости застройщика, а может, и недостатку средств у них и появился реальный шанс спастись.

На самом верху лестницы путь преградила еще одна дверь. Фрэнк приоткрыл ее и прислушался, нет ли кого-либо в вестибюле или на площадках верхних этажей. Тишина. Преследователи сюда пока не добрались. Держась за руки, супруги двинулись дальше, словно два призрака, — мужчина без шляпы и воротничка и напуганная молодая женщина без чулок и в пальто с лисьим воротником.

У выхода из дома высоко на стене горела слабая дежурная лампочка. Фрэнк отпустил руку жены, подкрался к лампе, просунул пальцы в крупные ячейки защитной проволочной сетки и выкрутил лампочку из патрона. Они снова оказались в темноте. Ориентироваться можно было лишь по слабому свету, проникавшему с улицы через стекло над входной дверью. Взмахом руки он подозвал Вирджинию — она должна была увидеть его силуэт в слабом свете окошечка над дверью. Через несколько мгновений она оказалась рядом.

— Иди вперед. Так ты меньше рискуешь. Ведь тебя они никогда не видели. Не оборачивайся в сторону нашего подъезда и вообще не верти головой. Просто иди к углу дома, словно по делу.

Таунсенд, продолжая обнимать ее за плечи, открыл наружную дверь. Он вытянул шею и осмотрел пространство, отделявшее их от соседнего подъезда. Никакого движения, ничего вызывающего подозрение. Он слегка подтолкнул жену вперед и отпустил руки, как это делают родители, когда учат маленького ребенка ходить.

— Ну, вперед, дорогая. Помни, что я тебе сказал. Быстрее, дорога каждая минута.

Вирджиния не решилась возражать и лишь горестно вздохнула. Он остался один, а она негромко застучала каблучками по тротуару. Ее походка была неуверенной и боязливой — так обычно идут женщины, спешащие домой поздней ночью и без провожатого.

Фрэнк ждал за дверью сколько мог, потому что она подверглась бы большой опасности, если бы увидели, как он следует за ней по пятам. Наверное, она уже на полпути к перекрестку. Никто не шел за ней, не попытался остановить вопросом. Не раздалось ни оклика, не слышалось ни звука. Вот-вот преследователи смогут обнаружить, каким образом они бежали. Просто невероятно, что им до сих пор не удалось это обнаружить, — ведь иным путем из их квартиры не выберешься.

Он вздохнул перед решающим шагом, приоткрыл дверь и боком протиснулся в щель. Ему хватило секунды, чтобы окинуть взглядом противоположную сторону улицы с прямоугольными зданиями, слегка освещенными светом из окон его собственного жилища. Он двинулся за Вирджинией быстрым шагом. От страха, что вот-вот его остановят, он шел, напряженно и неестественно выпрямив спину, и едва сдерживался, чтобы не обернуться и не посмотреть назад. Однако на улице было так темно, что уже на расстоянии нескольких метров его бы никто не заметил и не узнал. Уличный фонарь, единственный до самого перекрестка, бросал тусклый свет на мостовую, оставляя тротуары во мгле.

Перед тем как свернуть за угол, Таунсенд, не выдержав, бросил взгляд назад. За спиной остался их дом, столь внезапно подвергшийся осаде и нападению. Даже отсюда Фрэнк видел на темном фасаде светящиеся окна их квартиры. Они были единственным признаком нарушенного в этот час покоя, если не считать проснувшихся от грохота соседей.

Таунсенд свернул за угол, и настоящее стало прошлым, а прошлое настоящим.

Неподалеку стояло такси без водителя, и там уже сидела Вирджиния. Светилась витрина ночной закусочной, где, видимо, коротал время шофер. Таунсенд подошел к машине со стороны мостовой, чтобы его не было видно из бара. Вирджиния жестом пригласила его сесть рядом. Дверца машины была открыта, но Фрэнк ее захлопнул.

— Нет, Вирджиния, я не поеду с тобой. Дорогая, уезжай из города, возвращайся к матери. Живи там, пока я сам не дам о себе знать. Лишь в таком случае, что бы со мной ни случилось, я буду уверен, что с тобой все в порядке. Они вряд ли будут искать тебя. Ведь ты — миссис Вирджиния Таунсенд, муж которой исчез три года назад, и ты его с тех пор не видела. Ради твоего же благополучия не пытайся разыскать меня. Придет день, и мы снова встретимся. И что бы ты ни услышала, чем бы все ни обернулось, надейся на лучшее, как всегда это делала.

— Фрэнк, позволь мне остаться с тобой! Я не трусиха и ничего не боюсь. Я же твоя жена! У нас семья!

Таунсенд высвободил руку, за которую Вирджиния ухватилась через открытое окно машины. Он был мягок, но непреклонен.

— Дорогая, если человек проваливается в люк канализации или падает в выгребную яму, он не потянет за собой того, кого любит. Давай пока попрощаемся, и сделай все, как я сказал.

Их губы встретились в крепком, почти яростном поцелуе. Слезы, катившиеся из-под ее ресниц, увлажнили щеку Фрэнка. С трудом он оторвался от жены.

— Я ухожу. Когда отойду на достаточное расстояние, посигналь водителю. Прощай, дорогая.

Он растворился в безликом мраке ночи, но душа его рвалась на части, и какая-то часть осталась с Вирджинией. Через несколько минут он услышал резкий сигнал клаксона. Звук, который все слышат по сотне раз в день и не обращают на него никакого внимания. Таунсенд никогда бы не подумал, что этот ничем не примечательный звук может так больно ранить.

Он оглянулся, но увидел лишь два габаритных огонька — это было все, что осталось от его брака.

Не потеряй он вот так жену, он, пожалуй, не осознал бы, насколько ее любит. Он снова оглянулся. Но теперь и габаритные огни машины исчезли из виду. Остался только он, ночь и его прошлое.

Таунсенд шел, переходя улицы на перекрестках строго по прямой, словно двигаясь по рельсам. Он почувствовал себя свободнее, когда пройденное расстояние внушило ему некоторое ощущение безопасности, пусть временное. Он достал было сигарету и, не останавливаясь, сунул в рот, но, подняв глаза, быстро ее выбросил, даже не попытавшись зажечь.

Навстречу ему вышагивал полицейский, медленно и внимательно оглядывающий улицу.

Только не выказать страха, не съежиться непроизвольно, когда придется проходить мимо этого случайного патрульного. Тот уже близко. Вот они поравнялись. Их взгляды встретились.

— Довольно прохладно, не так ли? — услышал Таунсенд собственный голос.

— Да, насквозь пробирает. Прямо скажем, не на шутку, — ответил полисмен, не останавливаясь.

Шаги удалялись. Но Фрэнк долго не мог избавиться от острого чувства опасности, которая была рядом, но, к счастью, миновала. Одна нечаянная неосторожность, слишком быстрый шаг или взгляд назад, и…

Он шел сквозь ночь, шел к ее завершению, и, когда небо посветлело, в голове у него медленно, но верно стал созревать план будущих действий. Раз он не чувствует себя в безопасности в настоящем, значит, надо вернуться в прошлое и выяснить, что ему грозит. Вернуться в прошлое, которое превратило его в то, чем он стал, и пусть оно либо даст Таунсенду свободу, либо окончательно его поглотит. Назад в прошлое — если только удастся туда попасть.

В прошлое можно проникнуть через узкую щель, что вроде тайной норки, через которую можно войти в заколдованный сад, как в его любимых детских сказках. И эта щель находится на Тиллари-стрит. Если он доберется до волшебной щели, то сможет ее раздвинуть, расширить до пределов целого мира. Его мира.

Тиллари-стрит. Тиллари-стрит. Часть карниза обвалилась и сбила его с ног, и прошлое стало настоящим на Тиллари-стрит.

Местонахождение улицы и она сама как таковая не помогут ему. Путь в прошлое лежит только через разум, через воспоминания, через разум и воспоминания других людей. Как луч маяка, прорезающий туман, воспоминания других людей позволят ему осветить самые темные закоулки своего разума.

Что обнаружит он на Тиллари-стрит? Не оказался ли он в тот злополучный день на этой улице случайно, просто по дороге из одного места в другое? Имела ли улица какое-то значение в его жизни тогда и как она приобрела решающее значение теперь? Может, он постоянно бывал там или где-то рядом, играла ли эта улица в прошлом какую-то роль в его каждодневных привычках? Есть лишь один способ это выяснить. Нужно отправиться туда и сделаться завсегдатаем тех мест, призраком из прошлого, пока улица не даст ответов на все вопросы.

Ночь заканчивалась. Стало светло, но еще сильнее похолодало. Ветер, такой же бездомный и одинокий, как он сам, продувал из конца в конец этот серый, подернутый туманом и еще не проснувшийся город. Таунсенд поднял воротник и направил стопы к Тиллари-стрит — к своему вчера.

Там должны найтись люди, которые его знали. Он будет прогуливаться по улице каждый день по часу; сначала по одной, потом по другой стороне. Он будет ходить и ходить, пока в чьих-нибудь глазах не сверкнет огонек узнавания, пока чей-нибудь голос не произнесет обращенное к нему приветствие, пока кто-нибудь не остановится, чтобы обменяться с ним несколькими словами.

Табличка в начале улицы была похожа на все другие таблички. Первый луч солнца брызнул из-за ступенчатой линии крыш и словно в нерешительности задрожал на синей эмали и белых буквах. «ТИЛЛАРИ-СТРИТ. Одностороннее движение».

Обратно, в заточение, из которого он выбрался. Человек, пытающийся найти свое другое, потерянное «я».

Глава 7

Первый день в прошлом

Комната казалась призраком давно минувших лет.

— Надолго собираетесь у нас остановиться? — спросил иссохший старик консьерж.

Если бы Таунсенд ответил на этот вопрос, консьерж узнал бы о Таунсенде больше его самого. Может быть, через час или два на его, Таунсенда, след кто-то выйдет. Может быть, пройдут дни, недели. Нет, пожалуй, о неделях говорить не приходится — он найдет где-нибудь поблизости работу, и у него появится возможность снять квартиру получше. Сейчас он располагал суммой чуть меньше девяти долларов, что были в кармане пиджака, который он надел, когда в дверь стали ломиться неизвестные.

— Это зависит от цены, — сказал он.

— За такую комнату можно заплатить всего четыре доллара.

Старик потер руки и доверительно подмигнул Таунсенду, чтобы не отпугнуть того высокой ценой.

— Четыре доллара — это много, — ответил Таунсенд и направился к двери.

— Да, на первый взгляд много. Но посмотрите: окна выходят на улицу. Кроме того, каждую неделю вы будете получать чистое постельное белье. К тому же есть водопровод. — Консьерж подошел к ржавому грязному крану, выступавшему прямо из стены, и с огромным трудом его отвернул. Трубы запели, а из носика вытекла тонкая струйка красно-коричневой жидкости. — Наверное, кто-то включил воду на нижних этажах.

Старик предусмотрительно завернул кран, но струя текла еще несколько секунд.

— Я готов платить два пятьдесят за такую комнату, — предложил Таунсенд, выходя.

— Годится, годится, — крикнул ему вслед старик.

Таунсенд вернулся, вытянул два банкнота из тоненькой пачки и, добавив к ним монету в пятьдесят центов, сунул деньги с недовольным видом в протянутую руку консьержа.

— Будьте добры, ключ.

У его нового хозяина перехватило дыхание от столь непомерных требований жильца.

— Ключ ему подавай! А еще что прикажете? — проворчал он, но вытащил из кармана связку, нашел нужный ключ и вставил его в замочную скважину.

Оставшись в одиночестве, Таунсенд подошел к немытому окну и стоял там, глядя вниз на проезжую часть Тиллари-стрит. Солнечный луч, проникший в комнатушку, нарисовал у него на рукаве золотой шеврон. Таков, значит, его новый мир. Он уже измерил шагами этот мир, который оказался не таким уж длинным: всего четыре квартала. Тиллари-стрит соединяла Монмут-стрит и Деграсс-стрит и больше никуда не вела.

Сверху он видел головы прохожих, и они напоминали ему больших муравьев, ползущих каждый своим путем, собирающихся в кучки у передвижных лотков-тележек, которые выстроились вдоль тротуара почти прямой линией. Машин на улице было мало, отчасти из-за лотков, отчасти из-за малой длины этой поперечной улицы. Случайные автомобили, непрерывно сигналя, двигались с черепашьей скоростью.

Ему, пожалуй, стоит немного отдохнуть, а потом можно снова отправиться на разведку. Прошлой ночью он почти не спал. Как давно это было. И как далеко. Таунсенд снял пиджак и повесил его на спинку стула. Потом прилег на кровать, чтобы немного расслабиться. Однако сам не заметил, как крики на улице, приглушенные оконными стеклами, стали тише, потом превратились в монотонный рокот и, наконец, в мягкий шелест. Он погрузился в сон. Свой первый сон в новой жизни.

Когда Таунсенд проснулся, было далеко за полдень. Он попытался отвернуть водопроводный кран в углу, и трубы привычно запели. Результат убедил его, что объяснение консьержа — «кто-то включил воду на нижних этажах» — приложимо к любому часу суток. Правда, через несколько минут в тонкой струйке воды стало меньше ржавчины и можно было умыться.

Выйдя из комнаты, он запер дверь — скорее по привычке, чем по каким-либо иным соображениям, — и тут же окунулся в запахи кухни, которые, видно, поднялись сюда с первого этажа еще в часы завтрака. Ароматы напомнили Фрэнку о том, как он голоден. Значит, даже призраки должны иногда питаться.

Спускаясь по лестнице, он обратил внимание на то, что показалось ему добрым предзнаменованием. Тяготившее его с прошлой ночи ощущение моральной вины исчезло. Если это «облегчение» рождено прошлым — хотя пока этого не могло быть, поскольку он еще не окунулся по-настоящему в прошлое, — то либо он действительно ни в чем не виноват, либо полностью лишен совести. В нем по-прежнему жило чувство настороженности, но теперь опасность скорее возбуждала его, нежели угнетала. Возможно, потому что с ним не было Вирджинии и не томило, как прежде, чувство ответственности за нее; теперь придется иметь дело только с собственной судьбой.

Таунсенд прошел квартал от своих меблированных комнат, которые находились на том конце улицы, что выходил на Деграсс-стрит, и нашел приличное, с его точки зрения, уличное кафе. Он мотивировал свой выбор большим количеством мусора в ведрах у дверей кухни. Если скапливается столько отходов к концу рабочего дня, значит, и оборот велик. В кафе почти не было людей. Народ на Тиллари-стрит не настолько состоятелен, чтобы перекусывать и во внеурочное время.

Взобравшись на высокий табурет у стойки, Таунсенд долго смотрел на затылок бармена и соображал: «Интересно, приходилось ли мне бывать здесь? Вспомнит ли он меня, если вглядится повнимательнее?»

Он снял шляпу, чтобы лучше было видно лицо. Вытянул шею на дюйм или два вперед, чтобы привлечь внимание бармена, когда тот отвернется от сверкающего никелем титана. Наконец их взгляды встретились, но ничего такого не произошло. Все свое внимание человек сосредоточил на кружке, куда наливал кипяток. Значит, подумал Таунсенд, он не был в свое время таким завсегдатаем этого заведения, чтобы его сразу узнали. Возможно, и заходил сюда, но всего раз-другой, а подобные посетители проходят перед барменом сотнями за день.

— Вы давно здесь работаете? — спросил он наконец у человека за стойкой.

— Пару недель, мистер, — ответил тот.

«Вот и упущен первый шанс», — с горечью подумал Таунсенд.

Перемешивая в кружке сероватый сахар, он обдумывал дальнейший план. Всякий раз в обычные обеденные часы он станет посещать новую забегаловку и обойдет их все в этом районе. Это не займет много времени, поскольку таких заведений на Тиллари-стрит всего четыре или пять. Он должен постараться, чтобы его узнал кто-нибудь из персонала или постоянных клиентов. Такова его первая задача.

Второй задачей станет поход по всем магазинам и лоткам, расположенным вдоль улицы, где под тем или иным предлогом он должен привлекать внимание продавцов. Можно, например, спросить о товаре, которого нет на витрине. Можно долго торговаться и в конце концов отказаться от покупки. Но в любом случае надо мозолить им глаза достаточно долго, чтобы понять, доводилось ему раньше бывать в этом месте или нет.

Однако обе задачи представлялись ему вторичными. Главную надежду он возлагал на то, что встретит знакомых в массе людей на улице. Ведь даже если он уловит искру узнавания в чьем-то взгляде в магазине или в закусочной, это вовсе не означает, что этому человеку известно о Таунсенде больше, чем о всех других. Просто видели его тут раз или два, но могут не знать ни его имени, ни места жительства, ни старых знакомых.

Нельзя, понятно, пренебрегать ни одной из возможностей, какой бы призрачный результат она ни сулила. Даже признаки самого поверхностного знакомства могут быть полезны в его положении, могут стать началом, некой точкой отсчета. Он перестанет пребывать в полном вакууме, как сейчас.

Таунсенд вышел на улицу, сдвинул шляпу на затылок и направился к Монмут-стрит, что находилась в трех кварталах от закусочной. Он шел очень медленно, словно в полусне, и потому любой — будь то мужчина, женщина или ребенок — без труда обгоняли его. У всякого, кто бросит на него взгляд и вдруг увидит в нем хорошего знакомого, будет достаточно времени, чтобы рассмотреть его получше.

Во всяком случае ему не приходилось прилагать много усилий, чтобы двигаться неспешно, как пришлось бы в другой части города, ибо, чтобы быстро идти по многолюдной Тиллари-стрит, надо было обладать поистине обезьяньей ловкостью. Покупатели и зеваки, толпившиеся у лотков на колесах, занимали большую часть отнюдь не широкого тротуара. Кроме того, там и тут собирались любители почесать языком, прохаживались бездельники-зазывалы у дверей, толкались покупатели, выходившие из магазинов и разглядывавшие покупки при дневном свете. Пешеходы шли по узкой полосе между этим людом и мостовой, но и здесь каждый лез куда заблагорассудится, усиливая общую сумятицу. Единственное, что отчасти примиряло с толчеей, так это невозмутимая незлобивость местных жителей по сравнению с обитателями верхнего города. Толчок локтем, отдавленная нога оставались незамеченными, не вызывали ни гневных восклицаний, ни свирепого взгляда. Так же вели себя провинившийся и пострадавший, если они менялись местами. Просьбой об извинении здесь обычно служил виноватый или понимающий взгляд.

Хотя Таунсенд не следил за временем, его прогулка вдоль трех кварталов заняла не меньше получаса. Оказавшись у Монмут-стрит, он пересек Тиллари-стрит и не спеша пошел обратно по другой стороне улицы.

Солнце начало клониться к закату, небо приобрело багровый оттенок. В непрерывной череде лотков там и тут стали появляться зияющие пустоты — это покидали свои места либо самые удачливые торговцы, распродавшие товар без остатка, либо самые нетерпеливые, потерявшие надежду на успех. Из окон верхних этажей высовывались женщины и громогласно звали домой детей, шнырявших в толпе народа. Их зов как по волшебству достигал именно тех ушей, которым предназначался, и вызывал если не мгновенное повиновение, то хотя бы ответные не менее громкие вопли.

Когда Таунсенд вновь оказался возле Деграсс-стрит, толпа на улице заметно поредела, хотя людей было еще более чем достаточно. Этот перекресток, казалось, не пустовал ни днем ни ночью. Он снова перешел на другую сторону, которую, после уплаты двух с половиной долларов за комнату, называл своей. Выбрал место и решил попытать судьбу, замерев в неподвижности.

От непривычно медленной ходьбы гудели ноги в запыленных ботинках — такая прогулка изматывала больше, чем быстрый и энергичный шаг. Прогуливаясь, он поймал на себе несколько удивленных взглядов, но они явно не требовали ответа; по всей видимости, обращала на себя внимание необычная для этих мест манера одеваться. Даже после перипетий прошлой ночи он выделялся в окружавшей его толпе, хотя ни покрой костюма, ни материал не отличались оригинальностью. Надо было попытаться исправить положение. Фрэнк стоял и приглядывался к снующим взад и вперед мужчинам, стараясь выявить типичные черты их внешнего облика. Различия заключались в мелочах, но в совокупности эти мелочи сильно меняли внешность. Фрэнк расстегнул пиджак, сдвинул узел галстука и чуть выпустил сорочку из-под пояса. Правда, костюм выглядел слишком свежим, но ничего, день-другой — и все будет «в порядке».

Стемнело, и на Тиллари-стрит стали зажигаться огни. Большинство окон испускало бледный зеленоватый свет газовых ламп, зато в витринах магазинов не было недостатка в больших ярких фонарях, которые размещались на уровне пола, шипели и трещали, как разозленные драконы. Кое-кто из упрямых лоточников, намеренных торговать до ночи, зажег керосиновые лампы. Улицу озарила едва ли не праздничная иллюминация. На первый, не слишком внимательный взгляд все, казалось, искрится весельем.

Таунсенд решил еще немного подождать, в надежде, что вечернее время принесет больше удачи, чем светлый день. Он стоял, словно нищий, пытаясь выпросить милостыню у своей памяти. Но пелена, окутывавшая прошлое, делалась от этого еще гуще.

Наконец он повернулся и пошел к дому, поднялся по лестнице к своей комнате и поднял занавеску на окне. Хотя комната находилась высоко над землей, огни улицы бросили на потолок и верхнюю часть стены светлый прямоугольник. Фрэнк долго сидел на краю кровати. Мужество внезапно его покинуло, и он в бессилии опустил голову на руки. Темная согбенная фигура. Ни дать ни взять кадр из сентиментальной мелодрамы.

Впрочем, он скоро справился с отчаянием и запретил себе поддаваться слабости. Черт побери, нелегко в тридцать два года начинать жизнь заново, особенно если она уже была отмечена роком до рождения, а конец наступит без дополнительного объявления.

Отсвет на потолке внезапно исчез; ночь наконец осилила уличную торговлю. Можно было бы зажечь газовый рожок, но тут ничто не тешило взора и свет не доставил бы радости.

Он снял ботинки, лег и натянул на себя нечто напоминающее грубую мешковину. Тиллари-стрит погрузилась в сон, погасла, как картинка волшебного фонаря.